Глава III ВОПРОСЫ ЭТНИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ДНЕПРОВСКОГО ЛЕВОБЕРЕЖЬЯ В СЕРЕДИНЕ И ТРЕТЬЕЙ ЧЕТВЕРТИ I ТЫС. Н. Э.

Этническая атрибуция культур Днепровского Левобережья ранее VIII в. вызывает особенно много споров. Мнения разделились, причем подчас они не просто противоречат, а исключают друг друга, базируясь не столько на анализе фактического материала, сколько на гипотезах.

Иное понимание хода исторического процесса отстаивают сторонники позднего появления славян в Поднепровье. Они считают, что в этом процессе имели место по крайней мере два разрыва, связанных с этническими сдвигами: один, наступивший в конце IV—начале V в.

Объективная причина расхождений заключается в отрывочности известных нам источников того времени, как письменных, так и археологических.

На конец IV—VII в. в Восточной Европе приходится новая волна «великого переселения народов», поднятая гуннским нашествием. В круго- ^[232] верть событий были вовлечены и славяне. О передвижениях последних в V—VII вв. мы знаем очень немногое. Письменные известия этого времени о славянах довольно скудны и к тому же касаются не всего славянского мира, а в основном тех славян, которые в середине VI в. обосновались на северном берегу Дуная по соседству с Византией, создав для нее угрозу. Кроме того, сведения, сообщаемые византийскими историками, подчас неконкретны и не позволяют до конца понять, когда именно распалось единство «венедов», или «споров», и началось их расселение, как оно проходило и какие именно земли были заселены ими в V—VII вв., а также мн. др. Все это, однако, не умаляет ценности письменных источников, бесспорных свидетельств ранней истории славян, но и о широких возможностях, предоставляемых ими, говорить не приходится.

Для суждений об этногеографии Северного Причерноморья, расселении славян в VI—VII вв. исходными стали сведения, сообщаемые Прокопием Кесарийским и Иорданом.^{[233] [234] [235] Славяне выступают в них под именами антов и склавинов. Иорданом упомянуты также венеды. Он и Прокопий вполне определенно говорят об этническом единстве склавинов и антов^ что подтверждает и «Стратегикон» Маврикия (или Псевдо-Маврикия).}

Существует мнение, что Прокопий, будучи плохо осведомленным о Северном Причерноморье, не был точен, поместив антов «к северу от утигуров».¹ Как полагают Е. Ч. Скржинская и И. И. Ляпушкин, Прокопий при описании этой части «окружности Понта» смотрит на поселившиеся здесь племена с юго-востока, а раз так, то земли «за Доном, в нижнем течении поворачивающим почти на запад», и находятся «к северу от утигуров».^[236] Такое толкование, как бы устраняющее противоречие между свидетельствами Иордана и Прокопия, кажется правомерным, но оно не единственно возможное и является все же лишь умозрительным. Его нельзя признать безоговорочно еще и потому, что, по Прокопию, к северу от утигуров жили не просто анты, а «бесчисленные» их племена. Следовательно, можно предполагать широкое расселение антов, для которых Днепр не был непреодолимой преградой.

В суждениях И. И. Ляпушкина о позднем заселении славянами лесостепного Левобережья главное — все же не объяснение расхождения между Иорданом и Прокопием. Важнее был для него характер лесостепной культуры V—VII вв., массовые памятники которой в 50—60-е гг. еще оставались неизвестными. Такое положение дел и привело исследователя к выводу об отсутствии здесь в это время оседлого земледельческого населения, славян-антов.

Ныне широкое распространение памятников третьей четверти I тыс. в лесостепном Левобережье совершенно очевидно. Выяснено также, что часть их по характеру не отличается от памятников того же времени, известных к западу от Днепра, связь которых с антами почти ни у кого не вызывает сомнений.

В настоящее время генетические связи с культурой VIII—X вв. установлены лишь для памятников Молдавии и Южного Побужья (периферия культуры), не во всем тождественных днепровским. Некоторые отличия их видны в керамике, в которой чаще встречаются формы, типичные для корчакской культуры VI—VII вв. Она сближается и со славянской посудой более позднего времени. Если особенности жилищ на Среднем Днепре во многом еще не ясны, то в отношении жилищ, открытых в Молдавии и на Южном Буге, не может быть двух мнений. Здесь они такие же, как в достоверно славянской культуре второй половины I тыс.: полуземляночные, срубной и столбовой конструкции, с печью в углу.⁷

При всем этом памятники VI—VII вв. на Южном Буге и в Молдавии, как отмечают их иследователи П. И. Хавлюк и И. А. Рафалович, самым тесным образом связаны с синхронными днепровскими и относятся к одной культуре, а значит, есть все основания предполагать «выход» к культуре

VIII— X вв. и для последних. Собственно, такое мнение уже давно существует в литературе, но признать его вполне доказанным пока нельзя. Как уже говорилось, селища Луг I и II, на примере которых Д. Т. Бере- зовец пытался показать эволюционное развитие культуры во второй половине I тыс., скорее всего не представляют хронологически единых комплексов. В то же время для негативного ответа нет никаких данных. В Среднем Поднепровье пеньковская культура остается плохо изученной, и нельзя поручиться за то, что дальнейшие изыскания не приведут к открытию достоверных переходных памятников.

Если обратиться к жилищам, то и в них между рассматриваемыми культурами больше общего, чем различий. Пеньковские жилища на Среднем Днепре в большинстве полуземляночные. Неясно лишь, какая конструкция стен более характерна и преобладают ли в них печи, как это считал Д. Т. Березовец, или открытые очаги. Идентичны друг другу пеньковские и более поздние погребения (VIII—X вв.), исследовавшиеся Д. Т. Березовцом у с. Большая Андрусовка. Отличия одних от других выражены в формах урн, но не в элементах обряда.⁸

В VIII—IX вв. в Среднем Поднепровье были распространены украшения, которые, представляют собой дериваты «антских» конца VI—VII в.

---- ⁶ Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья. . ., с. 63.

Древняя культура Молдавии. Кишинев, 1974, с. 88, 89; Хавлюк П. И. Ранне- слав^нские поселения в бассейне Южного Буга. — РВД, 1974, с. 181—215.

⁸ Березовець Д. Т. Могильники уличів у долині р. Тясмину. — СРС, 1969, с.

58-71.

Они рассмотрены Г. Ф. Корзухиной.⁹ К древностям этого периода восходят двухпластинчатые фибулы, различные подвески с пунсонным орнаментом, некоторые виды поясных пряжек, сережек и т. п. В Харивском кладе VIII в., который относится к волынцевскому кругу древностей, представлены украшения, отмеченные тем же художественным стилем, что и более ранние.¹⁰ Дериваты «антских» украшений имеются в кладе IX в.

Таким образом, отдельные факты позволяют считать мнение о славянском характере пеньковской культуры Среднего Поднепровья довольно весомым.¹² Вместе с тем есть основания полагать, что культурно-исторический процесс к востоку и западу от Днепра не был совершенно одинаковым. На Левобережье ареалы пеньковской и славянской культур VIII— X вв. (роменского типа) почти не накладываются друг на друга — у второй он много шире, а главное, весь уходит к северу. Пеньковская культура занимает в основном нижние течения рек Сулы, Псла, возможно, Ворсклы и тяготеет к пограничью лесостепи и степи. В этих границах какие-либо памятники VIII—X вв., славянские или неславянские, не считая известные на самом Днепре и отдельные кочевнические погребения, не обнаружены. О чем это свидетельствует? Очевидно, только о том, что развитие пеньковской культуры на ее исконной территории к востоку от Днепра обрывается где-то в начале VIII в. вследствие этнического сдвига.

О серьезной военной угрозе, нависшей над племенами лесостепи, косвенно свидетельствуют клады вещей, в большинстве зарытые, как доказывают Г. Ф. Корзухина и А. К. Амброз, в конце VII—начале VIII в., т. е. в то время, которым определяется верхняя граница пеньковской культуры. На лесостепных селищах VI—начала VIII в. отсутствуют следы, указывающие на их внезапную гибель при вражеском нападении, поэтому наиболее вероятно, что население юга лесостепи и степного погра- ничья не было разгромлено и уничтожено, но, опасаясь военных акций или под прямым давлением со стороны каких-то враждебных племен, лучше вооруженных и более сильных, продвинулось на север.

Г. Ф. Корзухина считала наиболее вероятной причиной зарытия кладов вторжение хазар, которые незадолго до этого разбили болгар и захватили их земли в Степном Причерноморье, между Доном и Днепром. С мнением Корзухиной нельзя не согласиться, посколько другую, более серьезную причину зарытия кладов, чем экспансия Хазарского каганата, нельзя ^{[237] [238] назвать. Ее версию считал убедительной М. И. Артамонов. С хазарским завоеванием Поднепровья он связывал также исчезновение пеньковской («пастырской») культуры.}

По времени часть лесостепных поселений и кладов совпадает с богатейшими кочевническими захоронениями, обнаруженными на границе лесостепи и степи к востоку и западу от Днепра (Малая Перещепина, 1912г.^ Макуховка, 1882г.; Зачепиловка, 1928 г.; Глодосы, 1961 г., и др.). Кроме разнообразных украшений в них встречены сосуды из серебра (кувшины, чаши, блюда, сделанные в сасанидском Иране и Византии), оружие, конское снаряжение, отдельные золотые византийские монеты конца VI—VII в. Самая поздняя монета (668 г.) найдена в Перещепине. Босточное серебро больше известно в степном Причерноморье по случайным находкам. Его появление здесь принято связывать с хазарами.^{[239] [240] [241]}

Судя по набору вещей, степные «клады» действительно представляют собой погребения, как это полагала Г. Ф. Корзухина. В Вознесенке и Глодосах удалось установить обряд захоронения — сожжение на стороне. В других случаях он не определяется. По мнению М. И. Артамонова, богатые погребения степного Причерноморья принадлежат «кочевой аристократии» Хазарского каганата — тюркам (ту-кю), во главе воинских отрядов нападавшим на окрестные племена, добиваясь расширения -границ каганата. Обряд кремации практиковался у них в VI—VII вв.^1-

С. А, Плетневой указан ряд погребальных комплексов салтовской культуры с сожжениями, скорее всего оставленных тюркоязычной группой, в том числе захоронение у с. Ново-Покровка, парное погребение в уроч. Бондариха близ Изюма, комплекс Вознесенки и др.

Если болгарская атрибуция пеньковской культуры, которую отстаивал М. И. Артамонов, не является оправданной, то другая его гипотеза — об этническом сдвиге в Поднепровье именно в связи с хазарским завоеванием — с учетом доводов, приведенных Г. Ф. Корзухиной, вполне приемлема.

Как уже было сказано, нет оснований считать, что пеньковские племена вступили в борьбу с хазарами и были полностью уничтожены ими. Более вероятно, что они во избежание участи болгар, разгромленных незадолго до этого хазарами, сдвинулись в северном направлении. О дальнейшей судьбе части пеньковских племен на Левобережье в какой-то мере говорит характер памятников волынцевского типа. Правда, происхождение последних пока нельзя признать до конца выясненным. Положение осложняется тем, что спорными являются и другие вопросы, связанные с их изучением. Это касается прежде всего их датировки, характера связи с роменско-боршевской культурой.

В 1972—1976 гг. ряд поселений с керамикой, имеющей волынцевские черты, исследовался Днепровским левобережным отрядом ЛОИА АН СССР.^[242] Четыре из них находятся на Полтавщине: Хитцы (верхний горизонт); Вовки, напротив одноименного хутора Зеньковского района (правый берег р. Груни, притока Псла); между хут. Терновым и с. Савинцы Миргородского района (правый берег р. Псла); на окраине с. Васильки Лохвицкого района (правый берег р. Сулы). Два других лежат севернее, на Сумщине: у с. Пески Роменского района (правый берег р. Сулы, в 0.8 км ниже по ее течению); между селами Коровинцы и Малые Будки, поблизости от места могильника той же культуры, исследовавшегося H. E. Макаренко в 1906 г. (рис. 30).

На селищах Хитцы, Вовки и Васильки обнаружены жилища, полуземляночные, столбовой конструкции, размерами около 4х 4 м. В некоторых сохранилась глиняная сводчатая печь, вырезанная в материковом останце. Керамика всех обследованных поселений находит прямые аналогии в древностях волынцевского круга. Преобладает лепная керамика, преимуще-

Рис. 30. Размещение памятников с керамикой волынцевского типа.

1 — Голяжье; 2 — Посудини; 3 — Макча; 4 — Целиков Бугор; 5 — Сосница; 6 —

Мена; 7 — Шестовица; 8 — Ходосовка; 9—Обухов II; 10— Волынцево· 11— Авдеево; 12 — Лебяжье I; 13 — Битица; 14 — Беседовка'15 — Малые Будки; 1в — Раковая Сечь; 17 — Пески; 18 — Васильки; 19 — Терновый; 20 — Вовки. пунктир — граница роменской культуры (по И. И. Ляпуш-

кину).

ственно грубая, с примесью шамота в тесте, с бугристой, небрежно сглаженной поверхностью. Она представлена в основном горшками. Венчики в большинстве отогнутые, со скошенным наружу краем, украшенным ямками.

Гончарная керамика состоит главным образом из обломков горшков с высоким вертикальным венчиком, орнаментированных лощеными полосками, а также красноглиняных амфор с бороздчатой поверхностью, иногда покрытых белым ангобом, датирующихся VIII—IX вв. Часть поселений, о которых шла речь, находится намного южнее известных до этого на Левобережье памятников того же облика, близко подходя к намеченной И. И. Ляпушкиным южной границе роменско-боршевской культуры.^[243] Похожие памятники были недавно обнаружены и в северном ее пограничье. Характерная для данного круга древностей лепная и гончарная керамика встречена В. А. Падиным в уроч. Макча, а Ф. М. Заверняевым — на поселе- лении в устье р. Гасомы (несколько севернее Брянска) и у д . Посудичи на р. Судости.^[244] Последние исследования показали более широкое, чем предполагалось ранее, распространение волынцевских памятников и в направлении с запада на восток. Западную границу их ныне определяют селища у с. Ходосовка близ Киева, Обухов II на р. Стугне ^[245] и, возможно, поселение на территории ₂древнего Белгорода, относимое В. А. Дяденко к раннеславянской поре.^[246] Самым восточным является могильник Лебяжье III под Курском, давший погребения,^[247] во всех основных деталях повторяющие исследованные Д. Т. Березовцом у с. Волынцева Сумской области. Таким образом, есть все основания утверждать, что ареал волынцевских памятников был шире предполагавшегося в свое время И. И. Ляпушкиным.

Говоря о волынцевских памятниках, нельзя, хотя бы кратко, не остановиться на отношении их к роменской культуре и датировке. В литературе распространены две основные версии, из которых одна была выдвинута Д. Т. Березовцом,^[248] а другая — И. И. Ляпушкиным.^[249] Согласно первой, данные памятники представляют самостоятельный этап развития славянской культуры на Левобережье, предшествующий роменскому и приходящийся главным образом на VI (VII)—VIII вв. По Ляпушкину, во- лынцевские памятники, несмотря на отдельные элементы в керамике, несвойственные роменско-боршевской культуре, в целом близки ей и, следовательно, должны быть отнесены к тому же, что и она, времени, т. е. к VIII—X вв.

И широкий ареал волынцевских памятников на Левобережье, и особенности их керамики как будто подтверждают точку зрения Д. Т. Бере- зовца. В ее пользу, на первый взгляд, говорит и то, что на ряде поселений (Монастырщина, Полтавское и др.) роменские комплексы находятся в типологической, а иногда и стратиграфической связи с горизонтами древнерусской поры. Однако роменские памятники не единообразны и «хронологически не составляют единого целого». Среди них есть и такие, которые совершенно не содержат гончарной керамики, за исключением разве обломков круглодонных амфор, сплошь и рядом встречающихся и в волынцевских древностях.^[250] Все это не оставляет сомнения в том, что волынцевские памятники одновременны той наиболее ранней части роменских городищ, которые имеют общие с ними признаки. Датировка, предложенная Березовцом, вызывает возражения еще и потому, что для

VI— VII вв. на Левобережье ныне хорошо известны памятники иного типа, колочинские и пеньковские. Вместе с тем очевидно, что роменская культура представлена двумя пластами древностей, раннему из которых свойственны черты, определяющиеся сильным салтовским воздействием и, видимо, какими-то особенностями субстрата. Этим во многом и объясняется то, что славянские памятники VIII—X вв. на Левобережье при общей близости друг к другу все же четко делятся на два типа, локализующихся примерно на одной территории.

Можно привести ряд наблюдений, касающихся общего между пеньковской и раннероменской (волынцевской) культурами. Наиболее ранние во- лынцевские комплексы (Хитцы, Ходосовка) содержат лепную керамику, близко напоминающую известную в пеньковской культуре. Это относится прежде всего к округлобоким сосудам со слабо отогнутым венчиком. Как уже отмечалось, на селище Хитцы в жилищах третьего горизонта найдена керамика не только волынцевского, но и пеньковского типа. В свою очередь в отдельных пеньковских комплексах представлены типичные для Волынцева горшки с вертикальным венчиком (Крещатик). Общее между культурами отмечено и в типе их жилищ. Они сближаются также и по. характеру гончарной керамики, что указывает, очевидно, на сохранениетрадиционных связей населения.

Волынцевская культура имеет связи с предшествующей и в Среднем Подесенье. Об этом свидетельствуют селища Целиков Бугор (жил. 2 и 3),. Стрелица и некоторые другие, по ряду признаков стоящие намного ближе к пеньковским памятникам, чем к колочинским. Характеристика указанных памятников приводилась, и на ней останавливаться нет необходимости. Следует лишь отметить, что Целиков Бугор, подобно селищу Хитцы, дает сочетание лепной и гончарной «салтоидной» керамики. Можно думать, что распространение последней на Левобережье предшествует появлению здесь памятников, для которых она стала необходимым« элементом, т. е. волынцевских.

Было бы неверным думать, что приведенные примеры исчерпывают решение вопроса. Деснинские памятники, представленные в качестве переходных, изучены недостаточно. Это далеко не та основа, на которой можно что-то бесповоротно решить. Как полагал П. Н. Третьяков, более вероятно другое его решение: памятники, подобные селищам Стрелица и Целиков Бугор, — одно из звеньев эволюционного развития местной культуры, складывающейся в Подесенье еще в I—II вв. на зарубинецкой основе. Гипотеза Третьякова, однако, не объясняет хорошо выраженных различий между памятниками данного круга и предшествующей колочин- ской культуры. К тому же связи между пеньковской культурой и волын- цевский безусловно имеются, хотя считать их генетическими пока нет веских оснований.

С этническим определением колочинских памятников, как и киевских, на основе которых они складываются, дело обстоит намного сложнее. Кто является носителем этих культур: балты или славяне? Если это балты, как считают В. В. Седов и И. П. Русанова, то с чем связаны отличия колочинской культуры от круга более северных памятников типа Тушемли и Банцеровщины, сближающихся с местными, бесспорно балтскими культурами более раннего времени? Как уже говорилось, эти различия касаются всех главных компонентов названных культур, за исключением разве что погребального обряда, который, однако, имеет аналогичный характер и в достоверно славянских культурах VI—VII вв. как к югу от Припяти, так и далее к западу от Поднепровья вплоть до Приэльбья, с той же тенденцией перехода от грунтовых погребений к курганным. Столь же выраженные различия наблюдаются у культур, славянская основа которых считается бесспорной, например у памятников пражского типа и культуры северной части Польши.^{2 [251]}

Но если славянская культура третьей четверти I тыс. не была монолитной, то что определяет этническое лицо ее различных вариантов? И почему бы колочинским памятникам не представлять один из них?

По мнению В. В. Седова, главным при этнических определениях является отношение памятников к культуре последующего времени. Он полагает, что славянская культура VTTT—X вв. в Верхнем Поднепровье не обнаруживает местного начала и, следовательно, принесена сюда в готовом виде, локальные же отличия в ней самой связаны с развитием процесса культурной и языковой дифференциации, приведшего к сложению уже в VI—Vn вв. нескольких диалектных зон общеславянского языка.^[252]

Действительно, отсутствие всяких связей между культурами, хронологически смыкающимися друг с другом, не может не означать смену населения. Однако между колочинской и роменской культурами существует хронологический разрыв, не позволяющий проводить прямое их сопоставление. Между ними вклиниваются памятники, подобные Стрелице, Целикову Бугру. Отношение же последних к колочинской культуре во многом неясно.

Для понимания этнической ситуации в Верхнем Поднепровье I тыс. важное значение имеет изучение гидронимии^[253] Оно свидетельствует о преобладании здесь в течение длительного времени балтского этнического компонента. Сохранение в гидронимии Верхнего Поднепровья пласта балтских названий, по мнению В. Н. Топорова и О. Н. Трубачева, позволяет с уверенностью говорить об инфильтрации балтов, а не о резкой смене населения. Существенны и те наблюдения, которые показывают, что волна славянской колонизации шла с юга и юго-востока, охватывая помимо самого Днепра главным образом его левые притоки — Сож, Десну. Но эти факты, не будучи привязанными к точной временной шкале, могут быть истолкованы по-разному.

В. В. Седов полагает, что ареал культур Верхнего Поднепровья, не имевших продолжения в ѴШ в., полностью совпадает с ареалом гидронимии балтского происхождения. Однако в отношении колочинской культуры это замечание неверно. Юго-восточная граница ее проходит южнее Сейма, спускаясь до среднего течения Псла и Сулы, там, где балтские названия почти неизвестны^[254] Кроме того, нельзя быть уверенным в том, что балтская гидронимия на юго-востоке относится к V—Vll вв., а не ко времени, например, юхновской культуры, бесспорно имеющей общую границу с ее ареалом.^[255]

Таким образом, аргументация в пользу балтской атрибуции колочинской культуры и предшествующей ей киевской, с которой она генетически связана, является недостаточной и спорной. В той же мере это касается и тех доводов, которыми подкрепляется версия о славянстве за- рубинецкой культуры и сложении на ее основе памятников последующего времени. Она во многом построена на гипотезах, нуждающихся в проверке и дальнейшей разработке. Особенно плохо изучена так называемая поздне- зарубинецкая (киевская) культура II—V вв., связь которой с собственно- зарубинецкой весьма проблематична. Положение особенно осложняется тем, что остаются единичными памятники второй половины I—II в., что в известной мере создает разрыв между зарубинецкой и киевской культурами.

В изучении последней сделано еще немногое, но уже сейчас ясно, что киевский компонент стал основным, определяющим в колочинской культуре. Судя по некоторым наблюдениям, серьезную роль он сыграл, видимо, и в сложении пеньковской культуры. Особенно это заметно на керамике раннепеньковских комплексов (Хитцы, Большая Андрусовка и др.). Как уже говорилось, причину соответствия пеньковской и колочинской культур следует усматривать не только в их одновременном существовании и взамодействии, но и в определенной связи их с киевской культурой, осложненной Черняховским влиянием на юге, балтским — на севере. И поскольку славянство пеньковской культуры не вызывает особых сомнений, то можно предполагать, что славянами оставлены и колочинские древности. Но серьезная аргументация этого мнения в настоящее время практически невозможна, а только на допущениях основываться весьма рискованно. К тому же отсутствие «местного начала» в славянской культуре VIII—X вв. пока действительно остается реально установленным фактом, с которым нельзя не считаться. В общем же, видимо, более правомерно вопрос об этническом лице культур Верхнего Поднепровья до VIII в. считать открытым и связывать его решение с дальнейшими исследованиями.