МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ

С МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКИМИ воззрениями Черны- шевского тесно связано его понимание характера человеческого знания. И в этом важнейшем разделе философской науки он выступает как борец за строго научное воззрение, не мирящееся ни с какими уступками антиматериалистическим течениям.

В своих философских взглядах на характер и возможности познания Чернышегский опирался на новейшие достижения и успехи современного ему естествознания. Развитие философских материалистических взглядов в России тесно переплеталось с развитием естественнонаучных теорий. Это взаимодействие научной философии и научного естествознания нашло своё отражение в материалистической теории познания Чернышевского.

У него нет и тени сомнения в том, что человеческое познание способно правильно отражать действительность, что ощущение есть результат воздействия внешнего предмета на органы чувств человека. Основой правильной научной теории познания он считает призна- нив объективного существования внешнего, независимого от человека мира. Идеалистические теории, утверждающие, что человеческое познание не выходит и не может выйти за рамки наших представлений, неизбежно должны отрицать существование внешнего мира и человеческого организма.

«Говорить, — пишет Чернышевский, — что мы имеем лишь знание наших представлений о предметах, а прямого знания самих предметов у нас нет, значит отрицать нашу реальную жизнь, отрицать существование нашего организма»

Нашим представлениям и понятиям неоткуда было бы взяться, если бы не было реально существующего мира, говорит Чернышевский. Самые общие понятия—лишь «экстракт из индивидуального»; между понятиями и предметами внешнего мира существует «такое же отношение, как между словом и реальностью».

Не случайно русские идеалисты так всполошились, когда Чернышевский выступил со своими строго материалистическими взглядами на природу познания. Его обвиняли в том, что он отождествляет материю и ощущение, что для него не существует никакой разницы между физиологическими процессами и ощущениями, мыслью.

Профессор Киевской духовной академии реакционер Юркевич обвинял Чернышевского в том, что он относит ощущение к предметам физиологии «наравне с системою кишёк, мускулов, нервов и т. д.» Это обвинение было излюбленным способом идеалистов обличить материалиста в несуществующих грехах, очернить его, выставить его перед публикой в непривлекательном виде и протащить свою идеалистическую точку зрения. Истинной причиной выпадов Юркевича по адресу Чернышевского было то, что Чернышевский не отделял непроходимой пропастью материю от сознания, а в соответствии с научным естествознанием своего времени признавал переход от материи к сознанию. Юркевич же, подобно всем идеалистам, защищал точку зрения «несоизмеримости» этих двух величин. «Эти две величины, — писал он в статье против Чернышевского, — то-есть предметы внешнего и внутреннего опыта, суть... несоизмеримые; научного, последовательного перехода от одной из них к другой вы не отыщете»Такое обвинение по адресу материалиста звучит лучше всякой похвалы, и Чернышевский, отвечая Юркевичу, с гордостью заявлял: да, мне свойственен этот, с вашей точки зрения, недостаток, но такой же недостаток можно открыть и у Бэкона, и у Гассенди, и у Локка, т. е. у всех философов, которые не были идеалистами.

Но Чернышевский не защищается. Он нападает. Он обвиняет идеалистов в невежестве, в противоречии очевидным фактам, науке. Его критика релятивизма и агностицизма, или, как он выражается, иллюзионизма, принадлежит к блестящим страницам мировой истории борьбы материализма против идеализма.

Чернышевский был достаточно проницателен, чтобы быстро раскусить новейшие реакционные течения в философии, выраставшие во второй половине XIX века, как грибы, и за флагом «оригинальности» и «новизны» скрывавшие самый обыкновенный субъективный идеализм.

«Новая форма средневековой схоластики» — так метко окрестил Чернышевский это движение в философии. И он сумел не только быстро разобраться в действительном смысле этого движения, — Чернышевский, как указывает Ленин, был единственным великим русским писателем, сумевшим в 50—80-х годах дать отпор неокантианцам, махистам и прочим «новым» философам буржуазии и разоблачить антинаучную сущность их «новейшего» философского вздора в вопросах познания.

Чернышевский тонко вскрывает корни идеалистического иллюзионизма. Он видит их в отрицании «реальной жизни», в превращении человека в абстрактное, фантастическое существо. Идеалист изолирует человека от реальной жизни и оставляет человеку выпотрошенное, беспочвенное «я», «о котором нам неизвестно ничего, кроме того, что оно имеет представления» 2. Естественно,

1 «Русский вестник» № 4, 1861 г. (т. 32), «Литературное обозрение и заметки», стр. 92.

* Н. Г. Чернышевский, Избранные философские сочинения, стр. 150.

что человек, оторванный от внешнего мира, ничем не связанный с ним, не может принимать свои представления за отражение реально существующих вещей. Рассуждения идеалистов, пишет Чернышевский, таковы: «То, что представляется нам как внешний мир, — галлюцинация нашей мысли; ничего подобного этому призраку не существует вне нашей мысли и не может существовать. Нам кажется, что мы имеем организм; мы ошибаемся, как теперь видим. Наше представление о существовании нашего организма — галлюцинация, ничего подобного которой нет на самом деле и не может быть»

Приведём из статьи «Характер человеческого знания» отрывок, показывающий, как зло высмеивал Чернышевский агностиков и релятивистов, стремившихся тем или иным способом принизить силу человеческого разума и веру в его способность полно познавать действительность.

«Есть руки у человека, у которого обеч руки целы? — Есть.

• Так ли? — Так.
• По-вашему, так? И по-моему так.

И продолжаем.

• Сколько рук у того человека, у которого обе руки целы? —Две.
• Здравствуйте, господа.
  — Это вошёл учёный, один из знакомых мне учёных. — О чём разговариваете?
• Да вот о том, что у человека, у которого обе руки целы, две руки.
• По-вашему, это так?
• По-нашему, это так.
• Гы ошибаетесь, господа. Это не так.
• Не так? То как же?
• Вот как: человеку, которому кажется, что обе руки у него целы, кажется, что у него две руки; и если б ему было известно, что у него есть руки, то у него было бы две руки; но есть у него руки или нет, это неизвестно ему и не может быть известно ни ему, ни кому из людей. Мы знаем только наши представления о предметах, а самих предметов мы не знаем и не можем знать. Не зная пред- метов, мы не можем сличать с ними наши представления о них; потому не можем знать, походят ли наши представлення о предметах на предметы. Быть может, походят; но, быть может, и не походят... Вы теперь видите, господа, что научная истина так же далека от невежественного предубеждения, которого держались вы, предполагая, будто бы нам может быть известно, что у нас есть руки, как и от фантазёрства тех учёных, которые утверждают, что у нас нет и не может быть рук»

Субъективному идеализму в теории познания Чернышевский противопоставляет свою материалистическую теорию: человеческое познание, доказывает он, способно правильно отражать действительность. Чернышевский считает ощущения, представления, понятия человека копией предметов, отражением действительности; философы и натуралисты, заявляющие, что нам известны только представления о предметах, а не самые предметы, говорят чепуху. «Это — чепуха,—пишет Чернышевский, — не имеющая в естествознании ровно никаких поводов к своему существованию... Мы знаем предметы. Мы знаем их точно такими, каковы они на самом деле... Наше знание о нашем ощущении, это — одно и то же с нашим знанием о предмете»2. Он приводит пример в доказательство способности наших ощущений верно отражать действительность. Мы смотрим на дерево. Другой человек смотрит на то же дерево. Взглянем в глаза этого человека, и мы убедимся, что в них дерево изображается таким же, каким мы его видим.

В той же статье («Характер человеческого знания») Чернышевский формулирует свою мысль так, что ему можно было бы приписать чрезмерный физиологизм в подходе к сущности человеческого сознания, что и делают некоторые исследователи Чернышевского. Он говорит: «Познавательные силы человека ограничены... Будь органы наших чувств более восприимчивы и наш разум более силен, мы знали бы больше, нежели знаем теперь, и, разумеется, некоторые из нынешних наших знаний видоизменились бы, если бы наши знания были обширнее нынешних»

Конечно, такое положение неверно. Вспомним ленинскую постановку вопроса: если бы у нас было не пять, а больше органов чувств, то наши знания были бы шире? Ленин отвечает на этот вопрос категорическим отрицанием: нет, не были бы. Малейшая попытка дать положительный ответ на этот вопрос могла бы оставить лазейку для агностицизма и релятивизма. У человека достаточно органов чувств, и органы эти достаточно восприимчивы, чтобы правильно и полно познавать действительность. Если они, как и разум человеческий, ограничены, то корень этой ограниченности нужно искать лишь в историческом уровне человеческой практики и знаний на каждом данном этапе общественного развития. Но каждый новый шаг общества вперёд снимает эту ограниченность, расширяет возможности человеческого познания. Развитие общества не имеет пределов, оно делает и способность человеческого познания безграничной.

Знал ли это Чернышевский? Да, великолепно знал. Приведённые выше слова его об ограниченности органов чувств человека остаются изолированными в его теории познания. Великий русский мыслитель не ставил никаких границ человеческому познанию. Он понимал, что наши знания в то или иное время относительны в силу своей неполноты. Но, на его взгляд, это ничего об- и*его не имеет с релятивизмом, так как относительность знания снимается последующим развитием знания, которое восполняет пробелы предшествующих ступеней.

Познание действительности рассматривается Чернышевским как исторический процесс. «Расширение знаний, — пишет он, — вообще сопровождается видоизменением некоторых из прежнего запаса их. История наук говорит, что очень многие из прежних знаний видоиз-ме- нились, благодаря тому, что теперь мы знаем больше, чем знали прежде» В этом смысле, познавая что-либо, человек не должен придавать вечный неизменный характер своим знаниям. Но, подчёркивая относительность знания, Чернышевский ни на мгновение не упускает из виду, что преувеличить, даже малейшим образом, элемент относительности — значит перейти границу, отделяющую материалиста от идеалиста. Всё несчастье идеалистов © том, что они слишком осмотрительны,—осмотрительны до трусости, до отрицания существования объективной истины. Материалист в отличие от идеалиста осмотрителен в определённых границах: он может и должен сомневаться в том, правильно ли познаны им те или другие свойства явления, но он не сомневается в существовании самого явления и в способности познать его. «Разум велит нам быть осмотрительными, но и ставит нашей осмотрительности границы, переходя которые она из разумной осмотрительности превращается в глупость» [19].

Больше всего Чернышевский опасается того, чтобы от положения об относительности знаний не был перекинут мостик к агностицизму и релятивизму. Примеры, приводимые им, имеют целью доказать, что историческое развитие познания не отрицает объективной истины, а углубляет, видоизменяет её. До изобретения термометра люди знали, что, когда вода закипает, она сильно согревается, а когда замерзает, она сильно остывает. Изобретение термометра расширило, видоизменило наши знания об этом предмете: мы сейчас знаем, при какой температуре вода закипает и при какой она остывает. Наши новые знания видоизменили старую истину «лишь тем, что дали ей определённость, которой не имела она» [20].

В процессе познания мира человека не должны одолевать сомнения в нашей способности знать предметы, а также сомнения в их существовании вообще, надо лишь проявлять осмотрительность и тщательно проверять до- стоверность наших знаний. Без такой проверки не может быть науки. Проверив же свои знания, человек должен смело и твёрдо решить: «В совершенной достоверности этого сведения тебе нельзя сомневаться, не отрекаясь от имени разумного существа»

Большое значение Чернышевский придавал практике как фактору, устанавливающему достоверность наших знаний. Это ещё одна особенность русского мыслителя, поднимающая его выше того, кого он считал своим учителем, — Фейербаха. Многие исследователи Чернышевского, в том числе Плеханов, приводя соответствующие высказывания Чернышевского о роли практики, делают обычно оговорку, что он понимал практику антропологически, а не так, как Маркс. Разумеется, Чернышевский не поднялся до марксистского понимания общественной практики, как практики главным образом и прежде всего общественно-производственной. Но понятие практики у него не имеет узкого, антропологического смысла. Он понимает её в широком смысле, как научно-экспериментальную и общественную деятельность людей; практическая жизнь, говорит он, обнимает собою материальную, умственную и нравственную деятельность человека. Практика — критерий истинности не только в области теории, но и в области различения, как он выражается, истинных потребностей человека и фантастических. Практика — этот непреложный пробный камень всякой теории — должна быть руководительницей человека в его жизни. «Что подлежит спору в теории, на чистоту решается практикою действительной жизни»2. Практика беспощадно срывает всякую видимость со всего, что искусственно прихорашивается в интересах обмана; она даёт знать человеку, где ложь и где истина.

'Когда Чернышевский говорит о практике, как великой разоблачительнице обманов и самообольщений, то совершенно ясен социальный смысл его критерия истины. Это была революционная проповедь, ооращён»

1 Н. Г. Чернышевский, Избранные философские сочинения, стр. 161.

* Там же, стр. 391.

мая к молодёжи, ко всей сознательной части русского народа. Чернышевский учил не верить прекраснодушной фразе либералов, убаюкивающей народ, укрывающей от народного взора настоящего врага. Чернышевский понимал, что не столько по книжкам научаются люди распознавать, где их враги и где их друзья, сколько на опыте самой жизни, когда враги в борьбе вынуждены сбросить с себя маски и их сущность выступает в настоящем свете.

Недаром в период так называемого освобождения крестьян в России Чернышевский, убедившись, что победа достанется крепостникам, предпочитал, чтобы «реформу» проводили открытые крепостники, а не их либеральные защитники, известные своей звонкой фразой. Устами Волгина из своего романа «Пролог» Чернышевский говорит: так или иначе реформа будет крепостнической — осуществят её либералы или помещики; поэтому, кто будет её проводить, всё равно, даже лучше, если помещики. Лучше потому, что крестьяне на горьком опыте, предметном, практическом уроке, который преподадут им помещики, скорее узнают истину.

Один уже этот пример показывает, какое содержание вкладывал Чернышевский в своё понимание практики и её роли в познании истины. Чернышевский высоко оценивал роль эксперимента в научном познании: «Когда нам представляется какое-нибудь тело, не имеющее, по- видимому, известного качества, то надобно употребить научный анализ для поверки этого впечатления, и если он скажет, что качество это находится в теле, то надобно не твердить упорно: наши не вооружённые научными средствами чувства говорят противное, а надобно просто сказать: результат, полученный при помощи исследования предмета с нужными научными средствами, показывает неудовлетворительность впечатления, получаемого чувствами, лишёнными нужных в этом деле пособий»

Существенным пробелом, в котором действительно сказалась антропологическая ограниченность материа- листнческой теории познания Чернышевского, является почти полное отсутствие внимания к вопросу о том, как совершается процесс человеческого познания, к вопросу о понятиях и их роли в познании и т. п. В «Антропологическом принципе в философии» даётся лишь общая характеристика сущности мышления. С точки зрения Чернышевского, «мышление состоит в том, чтобы из разных комбинаций ощущений, изготовляемых воображением при помощи памяти, выбирать такие, которые соответствуют потребности мыслящего организма в данную минуту, в выборе средств для действия, в выборе представлений, посредством которых можно было бы дойти до известного результата»

Совершенно ясно, что «комбинации ощущений» и есть понятия, обобщающие материал, доставляемый ощущениями. Но мысль Чернышевского слишком бледно передаёт действительный процесс человеческого познания, перехода от ощущений к представлениям и понятиям и отражения в понятиях действительности. Кроме того, Чернышевский склонен поставить знак равенства между процессом познания у человека и процессом познания у животных. В этом, несомненно, сказалась слабость антропологической точки зрения, рассматривающей человека, как произведение природы, и только. Чернышевский не устанавливает качественного различия между сознанием человека и животного. Наоборот, он говорит об одинаковости «теоретической формулы, посредством которой выражается процесс, происходивший в нервной системе Ньютона при открытии закона тяготения, и процесс того, что происходит ® нервной системе курицы, отыскивающей овсяные зёрна в куче сора и пыли» 2.

Разница между этими двумя процессами состоит, по мнению Чернышевского, лишь в их напряжении, размере, характере внешнего результата и т. п. Конечно, идея Чернышевского была материалистической — он стремился показать материальные источники человеческого

Гgt;7              5*

сознания и близость человека к остальному миру природы; нам нужно обозреть всю область природы, говорил он, чтобы дойти до человека.

Но человек не превращается в фантастическое, над миром стоящее существо, если и не стирать объективно существующего качественного отличия человеческого сознания от сознания животных. Чернышевский вполне стоит на диалектической точке зрения, когда он как последовательный материалист доходит до человека через обозрение всей области природы — неорганической и органической. Но он перестаёт быть диалектиком, когда не замечает качественных граней, отделяющих сознание общественного человека от сознания животных.

В вопросе о познании во всей остроте проявляется узость антропологического подхода к действительности. Марксизм показал, что дать верную теорию познания можно, лишь находясь на высоте материалистической диалектики и материалистического понимания общества. Весь старый домарксовский материализм не способен был дать верную трактовку теоретико-познавательных проблем. Он мог лишь материалистически решать основной вопрос о том, что познание есть отражение внешнего объективного мира, что источник познания находится в самой объективной действительности, воспроизводимой нашими ощущениями, понятиями. Но старый материализм был очень слаб в понимании всей сложности отражения в человеческом сознании внешнего мира, законов этого отражения. Этим объясняется то обстоятельство, что не материалисты, а идеалисты, как отметил Маркс, развивали активную сторону человеческого мышления, стремились установить законы познания. Но они это делали с позиций ненаучной, идеалистической философии, отрывая сознание от внешнего мира, извращая действительные законы мышления.

Только диалектический и исторический материализм сумел впервые в истории философии вполне научно объяснить сущность процесса человеческого познания, законы образования и развития понятий, категорий как форм отражения действительности, вскрыть материально- производственную основу прогресса человеческого по- знания, роль практики как критерия истины и т. д. Это был настоящий революционный скачок в развитии философии, давший человечеству строго научную теорию иознания.

В теории познания Чернышевского мы видим черту ограниченности, свойственную домарксовскому материализму: недостаточное внимание к вопросу о процессе познания, о роли понятий, абстрактного мышления в процессе познания, о законах формулирования понятий, категорий и т. д., отождествление человеческого познания с познанием животных.

Однако, когда речь идёт об этом крупном недостатке в теории познания Чернышевского, не надо ни на минуту забывать исторической обстановки, в которой развивал свою деятельность великий русский мыслитель. Борясь за победу философского материализма в передовой общественной мысли России, он должен был направлять огонь своей критики против идеалистического разрыва между человеком и миром животных, против выделения из этого мира мыслящего человека, как якобы особого, одарённого сверхъестественными качествами существа. Историческая задача его была именно в том, чтобы доказать антинаучность такого обожествления человека и утвердить материалистическое учение о сознании. И поэтому, как ни ограниченна его антропологическая трактовка некоторых вопросов человеческого познания, взгляды Чернышевского в целом сыграли исключительно большую роль в развитии русской материалистической философии и нанесли тяжёлое поражение господствовавшему в то время идеализму.

Материалистическое учение Чернышевского стало философским знаменем фаланги революционных борцов, а также передовых деятелей русского естествознания. Оно было главным объектом нападения со стороны реакционных сил русского общества, увидевших в этом учении подрыв устоев крепостнического, помещичьего строя.

Что это так, показывают ожесточённые споры и борьба, развернувшиеся вокруг «Антропологического принципа в философии» — основного произведения, в котором Чернышевский изложил свои материалистические взгляды.