12. Кризис фортунатовской системы в морфологических теориях М. Н. Петерсона

Ученики учеников Ф. Ф. Фортунатова продолжали приспособлять грамматичес­кую систему современного русского языка к тем формальным рамкам, в которые по­местил Ф. Ф. Фортунатов индоевропейский праязык.

1 М. Н, Петерсо н, Русский язык, Пособие для преподавателей, Гиз, 1925, стр. 23—24. Бук­ вальное повторение см. в книге «Современный русский язык», М. , 1929, стр. 27—28.

2 М. Н. П е т е р с о н, Введение в языковедение, М. , 1930, гл. VI.

! «Введение в языковедение», гл. VIII. Ср. «Русский язык», стр. 27—28, «Современный русский язык», 32.

4 «Введение в языковедение», гл. VIII, § 167.

5 М. Н. П е т е р с о н, Очерк синтаксиса русского языка, Гиз, 1923, стр. 10—11.

формы словоизменения «другого» или «второго рода»1, не выражающие отношений между словами, а означающие только отношения к моменту речи или к «мыслимо-сти действия», т.

Однако было бы наивно заключать, что и формы словоизменения первого рода у Петерсона функционируют, объединяясь в структуре форм одного и того же слова на основе социально-языкового сознания и речевого опыта коллектива. Напротив, в грамматических трудах Петерсона все формы словоизменения выступают как про­дукт «чистой» грамматической абстракции лингвиста3. Например, мн. ч. книги в тео­рии Петерсона — «новое слово» по сравнению с словом книга (так как форма числа в существительных относится к формам словообразования). Формы белые или боль­ные будут или «новыми словами» по отношению к словам белый и больной (если — это имена существительные) или формами словоизменения от при­лагательных белый и больной (т. е. формами одного и того же слова). Слово многие (так как ведь формы многий, многая, неупотребительны) вообще не будет ничем, не будет относиться ни к какой категории: мешает отсутст­вие формы рода. В связи с этим оказывается, что в группе слов, выделенных по формам рода в особую категорию, для множ. ч. отсутствует сама эта форма рода (например старые, ходили, рады)4.

' «Русский язык», 46, стр. 50: «Слова с формами словоизменения второго рода». 1 «Русский язык», 50; «Современный русский язык», 54.

3 Односторонний лингвистический схематизм классификационных делений нисколько не противо­ речит признанию самих форм словоизменения явлением социальным. Ср. у М. Н. Петерсона, Вве­ дение в языковедение, § 160. Всё дело в понимании их структурно-языковой роли.

4 Выделив в книге «Русский язык» в особую группу «слова, имеющие форму рода», Петерсон затем в примечании делил их на две группы: «а) слова, имеющие только форму рода», «б) слова, имеющие форму рода и падежа» (29). Тем пикантнее звучала оговорка (на стр. 40), что родовые слова «во множ. ч. р о д а не имеют». «Но, — прибавлял Петерсон, — термины всегда условны и для них не обязательно отражать все свойства обозначаемого явления, поэтому вполне можно пользоваться терми­ ном родовые с л о в а». Но ведь выделение слов по форме рода в особую категорию для Петер­ сона — вопрос не одной терминологии. Отсюда получается разрыв: для родовых слов в ед. ч. основной признак — форма рода, во множ. — форма числа. Следовательно, «эти слова надо было бы называть не только родовыми, но и числовыми» (40). Поэтому в «Современном русском языке» всюду дополнительно фигурирует в родовых словах и форма числа. Однако тогда остаётся уже совсем непо­ нятным, почему же не включена в круг структурных признаков этой категории и форма падежа. Очевид­ но только для того, чтобы втиснуть в одну категорию не только добрый — неприятельский, но и рад и формы прошедшего времени глаголов — знал, знала, знало. С другой стороны, почему бы вообще не создать особый разряд числовых слов в отличие от разных категорий бесчисловых и одночисловых слов (например, существительных singularia tantum, местоимения я, ты и т. п. ). Необходимость отметить, что категория родовых слов впервые и с гораздо более веской аргумен­ тацией тоже морфологического характера была выдвинута в начале XIX в.

676

воизменения первого р'ОДа, рассматриваемые независимо от семантической структу­ры слов, становятся единственным критерием морфологической классификации «звуков речи, имеющих значения». Понятие слова, как ясно из всего предыдуще­го изложения, совершенно неприменимо к тем морфологическим единствам, которые распределяются и сортируются Петерсоном по рубрикам разных форм сло­воизменения (1) падежные слова; 2) родовые слова; 3) личные слова) с сохранением всего остального на складе «слов без форм словоизменения». Вот почему Петерсон настаивает на необходимости класть в основу морфологической классификации слов не систему существенных грамматических признаков, но только «один при­знак, одни какие-нибудь формы слов»1. Естественно, что создаваемая таким образом классификация «форм», в силу её абстрактно-грамматического схематизма и непол­ноты, является вполне оторванной от живых смысловых соотношений между дейст­вительными категориями слов современного русского языка. Достаточно указать хо­тя бы на категорию «родовых слов», в которой Петерсоном объединяются с имена­ми прилагательными слова типа рад, горазд, должен и т. п. и формы прошедшего времени глагола {любил, любила, любило)1. Ещё более хаотична и нелогична не только для непосредственного социально-языкового сознания, но даже и для грамматически искушённой лингвистической мысли категория слов без форм слово­изменения: только, везде, понять, лечь, нет, да, боясь, наскуча, чтобы, пальто, кенгуру, увы, ой, и, на, и т.

Между тем, в теории, а иногда и на практике, проф. Петерсону не чуждо стрем­ление изучать форму в единстве звука и значения, во всём многообразии её функционирования . Больше того: Петерсон, хотя и полагает, что русский язык «довольно близко стоит» к индоевропейскому праязыку6, однако признаёт, что между ними уже «замечаются немалые различия: 1) В способах образования форм

1 «Введение в языковедение», гл. VIII, § 168. Ср. также статью «К вопросу о построении синтаксиса» («Родной язык в школе» № 8, 1925, стр. 77, 82): «Формальная грамматика требует, чтобы классы слов (час­ ти речи) выделялись непременно по формальным признакам и каждый раз по какому-нибудь одному».

2 Пренебрежение ко всем другим признакам, объединяющим формы слова, сказывается в таком рассуждении Петерсона о глаголе: «Словообразовательную группу слов, называемую глаголом, объеди­ няет не только то, что эти слова имеют форму залога и вида, а также то, что они соединяются с одинако­ выми падежными формами (без предлогов и с предлогами) и с наречиями, например: читаю книгу, чи­ тая книгу. . . (но, например, чтение книги, читатель книги»)» («Русский язык», 56; «Современный рус­ ский язык», 60). Спрашивается, почему бы не признать глагол живой категорией современного грамма­ тического мышления? Мешает схема, вычерченная на основе «форм словоизменения».

1 «Введение в языковедение», § 168—170, «Русский язык», стр. 29—30; «Современный русский язык», 1894, стр. 33—34.

4 J. R i e s, Was ist Syntax? Marburg, 1894, стр. 90; Zur Wortgruppenlehre, Prag, 1928, примечание 59, стр. 144.

' «Введение в языковедение», задания 7 и 8, гл. VIII, § 160—163; «Русский язык», стр. 27—29; «Со­временный русский язык», стр. 29—30. Ср. также «Очерк синтаксиса русского языка», гл. IV: «Форма и функция», стр. 33—37.

' «Введение в языковедение», задания 11 и 12, гл. XII, § 214.

677

отсутствует повторение основы. 2) Отношения между словами в большой ещё степе­ни выражаются формами словоизменения, но уже не в малой степени несамостоя­тельными словами (предложные конструкции): в нём уже есть элементы аналитичес­кого языка, хотя он ещё в большой мере сохраняет свой синтетический характер». Но это понимание традиционного, а иногда даже пережиточного характера элемен­тов синтетического строя в современном русском языке и это указание на рост зна­чения аналитических форм и связанных с ними беззвучных грамматических средств (вроде порядка слов, пауз) в системе русской речи не побудили Петерсона к корен­ному пересмотру фортунатовской системы, сложившейся на почве изучения «обще­го индоевропейского праязыка»1. А, между тем, Петерсон в число своих лингвисти­ческих путеводителей включает вместе с Фортунатовым и де Соссюра, который в своём «Курсе общей лингвистики» учил: «В языке, как и во всякой семиологичес-кой системе, то, чем знак отличается, и есть всё то, что его составляет. Различие соз­даёт отличительное свойство, оно же создаёт значимость (valeur) и единицу (unite)» (]20). «Значимость целого (слова) определяется его частями, значимость частей — их местом в целом; вот почему синтагматическое отношение части к целому столь же важно, как и взаимоотношение частей» (125). «Взаимопроникновение морфоло­гии, синтаксиса и лексикологии объясняется по существу тожественным характером всех синхронических фактов» (131). «Ассоциирование двух форм — это не только осознание того, что они представляют нечто общее, — это также различение харак­тера отношений, управляющих данными ассоциациями. . . Можно сказать, что сумма сознательных и методичных классификаций. . . должна совпадать с суммой взаимо­действующих в речи ассоциаций, будь они сознательны или нет. При помощи этих ассоциаций и фиксируются в нашем уме группы родственных слов». . . между про­чим, и «понятие частей речи» (132). «Материальная единица существует лишь в ме­ру своего смысла, в меру той функции, которою она облечена» (133).

Но самое поразительное в грамматической системе Петерсона — это совмеще­ние и столкновение в ней узко-формальной однопризнаковой классификации слов с логической пестротой деления слов по значению внутри одной и той же категории. Здесь свойственная всей фортунатовской школе недифференцированность термина значение приводит лингвиста ко многим печальным заблуждениям. Например, по мнению Петерсона, «падежные слова означают: 1) предметы; 2) качество в отвле­чении от предмета; 3) такое же действие; 4) состояние; 5) количество; 6) предмет в отношении к речи; 7) вопросительные слова (!); 8) относительные слова (!) (кто, что); 9) временные понятия (осень, зима, год, день)»2. Увидеть какую-нибудь внут­реннюю логику в этом делении трудно. Набор общих лексико-грамматических поня­тий, которые можно в каком-нибудь отношении сопоставить с падежными словами, можно продолжить до бесконечности. Например, 10) местные понятия (площадь, улица, район, округ и т. п. ); 11) понятия причины (причина, основание, мотив и т. п. ); 12) понятия цели (цель, задача, установка и т. п. ); 13) связь (единство, соче­тание, объединение и т. п. ); 14) противоположность (контраст, антитеза и т. п. ) и мн. др. Но весь этот ряд понятий, случайно подобранных, никогда не может исчер­пать всего состава грамматической категории. Само собою разумеется, что такие классификации слов по «значению» лишены для фамматики (и для семантики тоже) всякого значения. Точно так же и перечень значений «родовых слов» у Петерсона можно дополнить многочисленными рубликами вроде: происхождение (дворянский, крестьянский и т. п. ), принадлежность, отношение

1 При таком отношении к грамматическому строю современного русского языка, как строю «сме­ шанному», аналитико-синтетическому, резко изменяются объём и содержание грамматических катего­ рий. Например, категория лица «оформляется» не только синтетическими приёмами (вижу, видишь, ви­ дит, видим и т. п. ), но и аналитическими грамматическими средствами (я видел, ты видел и т. п. ). Од­ нако эта смешанная структура категории вовсе не требует распыления «личных» слов по разным клас­ сам; напротив, решительно противодействует такой внеисторической сортировке слов.

2 «Современный русский язык», стр. 34; «Русский язык», стр. 30—31.

678

к какому-нибудь материалу (кирпичный, медный, чугунный и т. п. ), свойственность кому-нибудь (оптимический, ригористский и т. п. ), цвет (белый, чёрный и т. п. ) и мн. др. Так образуется у Петерсона ничем не заполненная пропасть между бессодержательностью грамматической категории в целом и узким предметно-логическим значением маленьких групп слов, бессис­темно и случайно подобранных и оторванных от этой категории'.