И. С. ТУРГЕНЕВ(1 818—188 3)

Не успела Анна Васильевна послать свой прощальный привет Царицыну, как вдруг в нескольких шагах от неё, за высоким кустом сирени, раздались нестройные восклицания, хохотня и крики— и целая гурьба растрёпанных мужчин, тех самых любителей пения, которые так усердно хлопали Зое, высыпали на дорожку.

Бонжур, мадам,—проговорил он сиплым голосом.—Как ваше здоровье?

Анна Васильевна пошатнулась назад.

А отчего вы,—продолжал великан дурным рус-ским языком:—не хотел петь bis, когда наш кон- пани кричал bis, и браво, и форо?

Да, да, отчего?—раздалось в рядах «конпании».

Инсаров шагнул было вперёд, но Шубин остановил

его и сам заслонил Анну Васильевну.

Позвольте,—начал он:—почтенный незнакомец, выразить вам то неподдельное изумление, в которое вы повергаете всех нас своими поступками. Вы,, сколько я могу судить, принадлежите к саксонской отрасли кавказского племени, следовательно, мы должны предполагать в вас знание светских приличий, а между тем вы заговариваете с дамой, которой вы не были представлены. Поверьте, в другое время я, в особенности, был бы очень рад сблизиться с вами, ибо замечаю в вас такое феноменальное развитие мускулов: biceps, triceps и deltoidaeus, что, как ваятель, почёл бы за истинное счастие иметь вас своим натурщиком; но на сей раз оставьте нас в покое.

«Почтенный незнакомец» выслушал всю речь Шубина, презрительно скрутив голову на сторону и уперши руки в бока.

Я ничего не понимайт, что вы говорите такое,— промолвил он наконец.—Вы думает, может быть, я сапожник или часовых дел мастер! Э! Я офицер, я чиновник, да.

Я не сомневаюсь в этом,—начал было Шубин..*

А я вот что говорю,—продолжал незнакомец, отстраняя его своею мощною рукой, как ветку с дороги:—я говорю: отчего вы не пел bis, когда мы кричал bis? А теперь я сейчас, сею минутой уйду,, только вот нушна, штоп эта фрейлейн, не эта мадам, нет, эта не нушна, а вот эта, или эта (он указал на Елену и Зою), дала мне einen Kuss как мы говорим по-немецки, поцалуйшик, да; что ж—это ничего.

Ничего, einen Kuss это ничего,—раздалось опять » рядах компании.

Ah! der Sakramente! —проговорил, давясь от смеху, один уже совершенно чирый немец.

Зоя ухватилась за руку Инсарова, но он вырвался

у неё и стал прямо перед великорослым нахалом.

Извольте итти прочь,—сказал он ему не громким, но резким голосом.

Немец тяжело захохотал.

Как прочь? Вот это и я люблю! Разве я тоже не могу гуляйт? Как это прочь? Отчего прочь?

Оттого, что вы осмелились беспокоить даму,— проговорил Инсаров и вдруг побледнел:—оттого, что вы пьяны.

Как! Я пьян? Слышить? Horen sie das, Herr Provisor? Я официр, а он исмеет...

Если вы сделаете ещё шаг,—начал Инсаров...

Ну? и что тогда?

Я вас брошу в воду.

В воду? Herr Je! И только? Ну, посмотрим, это очень любопытно, как это в воду...

Господин официр поднял руки и подался вперёд, но вдруг произошло нечто необыкновенное: он крякнул, всё огромное туловище его покачнулось, поднялось от земли, ноги брыкнули на воздухе, и, прежде чем дамы успели вскрикнуть, прежде чем кто-нибудь мог понять, каким образом это сделалось, господин официр, всей своей массой, с тяжким плеском бухнулся в пруд и тотчас же исчез под заклубившейся водой.

Ай!—дружно взвизгнули дамы.

Mein Gott! —послышалось с другой стороны.

Прошла минута—и круглая голова, вся облепленная мокрыми волосами, показалась над водой; она пускала пузыри, эта голова; две руки судорожно барахтались у самых её губ... ¦— Он утонет, спасите его, спасите!—закричала Анна Васильевна Инсарову, который стоял на берегуу расставив ноги и глубоко дыша.

Выплывет,—проговорил он с презрительной и безжалостной небрежностью.—Пойдёмте,—прибавил он, взявши Анну Васильевну за руку:—пойдёмте, Увар Иванович, Елена Николаевна.

А... а... о... о...—раздался в это мгновение вопль несчастного немца, успевшего ухватиться за прибрежный тростник.

Все двинулись вслед за Инсаровым, и всем пришлось пройти мимо самой «конпании». Но лишившись своего главы, гуляки присмирели—и ни словечка не вымолвили; один только, самый храбрый из них, пробормотал, потряхивая головой: «Ну, это однако... это бог знает, что... после этого»; а другой даже шляпу снял.

Инсаров казался им очень грозным, и не даром: что-то недоброе, что-то опасное выступило у него на лице. Немцы бросились вытаскивать своего товарища, и тот, как только очутился на твёрдой земле, начал слезливо браниться и кричать вслед этим «русским мошенникам», что он жаловаться будет, что он к самому его превосходительству, графу фон Ки- зериц пойдёт...

Но «русские мошенники» не обращали внимания на его возгласы и, как можно скорее, спешили к замку.

«Накануне».

Наступил момент обеда—и всё общество уселось за столик.

Кому не известно, что такое немецкий обед? Водянистый суп с шишковатыми клёцками и корицей, разварная говядина, сухая, как пробка, с приросшим белым жиром, ослизлым картофелем, пухлой свёклой и жеваным хреном, посинелый угорь с капорцами и уксусом, жареное с вареньем и неизбежная «Mehl- speise»—нечто в роде пудинга, с кисловатой красной подливкой; зато вино и пиво хоть куда! Точно таким обедом попотчивал соденский трактирщик своих гостей. Впрочем, самый обед прошел благополучно. Особенного оживления, правда, не замечалось, оно не появилось даже тогда, когда г. Клюбер провозгласил тост за «то, что мы любим!» (Was wir lieben!) Уж очень всё было пристойно й прилично. После обеда подали кофе, жидкий, рыжеватый, прямо немец-кий кофе. Г-н Клюбер, как истый кавалер, попросил у Джеммы позволения закурить сигарку...

За одним из соседних столиков поместилось несколько офицеров майнцского гарнизона. По их взглядам и перешёптываньям можно было легко догадаться, что красота Джеммы поразила их: один из них, вероятно, уже успевший побывать во Франкфурте, то и дело посматривал на неё, как на фигуру, ему хорошо знакомую: он. очевидно, знал, кто она такая. Он вдруг поднялся и, со стаканом в руке,—• гг. офицеры сильно подпили, и вся скатерть перед ними была установлена бутылками,—приблизился к тому столу, за которым сидела Джемма. Это был очень молодой, белобрысый человек, с довольно ¦приятными и даже симпатическими чертами лица; но выпитое им вино исказило их: его щёки подергивало, воспалённые глаза блуждали и приняли выра-жение дерзостное. Товарищи сначала пытались удержать его, но потом пустили: была не была—что, мол, из этого выйдет?

Слегка покачиваясь на ногах, офицер остановился перед Джеммой и насильственно-крикливым голосом, в котором, мимо его воли, все-таки высказывалась борьба с самим собою, произнёс: «Пью за здоровье прекраснейшей кофейницы в целом Франкфурте, в целом мире (он разом «хлопнул» стакан)—и в возмездие беру этот цветок, сорванный её божественными пальчиками!» Он взял ео стола розу, лежавшую перед прибором Джеммы. Сначала она изумилась, испугалась и побледнела страшно... потом испуг в ней сменился негодованием, она вдруг покраснела вся, до самых волос—и её глаза, прямо устремлённые на оскорбителя в одно и то же время потемнели и вспыхнули, наполнились мраком, загорелись огнём неудержимого гнева. Офицера, должно быть, смутил этот взгляд: он пробормотал что-то невнятное, поклонился—и пошёл назад к своим. Они встретили его смехом и легким рукоплесканием.

Г. Клюбер внезапно поднялся со стула и, вытянув- ашсь во весь свой рост и надев шляпу, с достоинством, но не слишком громко произнёс: «Это неслыханно! Неслыханная дерзость!» (Unerhort! Uner- horte Frechheit!) и тотчас же, строгим голосом подозвав к себе кельнера, потребовал немедленного расчёта...

— Встаньте, мейн фрейлейн,—промолвил всё с той же строгостью г-н Клюбер:—здесь вам неприлично оставаться. Мы расположимся там, в трактире!

Джемма поднялась молча: он подставил ей руку калачиком, она подала ему свою—и он направился к трактиру величественной походкой, которая, так же как и осанка его, становилась всё величественней и надменней, чем более он удалялся от места, где происходил обед. Бедный Эмиль поплёлся вслед за ними.

Но пока г. Клюбер рассчитывался с кельнером, которому он, в виде штрафа, не дал на водку ни одного крейцера, Санин быстрыми шагами подошёл к столу, за которым сидели офицеры, и, обратившись к оскорбителю Джеммы (он в это мгновенье давал своим товарищам поочерёдно шохать её розу),—¦ произнёс отчётливо, по-французски:—«То, что вы сейчас сделали, милостивый государь, недостойно честного человека, недостойно мундира, который вы носите,—и я пришёл вам сказать, что вы дурно-воспитанный нахал!» Молодой человек вскочил на ноги, но другой офицер, постарше, остановил его движением руки, заставил сесть и, повернувшись к Санину, 24 спросил его, тоже по-французски: «Что, он родственник, брат или жених той девицы?»

— Я ей совсем чужой человек,—воскликнул Санин:—я русский,—но я не могу равнодушно видеть такую дерзость; впрочем, вот моя карточка и мой адрес: г. офицер может отыскать меня.

Сказав эти слова, Санин бросил на стол свою визитную карточку и в то же время проворно схватил Джеммину розу, которую один из сидевших за столом офицеров уронил к себе на тарелку. Молодой человек снова хотел было вскочить со стула, но товарищ снова остановил его, промолвив: «Дбнгоф, тише!» (Donhof, sei still!) Потом сам приподнялся и, приложась к козырьку рукою, не без некоторого оттенка почтительности в голосе и манерах, сказал Санину, что завтра утром один офицер их полка будет иметь честь явиться к нему на квартиру. Санин отвечал коротким поклоном и поспешно вернулся к своим приятелям.

«Вешние воды»г