ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ МАТЕРИАЛИСТ

Ленин в своё время отметил, что у русской передовой мысли имеется солидная материалистическая традиция. В создании этой традиции первостепенная роль принадлежит Чернышевскому.

Насколько высоко ценил Ленин Чернышевского как материалиста, свидетельствует известное ленинское высказывание в «Материализме и эмпириокритицизме»: «Чернышевский — единственный действительно великий русский писатель, который сумел с 50-х годов вплоть до 88-го года остаться на уровне цельного философского материализма и отбросить жалкий вздор неокантианцев, позитивистов, махистов и прочих путаников» 2.

Действительно, Чернышевский был непоколебим в своих материалистических взглядах. Через всю свою сознательную жизнь он пронёс знамя философского материализма, не запятнав его никакими уступками идеализму. Его материализм свободен от некоторых недостатков, характерных, например, для материалистических воззрений Герцена.

Герцен, как мы уже указали, дал резкую критику идеЯЛизма, выступив ещё в начале 40-х годов под знаком философского материализма. Он зло и остроумно высмеял необоснованные претензии идеализма подчинить природу идее, доказать приоритет сознания перед материей. Вспомним блестящие строки из письма Герцена к Н. П. Огарёву от 1 (13) января 1845 года:

«Напрасно сознательная мысль хочет стать перед природой, как prius (т. е. первоначальное. — М. Р.). Это логическая перестановка, логика результата... Логика хвастается тем, что она a priori выводит природу и историю.

Замечательной стороной материализма Герцена было стремление устранить метафизическую ограниченность старого материализма. В мире, писал Герцен, нет абстрактных застывших вещей, «а есть процесс, а есть взаимодействие, борьба бытия и небытия...»v.

Он справедливо видел недостаток механистического материализма в недооценке активной роли мысли, сознания. Он хотел соединить философское учение старого материализма о природе с признанием великого значения человеческой мысли в истории. При этом к человеческому сознанию он подходил диалектически, говорил о нём как о новом качестве «социального человека». Лишь социология способна, на его взгляд, объяснить мысль «социального человека». «Социология вырвет человека из анатомического театра и возвратит его истории» [13].

Однако, правильно видя некоторые недостатки старого материализма, Герцен склонен был отождествлять метафизический материализм с материализмом вообще, он говорил об «односторонности» и материализма и идеализма, о необходимости слияния их «в одно стройное понимание истины» (см. «Письма об изучении природы», «Публичные чтения г-на профессора Рулье»).

У Чернышевского материализм выступает как непримиримый антипод философского идеализма и утверждается в качестве единственно научной современной теории. В этом смысле Чернышевский сделал значительный шаг вперёд в развитии философского материализма в России. Блестяще, с большим уменьем он отстаивает материализм от всяких нападок и в свою очередь наносит разящие удары по идеализму, какие бы ухищрённые и завуалированные формы тот ни принимал. Борьба, которую он ведёт за философский материализм против идеализма, отличается глубоким революционным содержанием. В первых же строках «Антропологического принципа в философии» — произведения, специально посвя- щённого Чернышевским изложению овоих материалистических взглядов, он показывает связь между философией и политической борьбой.

«Политические теории,—пишет он, — да и всякие вообще философские учения создавались всегда под сильнейшим влиянием того общественного положения, к которому принадлежали, и каждый философ бывал представителем какой-нибудь из политических партий, боровшихся в его время за преобладание над обществом, к которому принадлежал философ»

Применяя к современности этот взгляд на социальную и политическую сущность философии, Чернышевский говорил, что философский идеализм служит выражением интересов тех партий, которые пуще всего боятся общественных перемен, тогда как философский материализм является знаменем политических партий, заинтересованных в изменении существующих порядков.

' И. Г. Чернышевский, Избранные философские сочинения, tTp. 44.

Чернышевский не только теоретически понимал политическую роль философии. Он на собственном опыте чувствовал и видел, как много нитей связывает её с политикой, с классовой борьбой. Материалистические принципы, отстаивавшиеся им, подвергались, как мы это покажем в специальной главе, резким нападкам со стороны всякого рода ретроградов и реакционеров в России и были предметом ожесточённой классовой борьбы. У Чернышевского философский материализм в том виде, как он его понимал, был основной идеей, которой проникнуты многие его политические и теоретические выводы. Его материализм питал его революционные стремления,, его революционные стремления укрепляли его материалистические позиции.

Эту особенность мировоззрения великого русского материалиста нужно иметь в виду, чтобы верно установить его отношение к Фейербаху. Сам Чернышевский отзывался о Фейербахе с большим уважением, считая его единственным для своего времени крупным представителем научной линии в философии. Но на самом деле материализм Чернышевского был значительно выше материализма Фейербаха.

Достаточно говорит за это один уже революционный, воинствующий характер материалистической философии .Чернышевского, открыто провозгласившего её связь с борьбой за интересы угнетённого народа.

Несомненно, ряд черт антропологического материализма, как увидим, роднит Чернышевского с Фейербахом. Но было бы глубочайшей ошибкой отождествлять их философские взгляды, как это делает, например, Плеханов. Чернышевский сознательно разрабатывал философию, которая, на его взгляд, должна была осветить пути практического изменения существующего мира, и прежде всего общественною строя в России. Его материалистические воззрения были результатом самостоятельного обобщения успехов новейшего естествознания.

Отсюда и коренное различие в ряде кардинальных вопросов между философией Фейербаха и философией Чернышевского.

Чернышевский был революционером и политиком, прекрасно понимавшим, что без политической, револю- ционной борьбы нельзя и шагу сделать в развитии общества. Фейербах был созерцательным материалистом, отрицавшим политическую и революционную борьбу.

Чернышевский с гордостью называл себя материалистом. Фейербах отвергал понятие материализма как ненаучное, хотя он и стоял на материалистических позициях.

Чернышевский сумел понять важность диалектики и глубоко осветить ряд её положений. Фейербах отрицал диалектику.

Чернышевский внёс сильную материалистическую тенденцию в своё понимание человеческой истории. Фейербах был чистейшим идеалистом в своих социологических воззрениях.

На Чернышевского оказало огромное воздействие революционное движение масс в 1848 году, он жадно следил за каждым поворотом исторических событий и философски обобщал их. На воззрения Фейербаха эти события не оказали влияния. Классовую борьбу он пытался заменить «всеобщей любовью», «примирением» классов.

Здесь указаны только некоторые различия, существующие между этими двумя философами. В последующем изложении мы ещё будем иметь возможность проводить параллель между ними.

Каковы же основные положения философского материализма Чернышевского? Чернышевский прежде всего резко разграничивает 'материалистическое направление в философии и идеалистическое.

В работах Чернышевского мы находим чрезвычайно интересное и меткое определение гносеологических корней философского идеализма. Эти корни Чернышевский видит в том, что человек переносит собственные свои свойства сознательного существа на всю природу. Чело- век контролирует сознательно, с помощью своих чувств и идей, все свои поступки. Он настолько свыкся с этой связью между своими поступками и своим сознанием, что не может представить себе, чтобы вообще всякие явления не были причинно обусловлены каким-нибудь подобием сознания, мысли, чувства. Поэтому он склонен одухотворять природу, наделять её некоей внутренне присущей ей духовной силой.

В своём «Критическом взгляде на современные эстетические понятия» (статья опубликована только в 1924 году) он следующим образом разъясняет источники идеалистического взгляда на мир:

«Простому человеку надобно, чтобы везде и всё было так, как у него; иначе он ничего не поймёт. Такими глазами простой человек (если угодно, назовём его дикарём) смотрит на природу: ему всё в ней представляется так, как бывает у него. Если он идёт — он спешит куда- нибудь по делу или к приятелям; течёт река — это она тоже хочет куда-нибудь пробраться; к кому он оборачивается, на того он смотрит; цветы оборачиваются к солнцу — это они хотят любоваться на него; человек кричит, когда ему больно; дерево скрипит, ломаясь, — это оно тоже кричит от боли: как же иначе? Человеку больно будет, если у него сломить руку, а дереву будто не больно, когда у него ломают сук?.. Одним словом: неразвитой человек видит в природе что-то похожее на человека, или, выражаясь технически, вносит в природу антропоморфизм, предполагает в «ей жизнь, похожую на человеческую жизнь; река у него живое существо, лес — всё равно, что толпа народа.

В другом месте Чернышевский показывает, как уже не «дикарь», не простой человек, а «образованный» человек, философ приходит к мысли о господстве в природе идеи.

Чернышевский находит корень философского идеализма в преувеличении того субъективного элемента, который неизбежно содержится в наших чувствованиях, в процессе мышления. Философы раздувают этот элемент настолько, что весь мир превращается у них в субъективное представление, в идею.

В статье «Характер человеческого знания» (1885) Чернышевский так изображает этот процесс преувеличения субъективного элемента в познании природы: «В наших чувственных восприятиях вообще довольно велика примесь соображений; софистическая аргументация ведёт доверчивого всё к большему и большему преувеличению роли субъективного элемента в чувственных восприятиях, всё к большему и большему забвению того, что не все чувственные восприятия подходят под класс имеющих в себе примесь соображения»

В этом всё большем и большем преувеличении субъективного элемента ощущений или понятий —действительно глубочайший гносеологический корень идеализма.

Но Чернышевский, как мы уже говорили, не ограничивается установлением одни[15] теоретико-познавательных корней идеализма, а вскрывает и социальные корпи его, показывает связь между идеализмом и определёнными политическими тенденциями.

Эти социальные корни он ярко вскрывает в одном из писем « сыновьям на примере идеализма Сократа и Платона. Идеализм, говорит он, — враг научной истины. Вот почему идеализм как нельзя лучше импонирует политическим реакционерам.

По поводу Сократа он пишет: «Он был учитель и друг Алкивиада, бессовестного интриганта, врага своей родины. И был учитель и друг Крития, перед которым сам Алкивиад — честный сын своей родины. А Платон хотел вести дружбу с Дионисием Сиракузским. — Понятно: людям с такими тенденциями не всякая научная истина могла быть приятна» 2.

Чернышевский беспощаден к философскому идеализму Канта и Гегеля и, разоблачая его, доказывает взаимозависимость, существующую между их философским идеализмом и половинчатостью, «мелкотравчато- стью» их воззрений вообще. Он с иронией говорит об идее «трансцендентальных» философов, «которая, сама ни от чего не происходя и не зависй, производит всё»

В философии Канта он видит двойственность её начал: материалистическое начало и идеалистическое. В этом отношении Кант отличается от Фихте: субъективный идеализм Фихте довёл идеалистическое начало Канта до логического конца, а субъективный идеализм для Чернышевского равнозначен «сумасбродству». «Система Канта, — пишет он, — в прах разбита уж и системою Фихте, человека добросовестно ставшего на точку зрения, на которую лишь для фокусничества становился временами Кант, на точку зрения «идеализма»; — вышло: система ІКанта — мелкотравчатая, трусливая система; а система самого Фихте? Честная; логичная; но — совершенно сумасбродная» [16].

Чернышевский зло высмеивает тех, кто вместе с Кантом утверждает априорность и трансцендентальность понятий пространства, причинности и т. п., их независимость от материального мира. Он показывает служебную роль кантовской философии, боявшейся до конца развить следствия, вытекавшие из признания объективного существования «вещей в себе».

По поводу априорных форм познания у 'Канта Чернышевский пишет: «Эти «формы» придуманы Кантом для того, чтобы отстоять свободу воли, бессмертие души, существование бога, промысл божий о благе людей на земле и о вечном блаженстве их в будущей жизни, — чтобы отстоять эти дорогие сердцу его убеждения от — кого? — собственно, от Дидро и его друзей; вот о чём думал Кант»[17].

Интересно отметить, как Чернышевский определял социальные корни кантовской философии и её двойственности: «Творение [18] Канта, — пишет он, — объясняется тогдашними обстоятельствами положения науки в Германии. Это была неизбежная сделка научной мысли с ненаучными условиями жизни»

В критике гегелевского идеализма обнаруживается такое же непримиримое отношение Чернышевского к философскому идеализму, к возвышению идеи над действительностью. Правильные критические положения по адресу идеалистической системы Гегеля, содержавшиеся в юношеских дневниках Чернышевского, развёртываются в зрелый период его творчества в глубокую критику, часто напоминающую критику Маркса и его высказывания о Гегеле.

Чернышевский видит в лице Гегеля мыслителя, сыгравшего своей диалектической теорией серьёзную роль в развитии философии, но считает его идеалистическую систему реакционной, подчёркивает непоследовательность Гегеля,- противоречие между его общими, т. е. диалектическими, принципами и выводами из них. «Принципы Гегеля были чрезвычайно мощны и широки, выводы — узки и ничтожны: несмотря на всю колоссальность его гения, у великого мыслителя достало силы только на то, чтобы высказать общие идеи, но недостало уже силы неуклонно держаться этих оснований и логически развить из них все необходимые следствия»3.

В чём же, по мнению Чернышевского, теоретический корень этой противоречивости Гегеля? Корень этот он усматривает в гегелевском идеализме. С этим он связывает и «осторожный либерализм» Гегеля, и его неспособность сделать все выводы, вытекающие из «начала прогресса», и возведение всего существующего, включая даже и мелочные факты, в ранг абсолютной истины, и кабинетное бесстрастие к «волнениям жизни», и т. п.

Противоречивость взглядов Гегеля, по Чернышевскому, вытекает из следующего: с одной стороны, Гегель признаёт, что истина может существовать только в конкретных явлениях, а с другой стороны, он приписывает идее самостоятельное существование. Положение о том, что истина существует и проявляется только в конкретных явлениях, пишет Чернышевский, правильно обращало внимание в сторону действительности, ибо только в ней—движущие силы развития, только она даёт твёрдую почву для движения вперёд, и, следовательно, только опираясь на неё, можно достигнуть определённых результатов; но положение о том, что идея существует сама по себе, превращает реальный мир в призрачный, реальные дела в идеальные и, следовательно, обезоруживает человека перед лицом действительности. В конечном счёте Гегель, заявляет Чернышевский, понимает действительность односторонним образом: «Она обнимает собою только духовную жизнь человека, между тем как вся материальная сторона жизни признаётся «призрачною»: «человек ест, пьёт, одевается — это мир призраков, потому что в этом нисколько не участвует дух его»; человек «чувствует, мыслит, сознаёт себя органом, сосудом духа, конечною частностью общего и бесконечного— это мир действительности», — всё* это чистый гегелизм»

Чернышевский видел основной порок гегелевской философии, как и всякого идеализма, в том, что она способствует не освобождению, а закрепощению человека, связывает его по рукам и ногам идеалистическими и религиозными путами, отвлекает от истинных причин общественного зла, не вооружает пониманием необходимости практического революционного воздействия на действительность. Именно это больше всего подчёркивает революционер Чернышевский, когда критикует Гегеля.

Он прекрасно видел связь между всей философской системой Гегеля и его политическим консерватизмом, его «узкими», «ничтожными», «пошловатыми», «филистёр- скими», реакционными общественными идеями.

Чернышевский своей материалистической критикой наносил удары по самой сердцевиле гегелевской философской системы. В статье «О поэзии» он замечает, что положение Гегеля — «всё действительное разумно, всё разумное действительно» — часто принуждало Гегеля придавать важное значение фактам только потому, что они хорошо подходили иод его систему

Иначе говоря, идеализм, по Чернышевскому, так или иначе, в той или иной мере освящает существующее, он консервативен по своему существу и делает человека, несмотря на безудержный полёт фантазии, бескрылым. Цель истинной философии — служить жизни, живой деятельности борющегося народа; ясно, что такое понимание философии у Чернышевского находилось в полном противоречии с её пониманием у Гегеля.

«В каждом теоретическом учении, — говорил он, — соединяются две стороны: отвлечённое понятие об истине и отношение этого знания к живой деятельности. Гегель ставит знание первою, почти исключительною целью своей системы; следствия этого знания для жизни стоят у него на втором плане» 2.

Если, критикуя крупнейших философов-идеал истов, Чернышевский относился к ним со всей серьёзностью, то, имея дело с эпигонами, с мелкими дельцами от идеализма, со всякими «маленькими великими людьми», чуть ли не каждый день создающими новые «системы», он отбрасывал эти взгляды прочь, как негодную ветошь. Огю- сте Конта, Герберта Спенсера, Милля и прочих позитивистов и неокантианцев он просто называл «знаменитой мелюзгой». Чернышевский, по словам Ленина, сумел легко распознать новейшие модные течения позитивистов, неокантианцев и пр.

Одновременно Чернышевский тщательно устанавливает свою -материалистическую родословную в истории философии, начиная с Демокрита, и называет себя приверженцем материалистов: «Я с первой молодости был твёрдым приверженцем того строго научного на- правления, первыми представителями которого были Левкипп, Демокрит и т. д. до Лукреция' Кара»

Особенно высоко оценивал Чернышевский материализм Спинозы, которого он считал предшественником Фейербаха. Для него не существовало вопроса, материалист ли Спиноза. Он нисколько не сомневался в том, что Спиноза был материалистом, и именно за материалистические воззрения он ставил Спинозу выше самых крупных философов-идеалистов, включая Гегеля. Ни Кант, ни Фихте, ни Гегель не обладали, по мнению Чернышевского, такой силой мысли, как Спиноза.

Строго разграничивая материалистическую и идеалистическую линии в истории философии, глубоко критикуя идеализм, Чернышевский считал себя продолжателем •материалистического направления, единственного направления, имеющего право, как он говорил, называться строго научным.

'Каков же, по Чернышевскому, взгляд «материалистов на природу в отличие от взгляда идеалистов?

В той же работе «Критический взгляд на современные эстетические понятия», которую мы уже цитировали, Чернышевский пишет:

«Как же в самом деле смотреть на природу? Так, как велят смотреть химия, физиология и другие естественные науки. В природе нечего искать идей: в ней разнородная материя с разнородными качествами; они сталкиваются — начинается жизнь природы» 2.

Основным принципом материалистического понимания мира Чернышевский считал антропологизм, опирающийся на данные, выработанные естественными науками. Сущность антропологического принципа с его точки зрения заключается в отрицании дуализма человека и в утверждении единства бытия и сознания, материи и духа, единства человеческого организма. Идеализм противоречит науке уже по той простой причине, что отрывает один из элементов человеческого организма — сознание от всех остальных его элементов. В действительности же все элементы человеческого организма существуют в единстве и неразрывны.

Чернышевский так формулирует этот основной исходный пункт своей философии: «Принципом философского воззрения на человеческую жизнь со всеми ее феноменами служит выработанная естественными науками идея о единстве человечеокого организма; наблюдениями физиологов, зоологов и медиков отстранена всякая мысль о дуализме человека»

Мы наблюдаем, продолжает Чернышевский, в человеческой натуре два различных ряда явлений: материальные и нравственные, идеальные. Не противоречит ли этот факт установленному естествознанием положению об единстве человеческого организма?

Чернышевский доказывает, что никакого противоречия здесь нет. Мир также един, тем не менее он чрезвычайно разнообразен. Каждый предмет имеет различные качества, часто ничем не связанные между собой. Так, например, лёд блестящ и твёрд, дерево имеет такие разные качества, как способность расти и гореть.

Но никто не скажет, что эти качества—не проявление одного и того же предмета. Соединение разнородных качеств — закон природы. «Но в этом разнообразии естественные науки открывают и связь — не по формам обнаружения, не по явленням, которые решительно несходны, а по способу происхождения разнородных явлений из одного и того же элемента при напряжении или ослаблении энергичности в его действовании»2. Один и тот же элемент благодаря неодинаковому количественному напряжению обнаруживается в совершенно разнородных качествах. Вода при различной температуре проявляется то как лёд, то как жидкость, то как пар.

Отстаивая идею единства природы и её законов, Чернышевский справедливо считает эту идею великим завоеванием науки.

Однако устанавливая с целью подтверждения истинности философского материализма объективное еДи і- ство природы, Чернышевский вместе с тем допускает крупную ошибку, доводя это единство до стирания качественной границы между неорганической и органической природой. Между явлениями неорганического мира и органического такая же разница, на его взгляд, какая существует между маленькой травкой и огромным деревом, — «это разница по количеству, по интенсивности, по многосложности, а не по основным свойствам явления» Это только разные состояния «одних и тех же элементов, входящих в разные химические комбинации по одним и тем же законам» 2.

Таким образом, подобно всем явлениям природы разнородность материальных и психических качеств человека абсолютно не отвергает единства его натуры. Оба эти качества в человеке едины, ибо это проявления одной и той же субстанции — материи.

Таков исходный принцип философского материализма Чернышевского. И это принцип вполне материалистический: он обусловливает вывод об единстве материи и сознания и зависимости сознания от материи. Но это принцип не диалектического, а антропологического материализма. Он слишком узок, как говорил Ленин, и неизбежно сопряжён с ошибками, как только применяется к общественной жизни человека, к теории познания и т. д.

Антропологический принцип, ставя в центр своих исследований человека и его физиологические качества и прежде всего единство материальной и психической жизни человека, создаёт неправильное представление о сущности человека. Человек рассматривается как часть природы — и только. Это, конечно, позволяет материалистически решить основной вопрос философии — об отношении мышления к бытию. Но это обедняет реальную человеческую жизнь и не даёт возможности понять человека, жизнь его как новое качество, с качественно новыми закономерностями, управляющими его существованием. Действительный, реальный человек — не только часть природы, но и общественное существо, или, как говорил Маркс, совокупность общественных отношений. •В жизнь человека врьивается новый элемент, который совершенно отсутствует в жизни животных, — практическая, прежде всего производственная, деятельность. Человек создаёт орудия производства, с помощью которых он строит свою жизнь. Поэтому чувствования, сознание человека имеют под собой практическую общественную основу. Следовательно, ощущение или сознание нельзя рассматривать как простой, пассивный отблеск внешнего предмета; вне практической деятельности и взаимных общественных отношений с другими людьми нет человека, человеческих чувств, сознания.

Именно этого кардинальнейшего, основного элемента человеческой жизни не знает антропологизм Фейербаха. Маркс критиковал Фейербаха за то, что он исходным пунктом своей философии берёт человека выдуманного, фантастического, созерцающего лишь природу, а не активно воздействующего на неё и изменяющего в процессе этого воздействия своё собственное существо.

Маркс писал о Фейербахе: «Он никогда не достигает понимания чувственного мира как совокупной, живой, чувственной деятельности составляющих его индивидов» предмет, действительность берётся им «только в форме объекта или созерцания, а не как чувственно-человеческая деятельность, практика» 2.

•Антропологический материализм видит в человеке, по выражению Чернышевского, то же, что медицина, физиология, химия. Естественно, что такая точка зрения на человека мешает понять действительную сущность жизни людей, человеческого познания, отличие человеческого познания от «познания» животных и т. д.

Особенно несовместим антропологизм с научным познанием законов общественной жизни. Антропологизм подходит к обществу с точки зрения «нормальной», «вечной», «естественной» человеческой природы. Неудивительно поэтому, что антропологический материализм в применении к обществу превращается в чистейший идеализм.

Фейербах отдал полную дань антропологизму.

Как увидим в дальнейшем, и Чернышевский отдал немалую дань антропологическому материализму, когда он пытался установить некоторые принципы познания, а также правила, по которым живут в обществе люди. Но его взгляды были шире и часто выходили за узкие рамки антропологической философии, рвали её обветшавшие путы и в ряде пунктов соприкасались с диалектическим материализмом.

Но всё же переработать старый материализм и придать ему новую форму Чернышевский не мог. Поэтому его материализм хотя и ушёл от старого, метафизического материализма вперёд, всё же остался в пределах домарксовского, т. е. не диалектического материализма. Чернышевский,, как это будет видно в главе о диалектике, сумел понять всю важность диалектического подхода к действительности и дал в ряде вопросов образцы такого подхода, однако пронизать целиком свой материализм диалектикой, разрушить до конца антропологические, т. е. метафизические, оковы старого материализма он не мог. Поэтому и у Чернышевского мы также видим черту ограниченности, характерную для всего домарксовского материализма: при объяснении природы он стоит на строго материалистических позициях, но он не может прочно удержаться на этих позициях, когда речь идёт о самом человеке, его сущности, о законах общественной жизни и т. д.

49

4 М. Розенталь

Итак, в решении основного философского вопроса Чернышевский стоял на твёрдых материалистических позициях: всё, что существует, есть материя, без материи нет и не может быть сознания; мысль предполагает существование внешнего, независимого от сознания предмета. Ощущение, пишет Чернышевский, непременно предполагает существование двух элементов: «во-первых, тут есть внешний предмет, производящий ощущение, во-вто- рых, существо, чувствующее, что в нём происходит ощущение»

Мы видели, что, по Чернышевскому, разнородность и качественное многообразие действительности происходят из «одного и того же элемента», находящегося в различных состояниях «энергичности своего действования». Этим общим элементом является материя. То, что существует, называется материей, говорит Чернышевский.

«Мы видим,—пишет Чернышевский, — горы, равнины; на горах и на равнинах видим камни, глину, песок; мы видим леса, поля; в лесах видим деревья, на деревьях листья; на полях видим траву, цветы; в лесах, на полях видим млекопитающих, птиц; всё это и подобные им предметы и живые существа — предметы и существа, изучаемые естествознанием. Оно подводит все эти предметы и существа иод общее понятие существ материальных и на своём техническом языке выражается о них, что они — разнообразные комбинации материи»

Одинаковость предметов, единство их, следовательно, состоит в том, что они материальны, и это одинаковое в предметах называется материей.

Материя не находится в состоянии неподвижности, постоянства. Чернышевский рассматривает материю как элемент, которому органически свойственно движение. .

Основной и наиболее общей формой движения материи Чернышевский считает химический процесс. Как простые, так и сложные химические процессы «имеют очень сильную наклонность существовать постоянным возникновением, возрастанием, обновлением и, наконец, уничтожаться среди обыкновенных обстоятельств, так что существование предмета, состоящего из таких комбинаций, состоит в беспрестанном возобновлении частей и представляется непрерывным химическим процессом» 2.

Движение материальных частиц не прекращается ни на мгновение. Покой, кажущийся абсолютным, обманчив. Существует лишь различие между состоянием тел, находящихся в медленном и незаметном химическом процессе и в быстром и заметном: бревно, если и не будет зажжено, всё равно истлеет.

Философское понятие движения материи служит для Чернышевского твёрдым руководящим началом, позволяющим ему научно расценивать те или иные естественные теории. Подобно Энгельсу, он категорически возражает против тех учений естествоиспытателей, которые из закона превращения энерпин делали неправильный вывод о неизбежности конца вселенной и превращении её навсегда в «мертвенную массу». Доводы, приводимые Чернышевским против этого взгляда, могут служить образцом диалектической гибкости его ума, глубокого понимания основных философских проблем науки.

«Если бы, — пишет Чернышевский, — могло настать когда-нибудь такое состояние (т. е. прекращение движения материи. — М. Р.), оно было бы уже наставшим с бесконечно давнего прошлого. Это аксиома, против которой нет никаких возможных возражений. Если какой- нибудь ряд фактов, не имеющий начала, имеет конец, то как бы ни был длинен этот ряд, конец его уже должен был настать в бесконечно далёком прошлом. Ряд фактов, не имеющих начала, может просуществовать до какого-нибудь определённого момента времени лишь в том случае, если он не может иметь конца; если бы оц мог иметь конец, он кончился бы раньше всякого данного момента времени. Формула, предвещающая конец движению во вселенной, противоречит факту существования движения в наше время. Эта формула фальшивая»

51

4*

В этой связи следует заметить, что Чернышевскому вообще принадлежит крупная заслуга постановки и правильного решения вопроса о взаимоотношении философии и естествознания. В критике позитивистских, неокантианских и прочих идеалистических течений, имевших влияние на естествознание, Чернышевский выступает как непримиримый борец против вредного для науки соединения естествознания с философским идеализмом. Мысли и рассуждения его нередко напоминают некоторые положения Ленина по этому предмету, в частности ленинское

разграничение философского и физического понятия материи, данное в «Материализме и эмпириокритицизме».

Чернышевский ярко освещает роль философии в развитии научного естествознания, доказывает всю пагубность идеалистической философии для естествоиспытателей. Он говорит, что с натуралистами, любящими «щеголять в качестве философов» и оказывающимися в плену у идеалистов, происходит «маленькое бедствие»: «они ие утрачивают рассудка», они лишь попадают «в руки недобросовестных людей». В письмах к сыновьям Чернышевский выражается о таких натуралистах менее академическим способом. Он принуждён, пишет Чернышевский, третировать этих уважаемых в учёном мире естествоиспытателей за их невежественную болтовню философского содержания как недоучившихся школьников.

Указывая, что только материалистической философией можно руководствоваться в исследовании природы, Чернышевский не жалеет резких красок для изображения естествоиспытателей, попадающихся на удочку идеалистов. Он смеётся над натуралистами, щеголяющими «теперь перед публикою в шутовском наряде, которым наградили их за их невежество Бёркли, Гьюм и Кант, — мыслители, отрицавшие естествознание» С помощью Беркли и Канта естествоиспытатели превращают «в мираж» все предметы естествознания.

В новейших течениях буржуазной философии Чернышевский сумел без труда разглядеть их абсолютную враждебность науке. Он видел, что корень слабости многих и многих естествоиспытателей — в их неумении философски обобщать получаемые ими фактические данные, в их готовности попасть в сети идеализма.

«А что будет, — писал он в письме к сыновьям 1 марта 1878 года, — если натуралисты попадутся в переделку мыслителям, отрицающим самый предмет естествознания, вещество, — и отрицающим законы природы, — то есть, отрицающим, между прочим, все формулы астрономии, физики, — отрицающим не только Ньютона, — всего Ньютона, целиком, — не только Ньютона и Кеплера, но и Коперника,- каковы-то молодцы выйдут из этой переделки натуралисты? Они выйдут из неё оплёванные и одураченные»

Чернышевский доказывает, что естествоиспытатели, идущие за идеалистами, за Платоном и Кантом, подобны тем, кто подрубает сук, на котором они держатся.

«Помните сказку об умном мужике, — пишет Чернышевский, — усердно рубившем сук, на котором уселся? Этот мужик, уму которого дивились проезжие и прохожие, — несомненно «общий предок» всех тех философствующих по Платону и Канту натуралистов» 2.

Все эти мысли Н. Г. Чернышевского нашли выражение в его письмах к сыновьям. Эти письма имеют огромный философский интерес; они были единственной формой, в которой великий мыслитель имел возможность, находясь в ссылке, беседовать на философские темы. В письме от 8 марта 1878 года он со свойственным ему юмором говорит о том, что он, не специалист по естествознанию и математике, может и должен поучать специалистов-естествоиспытателей:

«Милые мои дети, вашему отцу тяжело и больно говорить о большинстве натуралистов и, в данном деле, по преимуществу о большинстве математиков так, как говорит он. Но, — как быть! Эти господа вынуждают его к тому. Всему должна быть граница. Должна она быть и невежеству специалистов. И у всякого рассудительного человека есть граница уступчивости и снисходительности. И, наперекор желанию вашего отца, он принуждён поставить вопрос: до какой степени понятны большинству господ великих математиков нашего времени простейшие, фундаментальнейшие из специальных научных истин по их специальной науке — математике?» 3.

Острыми словами бичует Чернышевский специалистов науки, отгораживающихся от «здравого смысла обще-

1 «Чернышевский в Сибири», вып. III, стр. 84. 1 Н. Г. Чернышевский, Избранные философские сочинения, стр. 537.

» Там же, стр. 500.

ства», от единственно научной философии, выраОотанной историей, и преувеличивающих значение своих формул, придающих им характер самодовлеющих истин. «Всё, всё в астрономии, — пишет он, — лишь формулы, двухаршинные формулы, испещрённые греческими сигмами громадного шрифта и миньятюрными штучками всяческих алфавитов в два, в три, в четыре этажа одни над другими;— формулы, от которых трещат головы и у них самих, записных специалистов по математике, и притом необыкновенно умных людей. Они одни тут компетентны; публике остаётся лишь слушать, дивиться и принимать на веру дивные вещания их, гениальных мудрецов»

Чернышевский беспощадно критикует тех натуралистов, которые не видят за математическими формулами реального мира, реальных отношений вещей. Они не только дают факты, но и философски обобщают их, однако, с точки зрения идеалистической философии. И потому они, специалисты, проявляют невежество в области своей специальности. И потому, делает он вывод, «простые люди», не математики и астрономы, но стоящие на точке зрения единственно научной и «здравой» философии — материалистической философии, — выше на голову самых крупных специалистов даже в собственной области последних и имеют силу поправить их. Когда, говорил Чернышевский, такой крупнейший специалист, как Гельмгольц, утверждает, что «геометрические аксиомы, взятые сами по себе, вне всякой связи с основами механики, не выражают отношений реальных вещей», то не специалист может ему с полным правом заявить:

«Душенька мужичок, заврался ты. Не смыслишь ты, ничего не смыслишь ни в механике, ни в геометрии. — Треугольник сам по себе неужели ж не треугольник? И неужели ж у него «е три угла? А аксиомы, это — элементы, известная комбинация которых даёт треугольник. Как же они сами по себе не выражают «отношений реальных вещей»?» 2

Приводя слова Гельмгольца о том, что на аксиомы геометрии нужно вместе с Кантом смотреть как на «трансцендентально данные формы интуиции», т. е. как на существующие независимо от объективного мира, Чернышевский обрушивается градом насмешек по адресу этого крупного естествоиспытателя, оказавшегося на поводу у идеалиста:

«Душенька, ни математику, ни вообще натуралисту непозволительно «смотреть» ни на что «вместе с Кантом». Кант отрицает всё естествознание, отрицает и реальность чистой математики. Душенька, Кант плюёт на всё, чем ты занимаешься, и на тебя. Не компаньон тебе Кант. И уж был ты прихлопнут им, прежде чем вспомнил о нём»

То же он говорит по поводу другого математика — Гауса.

«Побывавши в переделке у Канта, Гауе дошёл до того, что сомневался в аксиомах элементарной геометрии, и нагородил бессмысленную чепуху по элементарнейшему вопросу элементарной геометрии. — Я поправлю его. Он — математик, какого другого не было после него, — он оказался невеждою в математике сравнительно со мной; — да, со мной. Не мудрено: Кант встряхнул его так, что у него помутились мысли. Он мог бы в таком расстройстве мыслей отречься и от таблицы умножения. Вы увидите: это смех и жалость» 2.

Приведённые высказывания Чернышевского не утеряли своей остроты, своей злободневности и в настоящее время. Современные буржуазные естествоиспытатели сплошь и рядом черпают теоретические идеи для обобщения новейших данных науки из мутного источника шарлатанской философии так называемых прагматистов, персоналистов, интуитивистов и тому подобных эпигонов Канта, Гегеля, Юма и Беркли.

. Как и многие их предшественники, современные буржуазные учёные из величайших достижений квантовой механики, теории относительности, атомной теории делают выводы об отсутствии объективной причинности, о «свободо воли» атома, об априорности понятий пространства и времени и т. п.

Все эти вопросы во всей их полноте, на новой философской основе — основе марксистской философии — поставит в дальнейшем Ленин в своём гениальном произведении «Материализм и эмпириокритицизм». Заслуга Чернышевского — и эту заслугу Ленин отмечает — заключается в том, что он со всей остротой видел значение этих вопросов и сумел дать им единственно правильное в то время материалистическое истолкование.

Чернышевский нетерпимо относился к малейшей попытке под видом новой естественной теории протащить отрицание материн, поставить под сомнение объективное существование внешнего мира. И критерием в этих случаях служит для него разграничение, как мы бы сейчас выразились, философского определения материи и физического.

«Всё, что несогласно с простенькою, вовсе простенькою истиною, первым из наиболее известных истолкователей которой был Левкипп, — то всё не правда. И я проверяю этою простенькою истиною всякую теорию в естествознании ли, в другом ли каком отделе наук»

Конкретные учения и теории, объясняющие природу, рассуждает Чернышевский, могут меняться и меняются, среди них могут встречаться теории более истинные и совершенно вздорные, но непреходящий характер имеет одна истина — истина материализма.

«Прав ли Коперник, или Ньютон, или Лаплас, это ни мало не занимательно лично для меня. Лично для меня важно лишь то, что прав Левкипп, или, — чтобы говорить о современной Лапласу науке, — что прав Гольбах. А Левкипп одинаково прав, если б и не прав был Архимед. Истина, которую разъяснял Левкипп, шире и глубже хоть и великих, хоть и фундаментальных открытий Архимеда. И Гольбах прав, независимо от того, правы ли Коперник и Галилей, и Кеплер, и Ньютон, и Лаплас» 2.

Может быть, спрашивает Чернышевский, когда-нибудь в будущем развитие науки опровергнет эту «простенькую», но глубочайшую истину материалистов. Нет, отвечает он, эта истина — верное формулирование самой природы вещей, она — закон бытия, и «об этом у меня нет ни опасений, ни забот, ни «пожеланий»: я знаю, что это всегда, во всём, везде было и будет так»

Мыслитель, так последовательно и глубоко отстаивающий «простенькую истину» материализма, может быть по праву отнесён к величайшим материалистам «мира.

1 Н. Г. Чернышевский, Избранные философские сочинения, стр. 529.