Семантические свойства составов конкретного предложения

На протяжении всей работы нам приходилось в разной связи говорить о семиотических и семантических разли­чиях между предикатом (пропозициональной функцией) и термами конкретного высказывания.

Глубокое и принципиальное семантическое различие составов предложения, выражающего конкретное сужде­ние, заметно уже при наблюдении за процессом коммуни­кации. Для того чтобы понять смысл сказуемого, доста­точно знать его языковое (словарное) значение. Для того чтобы понять, что значит подлежащее, этого мало: нужно знать, кроме того, к какому объекту в предметной области приложения язьнГа отнесен данный языковой индекс. Если не ясна референция подлежащего, то предложение осїается йейойятым: адресат может уловйть его смысл, но он не будет знать, к какому элементу действительно­сти его следует приложить.

Отнесенность содержания сообщения к миру устанав­ливается его субъектом, обладающим свойством референт- ности. Если ситуация помогает адресату уловить рефе­ренцию субъектного слова, незнание его значения или неправильное его употребление говорящим не может слу­жить препятствием к пониманию высказывания. Иденти­фицирующее значение это перст, указывающий на дено­тат. К нему предъявляется поэтому только одно требование: адресату речи должно быть ясно направление семантической стрелки. Идентифицирующее значение об­ладает свойством прозрачности: через него просвечивает реальный объект. Таким образом, уже наблюдения за процессом общения убеждают нас в том, что подлежащее и сказуемое в классическом двусоставном предложении, выражающем конкретное суждение, существенно различ­ны по своим семантическим свойствам. Подлежащее в об­щем случае служит идентификации предмета сообщения, по отношению к которому оно выполняет функцию суб­ституции.

При наличии в подлежащем (шире, термах при много­местном предикате) сигнификативного содержания это последнее используется в иных целях, нежели значение сказуемого. Компоненты значения терма и всех слов, от­носящихся к нему, в том числе и придаточных ограничи­тельных, служат поискам предмета речи, указывая на его «особые приметЬі», Мёжду їеіи Кай КомйойёйТы значеййЯ сказуемого сообщают некоторую информацию через ука­зание на общие свойства предмета. В классическом слу­чае, членясь на два состава, предложение распределяет свое содержание между пресуппозициями сообщения и его ассертивной частью.

Вследствие того, что идентифицирующие слова (в первую очередь подлежащее) реализуют в предложении свою способность к денотации и их сигнификат лишен коммуникативной значимости, он может варьироваться в достаточно широких пределах, не изменяя истинност­ного значения предложения. Назовем ли мы «героя» со­бытия по его служебной функции, родственным связям или просто по имени, это не изменит коммуникативного содержания высказывания. Ср. Танин муж {наш сосед, мой начальник, Василий Иванович) вчера вечером вернулся из командировки. Выбор номинации для идентифицирую­щих слов обусловлен объемом общего фонда знаний собе­седников, стилем повествования, социальными нормами, уместностью в той или другой ситуации.

Из того факта, что идентифицирующее значение ситуа­тивно обусловлено и может варьироваться в широком диа­пазоне, нам представляется возможным сделать вывод об отсутствии обязательной семантической связи между смыслом (сигнификатом) подлежащего и смыслом сказуемо­го. Эти категории, каждая из которых подчинена особым коммуникативным целям, семантически относительно не­зависимы друг от друга. Между их смыслами нет согласо­ванности. Требование соответствия, предъявляемое сказуе­мым к конкретному подлежащему и другим термам, вы­полняющим идентифицирующую функцию, относится не к их смыслу, а к их денотату, т. е. к самому предмету реаль­ности. Иными словами, можно говорить только об огра­ничениях, налагаемых значением предиката (пропози­циональной функции) на референцию термов. Если глагол сыпаться относится к дискретной твердой массе, а глагол литься — только к жидкости, то, как бы мы ни назвали движущееся вещество, выбор глагола движения будет обусловлен его реальной консистенцией, а не смыслом (сигнификатом) обозначающего его имени. Ср. Вся эта мерзость вылилась {высыпалась) мне на пальто; Я вылил {высыпал) все остатки; Он вылил {высыпал) в свой бокал яд. Здесь речь должна идти не о согласованности смыслов слов (пропозициональной функции и ее предметных ар­гументов), а о различиях в смысле предикатов (пропо­зициональных функций). Тот факт, что глагол моргать обычно сочетается со словом глаза, а кусать — с именем зубы, занимающим при нем орудийную позицию, не противоречит сформулированному положению. Регуляр­ность такой сочетаемости вызвана лишь тем обстоятель­ством, что предметы лишены собственных имен и им ред­ко соответствуют в языке более одного-двух обозначений. Но если бы кто-нибудь захотел назвать глаза голубыми озерами, ничто не могло бы помешать ему выразиться так: Она заморгала своими голубыми озерами; Она прищурила (зажмурила) свои голубые озера.

Корни ограничений «свободы передвижения» преди­катов в области конкретных предложений следует искать в их значении, а не в законодательной деятельности нормы.

Наряду с прагматическими факторами на выбор иден­тифицирующих номинаций влияет содержание предиката. Так, например, в наименовании субъекта может быть подчеркнут тот именно его аспект (признак), в связи с ко­торым делается сообщение. Ср. Этот педагог обладает большим опытом = этот человек опытен как педагог; Мой учитель математики хорошо знает свой предмет; У этого пианиста превосходная техника. Не обращаясь к значению подлежащего, в подобных случаях нельзя понять смысл сказуемого.

Значение (сигнификат) имени, занимающего позицию подлежащего, не всегда и не во всем безразличен для смысловой организации предложения. Если сказуемое образовано только теми элементами смысла, которые за­даны значением подлежащего, то предложение выражает аналитическое суждение, т. е. суждение, истинное в силу значений входящих в него слов. Такое предложение в об­щем случае лишено коммуникативной значимости. Ср. Столетняя война продолжалась сто лет. Общее правило построения семантики предложения требует, чтобы в содержании предиката присутствовали компоненты значения, не входящие в смысл субъекта. Впрочем, есте­ственные языки, коммуникативные цели которых весьма разнообразны, могут нарушать это правило. Ср. Так уж исстари повелось на свете: обманщики обманывают, а легковерные верят. Suum cuique (Салтыков-Щедрин).

Несмотря на то, что подлежащее и сказуемое имеют каждое свое семантическое предназначение, пресуппози­ции сообщения в естественных языках не замкнуты об­ластью подлежащего, а ассертивные признаки не лока­лизуются полностью в зоне сказуемого. Семантические области подлежащего и сказуемого постоянно пересе­каются: идентифицирующая информация проникает в предикат, создавая наложение друг на друга указанных семантических зон; предикатные значения внедряются в значение подлежащего, маскируясь под «данное», под информацию, предназначенную для идентификации пред­мета сообщения. Ср. — Чудеса завелись! — говорил один из них.— Послушали бы вы, что рассказывает этот мошенник (Гоголь).

В тех случаях, когда оба взаимодействующих значе­ния коммуникативно релевантны (как в только что приведен­ном примере), они стремятся вступить между собой в ло­гические связи. При этом отношения между составами предложения могут разворачиваться в любой логической последовательности. Ср. Этот балбес провалился на эк­замене — Коля провалился на экзамене. Поэтому я счи­таю его балбесом; Этот разиня забыл выключить газ = Наш сосед разиня. Поэтому он забыл выключить газ.

Поскольку подлежащее и сказуемое в семантическом отношении обычно не элементарны, т. е. каждое из них может заключать в себе иерархическую систему смысловых компонентов, объединенных в означаемом одного слова или группы слов, встает вопрос о выделении среди них центральных (наиболее коммуникативно существенных) и периферийных элементов. В общем случае коммуника­тивная роль семантических компонентов тем больше, чем более частному признаку понятия они соответствуют. В синтагматической цепочке синтаксическая централь­ность и семантическая весомость обратно пропорциональ­ны: наиболее синтаксически периферийный элемент ока­зывается наиболее семантически важным.

Если идентификация объекта осуществляется именем нарицательным или именным словосочетанием, то самый эффективный для этой цели признак соответствует само­му частному компоненту их значения. Этим можно объяс­нить, что в разговорной речи в идентифицирующем слово­сочетании вершина часто подвергается «усекновению». Ср. А ты убрала уже где холодильник? (т. е. комнату, в ко­торой стоит холодильник); В шубке не проходила? (т. е. женщина в шубке) ⁹. В литературных текстах с определен­ной стилистической окраской подчиненный элемент слово­сочетания иногда передвигается в центр. Ср. метонимиче­ское употребление имен в предложениях типа Шляпа спросила; Пенсне брезгливо поморщились; Валенки запро­тестовали. Можно, кажется, утверждать, что если про­цесс метафоризации значения в большей степени связан с сообщаемым (предикатом), то явление метонимии возни­кает в ходе формирования идентифицирующего значения.

То же положение о существенности наиболее перифе­рийного элемента относится к составу сказуемого. Ядро сообщаемого стремится переместиться в наиболее синтаксически зависимый член. Для организации смыс­ла и этом случае характерно действие центробежных сил. Они вызваны к жизни принципом постепенности пере­дачи информации, согласно которому в каждом сообщении объем информации увеличивается на одну «единицу зна­чения» (допустим, что ею является значение слова). Этого принципа, который может быть назван принципом ад­дитивности, в большей или меньшей степени придержи­вается разговорная речь, но от него достаточно далеко от­ходит письменный литературный текст, в особенности описательного типа. В последнем все элементы могут быть насыщены новой информацией, вследствие чего актуаль­ное членение предложения оказывается многоступенча­тым ^1в.

В речи, развертывающейся по принципу последова­тельного, «порционного» введения новой информации, коммуникативную значимость стремится приобрести тот компонент значения, который соответствует самому част­ному признаку события. Не случайно поэтому в предло­жении с нормальным расположением акцентов наиболее ударна конечная позиция. Общее отрицание обычно распространяет свое действие только на самый частный семантический компонент состава сказуемого, подтвер­ждая этим его коммуникативную выделенность. Высказы­вание Хемингуэй писал стоя содержит сообщение о манере работы Хемингуэя, а не о том, что он занимался сочини­тельством. Поэтому общее отрицание Ложно, что Хемин­гуэй писал стоя действует только на значение обстоятель­ственного слова. Необходимо, впрочем, оговорить, что се­мантическая область, затрагиваемая общим отрицанием, может меняться в зависимости от коммуникативной орга­низации текста, т. е. от того, как в нем распределена но­вая информация.

Стремление ремы передвинуться на периферию соста­ва сказуемого чревато определенными последствиями: оно ведет к изменению логического содержания высказыва­ния. Если предложения Студенты работали; Мальчик бежал выражают суждения первой степени, т. е. суждения, вынесенные о конкретном объекте, то высказывания Сту­денты работали на целине; Мальчик бежал быстро со­держат суждения о событиях. Они означают: ‘Работа студентов проходила (имела место) на целине⁵; ‘Бег мальчика был быстрым⁵.

Итак, и внутри состава подлежащего, и внутри соста­ва сказуемого наиболее существенный в коммуникатив­ном отношении компонент значения занимает наиболее периферийную позицию.

Изложенный здесь взгляд на семантические особен­ности подлежащего и сказуемого находится в соответствии с логической интерпретацией соответствующих элементов суждения в трудах М. И. Каринского, который следующим образом определял их содержание: «Легко можно поду­мать в таком случае, как это часто и бывает, что субъек­том суждения служит то понятие или представление, ко­торое с совершенно определенными чертами выступает перед нашим сознанием, когда мы слышим термин, обозна­чающий субъект. На самом деле далеко не так. Истин­ным субъектом суждения всегда служит неопределенно мыслимый предмет, о котором всегда предполагается, чтЪ его содержание никак не исчерпывается сполна тем свой­ством, каким он характеризуется в подлежащем». И далее: «Определенное представление, соединяемое непосредствен­но с термином подлежащего, составляет в сущности толь­ко часть содержания предмета, оно может быть даже таким же несущественным признаком предмета, каким часто бывает представление, соединяемое с термином сказуе­мого. Они разлйчаются друг от друга только тем, что одно берется как указание на предмет, т. е. как такой приз­нак, который в состоянии остановить на нем наше вни­мание, другой — как признак, теперь прилагаемый к предмету, все равно, на основании ли только что сейчас добытых нами сведений о нем или на основании сведений, приобретенных нами ранее. Этим отчасти объясняется, по­чему мы отлично понимаем друг друга при взаимной пере­даче мнений о предметах, тогда как термины, обозначаю­щие предметы, часто вызывают далеко не сходные пред­ставления у различных людей. Важно не то, что один с термином человек непосредственно соединяет представле­ние о разумно-нравственном существе, другой — извест­ный видимый образ, что даже этот образ очерчивается да­леко не тождественно в представлении различных людей, например в мысли зрячего и слепого; важно не то, что метка оказывается неодинаковой; взаимное понимание вполне обеспечено, если разные метки указывают на одни и те же предметы, на одну и ту же непосредственную пол­ноту содержания, из которой они взяты для ее же харак­теристики, так как в суждении ей именно приписывается определение, а не тому определенному понятию, которое соединяется с термином подлежащего» ^и.

Если согласиться с мыслью о принципиальных раз­личиях в значении и функции составов конкретного пред­ложения, то пришлось бы, как нам кажется, внести уточ­нения в семиологическую концепцию предложения или, возможно, усомниться в том, что предложение представ­ляет собой единый знак ситуации, замещающий как обоз­начаемое положение дел, так и прагматическое событие, создаваемое речевым актом. Как мы пытались показать, составы предложения различны именно по характеру зна­ковой функции: субъект служит знаковым заместителем предмета действительности, а предикат лишен референ­ции к предмету, он — его означающее — есть субститут отвлеченного понятия, т. е. относит только к своему означаемому. Субъект принадлежит миру, а предикат — мышлению о мире. «Чудо» предложения как раз в том и состоит, что в нем достигнут некоторый синтез категорий мышления и элементов объективной реальности, установ­лена связь между миром и человеком.

¹¹ М. И. К арийский. Классификация выводов. «Избранные труды русских логиков XIX в.». М., 1956, стр. 61—62.