Современные оценки вклада Р. Мертона в развитие социологии науки

Под современными подходами и оценками я подразумеваю те, которые относятся уже к нашему, т. е. XXI веку. Это была и есть своего рода новая волна и более взвешенное, чем в конце XX века, осмысление вкла-да Р.

Ситуационным поводом и побуждением к вынесению таких обновленных оценок стало печальное событие — кончина Р. Мертона в 2003 году, на 93-м году жизни. Этот выдающийся человек прожил долгую жизнь (хотя в первой половине 70-х годов он серьезно заболел и даже готовился к близкой смерти). Важно подчеркнуть, что не одна «поминальная» почтительность побуждала различных авторов сбить не просто критический, а уничтожительный в отношении работ Мертона напор «анти- нормативистов» конца XX века. Главное же состояло в том, что прошло необходимое и, пожалуй, уже достаточное время для того, чтобы лучше тливый случай — личное знакомство с Р. Мертоном и X. Закерман в 1973 г. на Всемирном социологическом конгрессе в Болгарии. Затем Мертон любезно прислал мне свои вышедшие к 1973 г. работы по социологии науки, на которые я и опиралась в своей книге 1976 г.

разглядеть масштаб поистине классической фигуры Мертона, для социологии науки, да и не только для нее и сейчас оставшейся уникальной, чтобы охватить испытующим, включающим и критику, исследовательским взором теоретические и эмпирические достижения мертоновской социологии науки, впервые родившейся в его работах и также не просто дожившей до сего дня, но и образовавшей фундамент для дальнейшего развития этой дисциплины. Кстати, такому новому позитивному осознанию способствовал и тот факт, что негативистский «анти-мертонизм», как будет впоследствии показано, несмотря на произведенный шумовой эффект, в основном, не породил действительно перспективных творче-ских импульсов. В теоретическом отношении он всеми содержательны-ми нитями, если таковые вообще были, оказался связанным с концепци-ей норм науки Мертона, как бы вывернув ее наизнанку.

Вернемся к оценкам, проговоренным в литературе XXI века.

Буду опираться на публикации, взятые из декабрьского номера одного из основных на сегодня периодических изданий по социологии науки — журнала «Social Studies of Science» (далее — SSS) за 2004 год. И это совсем не «промертоновский» журнал. Ст. Коул, о котором дальше еще будет идти речь, считает его рупором Эдинбургской школы социальной эпистемологии и ее «сильной программы» изучения социальной обусловленности науки. Тем ценнее и показательнее высочайшие оценки авторов журнала. В редакционной статье Майкл Линч справедливо напоминает об общесоциологическом значении мертоновских исследований: «Мертона особенно часто выделяли благодаря его работам в сферах социологии науки и социологии познания, но в более широком поле социологии он всего известнее как универсальный теоретик, внесший вклад в различны#сфе- ры социологии. Его концепция теорий среднего уровня и функциональный анализ, его особая теория бюрократии, концепция отклоняющегося поведения (deviance) и учение о социальном времени (например, о самореализующемся пророчестве и непредвиденных последствиях социального действия) — все это до сих пор читаемо и изучаемо в социологии, политических науках и учениях о менеджменте» (SSS, 2004: 828). Приведенная характеристика, подчеркивающая исключительную проблемную и дисциплинарную широту самого диапазона творческой работы Мертона как социолога, в целом верна, хотя и ее нельзя считать исчерпывающей.

Нас здесь в первую очередь будет интересовать, естественно, социология науки Мертона. Его роль в инициации и развитии социологии науки, еще шире — в исследовании науки, научного знания как социального явления, столь грандиозна, что отрицать ее решаются либо плохо осведомленные, либо совсем безответственные люди.

Еще один известный автор, многим обязанный Мертону, Ю. Гарфильд вспоминает, даже исповедуется: «В течение более чем 40 лет моего со-трудничества (association) с Бобом Мертоном он стал для меня не толь-ко ментором, учителем, советчиком, но и «суррогатным отцом». В самом деле, когда в 1985 году родился мой младший сын, моя жена Катрин и я решили дать ему имя — Александр Мертон Гарфильд» (SSS, 2004: 845). В данном случае важны, конечно, не только личные воспоминания Гар- фильда, но и специальная работа, которую он провел применительно к сочинениям учителя — провел как признанный исследователь в факти-чески основанной им и широко развернувшейся к сегодняшнему дню об-ласти — это «Social Science Citation Index», т. e. «Индекс цитирования по социальным наукам». Гарфильд пишет: «То, что Мертон один из наиболее цитируемых ученых XX столетия — это трюизм. Его воздействие на социологию очевидно; его влияние за пределами этого домена менее очевидно, но оно достаточно значительно, как подтверждают соответствующие данные» (SSS, 2004: 848).

Что касается воздействия исследований Мертона на сопредельные, скажем, философские области, то здесь дело обстоит, что естественно, сложнее. Ибо в таких случаях предполагаются осведомленность, добрая воля, интердисциплинарный интерес к социологии науки — например, философов науки. В данной книге и ее выводах я опираюсь на конкретный материал, который скорее говорит в пользу интердисциплинарного интереса Мертона, чем известных философов науки. А именно: если Мертон хорошо знал работы, идеи философов науки, прежде всего Т. Куна, или науковедов, например Д.С. Прайса и др., на них содержательно откликался, то другая сторона, (поверхностно) зная о социологии науки, не имела привычки на нее своевременно и продуктивно реагировать. (Есть интересный пример: Т. Кун, введя общую и расплывчатую по содержанию отсылку к социальному феномену «научного сообщества», объективно игнорировал основательную работу с этим феноменом у социологов Мертона и его ученика Хэгстрома.) И все же и в философии науки име-ются современные авторы, которые не просто знакомы с идеями Мерто-на, но и позитивно, содержательно учитывают их в своей работе, хотя и они фиксируют существование вышеописанного парадокса. Процитирую Алана Ричардсона, работающего в сфере философии науки (в частности, известного своими исследованиями о логическом эмпиризме Р. Карнапа): «Как-то было замечено, что философы науки, как правило, не слишком высоко чтят социологов науки. Лишь один социолог науки, который в значительной степени избежал недоверия философов — и даже время от времени завоевывал их одобрение — был Роберт Мертон.

Полагаю, приведенных свидетельств высокого признания особой роли Мертона и созданной им социологии науки уже в XXI веке достаточно. Будучи солидарной с самим духом таких оценок и подходов, вижу свою сегодняшнюю задачу в таком обновленном анализе социологии науки Мертона, который опирается как на мои более ранние работы, так и на исследования зарубежных и отечественных коллег.

Исторический опыт, теоретическое содержание и эмпирические исследования западной социологии науки

Предлагаю здесь свое современное обобщение проблематики, обозначенной в заголовке. Возникновение социологии науки само может и должно быть рассмотрено в свете социологии познания и науки, ибо оно было социально обусловлено — как с точки зрения влияния развития цивилизации, ибо наука — древняя, с какого-то времени неотъемлемая структура цивилизации и культуры, так и воздействия эпохи научно-технической революции. У самых ранних мертоновских разработок, что отчетливо подтверждают и исторические факты, и само содержание соответствующих работ, была, кроме того, конкретная, ситуационная социальная обусловленность.

Последнее относится прежде всего к двум ранним произведениям Мертона, которые четко фиксируют влияние и характер ситуации и в которых социология науки уже выступает в ее первоначальном теоретическом облике. Большая статья «Наука и социальный порядок» (Science and Social Order), выросшая из доклада, сделанного Мертоном в 1937 году на заседании Американской социологической ассоциации, была опубликована в 1938 году в журнале «Philosophy of Science» (№ 5).

Обе названные работы Мертона отличает гуманистический, анти-фашистский пафос. Основная их цель состоит в демонстрировании того, что «имманентные» для науки как социального института нормы дейст-вия ученых («институциональные нормы») вступают в непримиримое противоречие со всей практикой и идеологией национал-социализма. Мертон справедливо подчеркивал, что атака против научного знания, предпринятая фашистским государством и его идеологами, стала кри-зисным этапом в развитии науки как института, когда вновь потребова-лось подвергнуть анализу особенности науки, задуматься над проблемой ее отношения к обществу. (В примечании, сделанном для более поздней публикации, автор упоминает о другом кризисном этапе — трагедии Хиросимы.) В более общем смысле необходимо, пишет Мертон, осознать всю сложность и противоречивость изменившегося положения науки и ученых в современном обществе. «Три столетия назад, когда институт науки еще в самой малой степени мог требовать самостоятельных гарантий социальной поддержки, философы естествознания были склонны оправдывать науку как средство реализации культурнозначимых целей — экономической полезности и прославления бога. Развитие науки не было самоочевидной ценностью. Однако вместе с бесконечным потоком достижений инструментальное превратилось в конечное, средства — в цель. Побуждаемые этим процессом, ученые стали считать себя независимыми от общества и рассматривать науку как самоценную деятельность, которая существует в обществе, но не зависит от него. Фронтальная атака на автономию науки потребовала, чтобы этот оптимистический изоля-ционизм был заменен реалистическим участием в революционном конф-ликте культуры. Объединение проблем привело к новому прояснению и утверждению этоса современной науки» (р. 268).

Итак, мы видим, что Мертон здесь борется против фашизма — как политического «тоталитаризма», по его терминологии. Но как он это делает? Ответом исследователя на фашистско-тоталитаристские выпады против науки и ученых стали не абстрактные отстаивания некоей автономии науки, а конкретная разработка социологии науки, т. е. дисциплины, с одной стороны, признающей и изучающей взаимозависимость науки и социально-исторического развития, а с другой, доказывающей, что наука как социальный организм (с некоторого времени — как особый социальный институт) только тогда успешно выполняет свои функции в обществе, когда вырабатывает строго отвечающие этой функции внутренние нормы регуляции деятельности индивидов, групп, научных сообществ, во многом долженствующие определять и работу науки как института. Совокупность таких норм, принципов, регулятивов и была обозначена понятием «этос науки». Понятие «этос», примененное здесь к науке, было заимствовано Р. Мертоном у В. Самнера, Н. Шпейера и М. Шелера. «Этос науки» — это, по Мертону, «комплекс ценностей и норм, которые удерживаются и становятся обязательными для человека науки. Нормы выражаются в форме предписаний, осуждений, предпочтений и разрешений. Они узакониваются в терминах институциональных ценностей. Эти императивы, передаваемые через предписание и пример и усиливаемые санкциями, в разной степени усваиваются, интёр^али- зуются учеными. Хотя этос науки не кодифицирован, его можно выявить из согласия (consensus) ученых, найти его проявление в установившихся обычаях, в бесконечных произведениях о научном духе и в моральных негодованиях, обращенных против нарушений этоса» (р. 269).

Мы видим, что для целей самоопределения и самозащиты науки Мертон считает необходимым выявить не просто некоторые частные требования «чистоты» истины, научного знания, а более общие, именно основные «институциональные нормы» науки — неписанные, однако все же действующие, настоятельные для ученых правила, ценности, предпи-сания, специфические для научно-исследовательской деятельности. Та-кая постановка вопроса вполне обоснована. В самом деле, наука, подобно другим сферам и областям человеческой деятельности, подчиняется различным формам социальной регуляции — и среди них той, которую можно назвать ценностно-нормативной. Можно до известной степени отвлечься от особенностей исторического процесса формирования норм современной науки и исходить из того, что определенная структура норм и ценностей (в какое-то время) уже складывается, приобретает значение для индивидов, работающих в науке, т. е. в целом обладает институциональным характером. Мертон исходит из того, что нормы, ценности науки как социального института обусловлены прежде всего и главным образом двумя факторами: спецификой научного знания и его методов («технические нормы» в его терминологии), а также целями и социальными функциями науки.

«Институциональные императивы (mores),— пишет он,— выводятся из цели и методов. Целостная структура технических и моральных норм обеспечивает выполнение конечной цели. Техническая норма эмпири-ческой очевидности, адекватная и надежная, является предпосылкой для доказательного точного предсказания; техническая норма логической последовательности также есть основание для систематического и значимого предсказания. Нравы (mores) науки обладают методологической рациональностью, но они становятся обязательными не только потому, что они эффективны в процедурном смысле, а и потому, что они считаются правильными и хорошими. Они одновременно являются моральными и техническими предписаниями» (р. 270). С этой констатацией также можно согласиться: нормы, ценности, значимые для науки как социального института, отражают особый характер научной деятельности и в то же время, будучи нормативными предписаниями, регулирующими поведение людей, приобретают моральное — в известном смысле — выражение, воплощаются в виде ценностных представлений и регулятивов.

Верно фиксируя в ранних работах некоторые особенности институ-циональных норм науки, Р. Мертон, однако, пока не задается важным, необходимым в данном контексте вопросом — и это обстоятельство, как мы увидим, в дальнейшем приведет к существенному пробелу в анализе, к его незавершенности и противоречивости. (Это впоследствии подметят не только критики, но осознают сам Мертон и его последователи.) Мы имеем в виду вопрос о том, что «имманентные» нормы науки формируются под воздействием конкретно-исторического развития определенного общества. У раннего Мертона по существу получалось (и это противоречило вполне резонному опровержению «оптимистического изоляционизма»), что нормы науки формируются, развиваются и существуют как бы «в себе», автономно по отношению к обществу, и лишь в периоды грубых, насильственных внешних вторжений сталкиваются с противоположными устремлениями социальной системы, государства, тех или иных политических сил. Хотя некоторые общие нормативные структуры института науки были описаны Мертоном верно, на наш взгляд, подобная предпосылка исследования впоследствии должна была обнаружить свою ошибочность.

11 Н. В. Мотрошилова

Каковы же эти нормы в изображении Мертона?

«Универсализм» (Universalism). Здесь имеются в виду необходимость отвлечения от сугубо личных особенностей ученого и его ориентация на критерий объективности знания. Или, в формулировке Н.В. Деминой: «U — Universalism — Универсализм: оценка научного результата должна основываться всецело на внеперсональном уровне, без каких-либо предрассудков по отношению к этнической или расовой принадлежности исследователя, его полу, научной репутации, отнесенности к научной школе и т. д.» . По содержанию это похоже на требования, которые мы находим в работах Бэкона, Декарта, Спинозы, Гегеля. У Мертона есть лишь то отличие, что он, подводя итоги длительного развития, называет требование объективности (как и другие нормативные критерии) «институциональной нормой», уже господствующей в науке и укоре-няющейся в сознании ученых, что тоже вполне обоснованно. Именно формулируя норму «универсализма», Мертон в 1942 г. с тревогой писал о постоянных ее нарушениях в практике фашистских государств, особенно гитлеровской Германии .

Вопиющее нарушение нормы «универсализма», которая — в соответствии с логикой развития научного знания, науки как социального института — должна была бы просто господствовать, Мертон видит в разгуле расизма и шовинизма, обрушившегося на науку в условиях нацизма. В статье приводятся убедительные примеры — откровенные высказывания фашистских лидеров, формулировки национал-социалистических идеологов, суждения немецких «ученых», добровольно или под давлением силы соглашавшихся с расистскими идеями. Вот одно из характерных для нацистских идеологов высказываний, которое приводит Мертон: «Изучая историю науки, можно убедиться, что основатели физических исследований и великие первооткрыватели от Галилея и Ньютона до пионеров физики нашего времени почти исключительно были арийцами, преимущественно нордической расы» (р. 272). В. Гейзенберг, осмелившийся заявить, что теория относительности А. Эйнштейна является «очевидной базой дли дальнейших исследований в физике», был подвергнут в национал-социалистической печати настоящей обструкции. Подобно этому, осуждедао подверглись Шредингер и Планк, отказавшиеся, как писали в нацистских сочинениях, «порвать с еврейским физиком Эйнштейном» (р. 256).

В статье 1938 г. Р. Мертон констатирует: «В этих случаях чувства национальной и расовой чистоты превалировали над утилитарной рациональностью» (р. 256) но подчеркивает, что национал-социалисты все же вынуждены были с течением времени все настоятельнее обращать внимание на развитие естествознания. Так, национал-социалистская, расистская атака на науку (которая, скажем, была более резкой по отношению к физике, чем к химии) лишь вначале осуществлялась в четкой, однозначно-декларативной форме (ибо отвечала задаче «тотального» идеологического наступления и манифестации целей, линии нацистской политики). В дальнейшем отношение фашистского государства к естест-вознанию (в том числе и к «еврейским физикам») стало, как правильно отмечает Р. Мертон, «амбивалентным и нестабильным», ибо обнару-жилась необходимость использовать научные открытия для военных, экономических и политических целей. А в этом случае, естественно, пришлось опираться и на открытия «неарийских» ученых.

Но как и почему случилось, что, казалось бы, твердая, обусловленная логикой науки норма «универсализма» (объективный подход в противовес субъективизму, «партикуляризму») в стране с давними и глубокими научными традициями грубо попиралась, уступая место прямо противоположному, очевидно нелепому критерию «расовой чистоты»?

Пытаясь ответить на эти вопросы применительно к особой проблеме фашизма, Мертон правильно подмечает, что обращенный против науки антиинтеллектуализм национал-социалистической практики и идеологии коренится в более широких изменениях политической структуры, является неотъемлемым, хотя и «побочным продуктом» фашистской идеологии в целом. В изложении Мертона имплицитно содержится и такой аспект: из высказываний национал-социалистических идеологов видно, как грубо и вульгарно трактуют они саму по себе правильную идею социальной обусловленности науки и научного знания, превращая науку в несамостоятельный придаток господствующего строя и его идеологии. Красноречиво, например, заявление присяжного гитлеровского идеолога Эрнста Крика: «В будущем уже не станут больше принимать вымысел о демобилизующей нейтральности науки в правовой, экономической, государственной или, в целом, общественной жизни. Ведь метод науки есть лишь отражение метода правительства» (Ibidem. Р. 259). Мертон, наконец, высказывает ряд интересных соображений о том, что ученые в известной мере причастны к осложняющимся социальным ситуациям — хотя бы потому, что в более спокойные времена они, как правило, успокаиваются различными мифами об «абсолютной свободе» науки, психологически противятся неудержимому процессу технологического и социального применения науки. И хоти «экзальтацию по поводу чистой науки» можно понять как реакцию против вторжения чуждых научному исследованию давлений и мотивов, все же, подчеркивает Мертон, такие мифы разоружают ученых и снижают их чувство социальной ответственности.

Все эти замечания верны и достаточно интересны. Однако в ранних работах Мертон, скорее, полагал, что «этос науки», ее ценности сами по себе безупречны. Они-де достаточно четко детерминируют действия самих ученых, но вот цели общества могут вступать в конфликт с нормами науки, что случается, главным образом, при «тоталитаристских», «анти- 11* демократических» режимах. В наибольшей степени принципу «универсализма» науки на социально-политической арене отвечает, согласно Мертону, «демократический порядок». Ибо «каким бы неадекватным он ни был на практике, STQC демократии включает универсализм как доминирующий руководящий принцип» (р. 273).

Подобную схему объяснения Мертон использует, когда он рассмат-ривает другие институционные нормы науки. Он обозначает их словами «коммунизм», «незаинтересованность», «организованный скепти-цизм».

Слово «коммунизм» (communism), здесь взятое Мертоном в кавычки, чтобы отличить от его привычного смысла, означает: «достижения науки являются продуктом социального сотрудничества и принадлежат сообществу (community). Они образуют общее наследие, в котором доля индивидуального творца строго лимитирована» (р. 273). Здесь речь идет о той специфической черте науки и научного исследования, которая связана с проблемой всеобщности научного знания и общественного характера его производства. Очень ценно, что в связи с данной нормой Мертон четко ставит вопрос о конфликте между нормой «коммунизма» и частной собственностью, в том числе в капиталистической экономике. Как бы предвосхищая последующие дискуссии по проблеме «кризиса науки», Мертон писал: «Современные работы о «фрустрации науки» отражают этот конфликт. Патенты провозглашают исключительное право использования, а часто и неиспользования. Давление, оказываемое на изобретения, отрицательно влияет на рациональность производства и распространения научных знаний».

И далее Мертон ссылался на текст решения американского суда по одному из конфликтных патентных дел: «Изобретатель — человек, который создал нечто ценное. Это его абсолютная собственность. Он может изъять и скрыть от публики знание, связанное с его изобретением». «Ответы на данную конфликтную ситуацию различны. В качестве защитной меры некоторые ученые приходят к необходимости патентовать свою работу, чтобы сделать ее доступной для общественного использования.*. Другие видят разрешение конфликта в защите социализма (Мертон здесь упоминает о Дж. Бернале и его группе. — Н. М.)» (р. 275). (О норме «коммунизма» — более подробно в других частях этой главы, в связи с поздними работами Мертона.)

Норму «незаинтересованности» (Disinterestedness), напоминает Мертон, нельзя отождествлять ни с альтруизмом, ни с эгоизмом. Она означает требования, включающие «страсть к получению знаний, бескорыстное любопытство, альтруистическую заботу о благе человечества» и т. д. Мертон полагает, что эта норма «работает» в рамках науки как социального института главным образом благодаря тому, что ученые в конечном счете «подответственны» друг другу, и поэтому нарушение данной нормы ведет к внутренним психологическим конфликтам, изоляции и т. д. Слово «незаинтересованность» релевантно данной норме лишь в том смысле, что призывает если не исключить (что невозможно), то минимизировать влияние на научные исследования вненаучных (ре-лигиозных, политических, чисто личных) интересов самих исследовате-лей. Вместе с тем американский социолог уже в ранних работах был вы-нужден признать, что норма «незаинтересованности» скорее может быть приписана науке в целом, чем повседневному поведению конкретных ученых. Ибо и в сфере наук существует конкуренция, которая усиливается из-за того, что приоритет в науке является своеобразным подтверждением продуктивности. В условиях конкуренции, отмечает Мертон, вполне может возникать побуждение именно защитить чисто личные интересы, обмануть конкурентов при помощи недозволенных приемов. «И все же такие импульсы могут находить в сфере научного исследования лишь ограниченные возможности для выражения. Склонность к культу, неформальные клики, профилирующие, но тривиальные публикации — эти и другие методы могут использоваться для самовозвеличения. Но в целом обнаруживается, что такие фальшивые претензии отвергаются и являются неэффективными» (р. 276). Здесь Мертон приоткрывает завесу над конкурентной борьбой, которая проявляется и в рамках института науки. Но едва зафиксировав вторжение противоположной нормы (заро-дыш анти-нормы), Мертон спешит заверить, что в науке она неэффективна. При рассмотрении нормы, обозначаемой словами «организованный скептицизм», по существу повторяется то, о чем подробно говорят Бэкон и Декарт, призывая «очиститься от призраков» и осуществить «методическое сомнение». Данная норма, отмечает Мертон, получает одновременно и методологический, и институциональный мандат.

Суть такой нормы, как «организованный скептицизм»*, хорошо прояснена в работах видного отечественного специалиста по социологии науки Е.З. Мирской. В одной из последних работ (опираясь на свои ранние исследования по данной тематике) она пишет, обобщая и ранние разработки Мертона, и вклад последующих авторов: «Это одновременно и методологическая, и институциональная норма. Сам Мертон рассматривал именно первый аспект — организованный скептицизм метода естественных наук, требующего по отношению к любому предмету детального объективного анализа и исключающего возможность некритического приятия (тех или иных утверждений, постулатов. — Н. М.). Для науки нет ничего «святого», огражденного от критического анализа. В то же время норма организованного скептицизма является и директивным требованием по отношению к ученым. В таком аспекте данная норма рассматривалась Н. Сторером.... Норма скептицизма предписывает ученому подвергать сомнению как свои, так и чужие открытия и выступать с публичной критикой любой работы, если он обнаружил ее ошибочность» . Е.З.Мирская справедливо увязывает эту норму с нормой «незаинтересованности» (предпочитая последнему термину слово «бескорыстие», что с моей точки зрения тоже далеко не идеально отражает суть нормы). Для людей, знающих историю философии, опять-таки отчетливо видна связь этой нормы с материалом классической философии — с теорией сомнения Р. Декарта, с учением об «очищении разума» Ф. Бэкона, Б. Спинозы и других мыслителей.

Трудности, на которые объективно натолкнулся ранний Мертон в своем анализе институциональных норм науки, могут быть сформулированы следующим образом. Нормы, о которых говорил Мертон, в самом деле принадлежат к нормативным структурам науки как института, к исторически определенным «ценностям» науки; они в самом деле каким- то образом (но вот каким? — в этом вся проблема) детерминируют со-знание и действия ученых, превращаясь также и в ориентации индивида. Однако здесь анализ проблемы только начинается. «Наука в условиях фашизма» — данная тема правильно ставится Мертоном в связь с более широкими проблемами отношения науки и общества, науки и политики, науки и идеологии. Однако на ранних этапах это делается в самой общей форме. К тому же применительно к проблеме норм и ориентаций личности было бы явным упрощением представлять дело так, будто собственные, имманентные нормы науки чисто внешним образом «поражаются» антиинтеллектуализмом фашистско-тоталитарного режима, т. е. государством и его идеологией, тогда как в условиях «добропорядочной» (например, буржуазной демократии) дело-де обстоит вполне нормально: устанавливается оптимальный баланс в отношениях между наукой и обществом. Разумеется, Мертон прав, когда он подчеркивает несомненную предпочтительность демократии для развития науки по сравнению с диктатурой. Однако конкурентная борьба вокруг науки и внутри ее, вынужден признать Мертон, существует и в условиях демократии. Но до поры до времени американский социолог склонен затушевывать ее остроту.

Итак, Мертон ставит вполне конкретную и действительно важную социальную проблему (наука в фашистской Германии), приводит нема-ло фактов и данных, свидетельствующих о действительно трагическим положении науки. Но ведь для объяснения социальных проблем требу-ется социологический анализ, позволяющий понять положение науки, деятельность ученых в условиях данного общества, в данной стране и в определенный исторический промежуток времени. Несмотря на то, что формально в ранних работах Мертона как будто бы присутствуют внешние атрибуты социологической работы, социологическое исследование в специфическом смысле здесь пока еще не предпринимается. И не случайно некоторые характеристики институциональных норм науки у Мертона лишь повторяют идеи Бэкона и Декарта . Это означает, что Мертон, переходя от фактов к теоретическому размышлению, сначала почти не выходил за пределы абстрактного философского и абстрактно-социологического подходов. Поэтому поставленные им социально-исторические проблемы, приведенные конкретные факты и теоретические размышления на том этапе часто не сопрягались друг с другом.

Что касается историко-философских и историко-научных предпосылок мертоновского способа анализа в социологии науки, то в общем и целом они были солидными и неплохо проработанными. Немного и кратко скажем об этой тематике — и потому, что, как отмечено, разработки ученых и философов XVII—XVIII веков (в виде наиболее развитых образцов, например, у Ф. Бэкона) правильно расценены Мертоном как предыстория социологии науки, но еще и потому, что данные темы тесно связаны с отечественной рецепцией западной социологии науки. Обращение к историческому материалу было обусловлено историей становления Мертона как ученого. Его докторская диссертация «Наука, технология и общество в Англии XVII века» (1933) — солидная работа, выполненная на стыке истории общества, в частности и особенности истории Англии, истории философии и истории науки, науки о науке, философии науки, социологии познания. Она испытала на себе влияние соответствующих новых, социально ориентированных дисциплин — в том виде, какой они приобрели в первой половине 30-х годов XX в. (и в дальнейшем исследования Мертона и его группы постоянно перекликались с наибо-лее важными идеями Д.С. Прайса, Т. Куна и др. авторов).

Из названых влияний и взаимовлияний надо особо выделить один конкретный феномен, о котором упоминают гораздо реже: это работа молодого Мертона под руководством Питирима Сорокина, нашего изгнанного с родины соотечественника, впоследствии ставшего видным «американским социологом» (вот так мы выбрасывали, да еще и сегодня «бесплатно» раздаем, а вернее, разбазариваем едва ли не лучшие умы нашей нации!). В I томе своего фундаментального четырехтомного труда «Культурная динамика», формально посвященного новому социологическому анализу европейской культуры первых столетий нового времени, выражая благодарность целому ряду помощников, коллег, П. Сорокин специально называет и Р. Мертона (в числе других имен упомянуто немало русских — Н. Лосский, И. Лапшин, Н. Тимашев, Н. Головин, П. Остроухое, И. Савицкий. В. Леонтьев, будущий крупный экономист, — и этих талантливых, высокообразованных людей Россия потеряла для развития науки и культуры в нашей стране) . Так вот: работа в группе Сорокина дала молодому Р. Мертону поистине несравненные знания многочисленных фактов, обстоятельств истории человеческого духа, включая науку, а также приобщила к исследованиям науки, культуры в социально-философских, социально-исторических, отчасти и в социологических аспектах.

Поэтому упомянутое собственное исследование Р. Мертона по истории взаимодействия науки с более широкими социальными реалиями Ан-глии (также и других стран Европы) XVII века вообще-то может и долж-но представлять специальный интерес для соответствующих научных областей. Но оно, увы, в литературе как бы потерялось из-за последую-щей фундаментальной деятельности Мертона по созданию и разработке социологии науки.

Что касается науки и философии Нового времени, в частности и особенности XVII—XVIII вв., в их воздействии на формирование этоса науки, то Мертон и в упомянутой работе, и в собственно социологических произведениях нередко (и легко) ссылался на хорошо известный ему философский материал, в общем и целом признавая воздействие на его социологию науки формул, принципов, так или иначе запечатленных в произведениях великих и выдающихся философов, ученых нового времени. Однако специальных и систематических разработок на темы (по размаху и фундаментальности сравнимых с исследованиями глубоко уважаемого им учителя П. Сорокина) Мертон не предпринял. В этом отношении его работу не очень-то дополняли и соотечественники, и европейские уче-ные и философы. Между тем в нашей стране подобные исследования в 50-80 годах XX в. проводились — в том числе и в целях подкрепления, уточнения усилий социологии науки .

Для полного освещения истоков и контекста возникновения мерто- новской парадигмы в социологии науки необходимо также принимать в расчет идеи и дисциплины, которые возникли уже в XIX веке, но в особенности те, которые приобрели определенное влияние в 20-30-х годах XX века. Общей целью последних было активное изучение духовных продуктов и форм человеческой деятельности, имеющих социально-историческую природу. Их подробное освещение невозможно в ограниченных рамках данной работы. Упомяну лишь, что немецкая классическая философия пусть и упоминается в работах представителей мертонов- ской школы, но делается это редко. Есть отсылки к Марксу, но и они довольно немногочисленны (о них еще будет сказано). Но вот из старших современников Мертон — не без влияния упомянутого сотрудничества с П. Сорокиным — в своей ранней работе всего определеннее учитывал линию социологии знания и познания. В данной связи сошлюсь на^ран- ние работы Е.З. Мирской, которая была среди отечественных исследователей, сумевших уже в 70-х и впоследствии в 80-х годах дать отечественным читателям объективную, разностороннюю картину того развития, которого к этому времени достигла западная социология науки. Мирская справедливо акцентировала роль изучения Мертоном социологии знания (познания) в возникновении его собственной концепции. Говоря о первых этапах становления идей Мертона, Мирская отметила: «Вообще, в это время основные интересы Мертона были связаны с социологией знания (которая тоже находилась тогда в стадии интенсивного развития. — Н. М.). В 1935 г. он опубликовал обзор новых работ М. Шелера, К. Манхейма, А. Шелтинга и Э. Грюнвальда по социологии знания; в следующем году — статью „Цивилизация и культура”, в которой сделал знание предметом социологического анализа в соответствии с концепциями А. Вебера и Р. Макивера» .

Теперь подведем предварительные итоги, которые касаются облика западной социологии науки на ранней стадии ее развития. При этом речь не случайно идет о мертоновской ее парадигме, ибо ни тогда, на ранней стадии, ни после в этой области не появилось ничего такого, что было бы сопоставимо с нею по глубине и систематичности. Многие авторы, возражавшие Мертону, тоже — мы это увидим, — остались «прикованными» к его теориям. Главный фактор сохраняющихся силы и влияния данного направления состоял в том, что автор парадигмы не только не возражал против ее корректировки, усовершенствования, но и сам уже в ранних работах (мы отчасти пытались это показать) как бы высветил непроясненные или уязвимые пункты своей концепции, по существу наметил будущие проблемные линии и теоретико-методологические тенденции развития социологии науки.

Поэтому не могу согласиться с такими описаниями, в которых дело изображалось и изображается так, будто Мертон просто должен был столкнуться с неприятием своей теории слишком «идеальных» норм науки и под влиянием критики взялся-де за выписывание «реальных» норм науки.

На самом деле ситуация — и конкретно-историческая, и теоретическая, во многом была иной. Ибо, во-первых, социология науки уже в 30-40-х годах сделала первые и вполне успешные теоретические шаги. Ведь учение о нормах науки, хотя бы и вчерне, уже было «сбито» в первых работах, т. е. в 40-х годах. Примем в расчет, что и впоследствии ядро этого учения (его позднее назвали CUDOS — объединением первых букв английских слов, обозначавших каждую из норм: С — «Communism», U — «Universalism», D — «Disinterestednes», OS — «Organised Scepticism») очень мало изменялось — несмотря на целый ряд как терминологическо-грамматических, так и содержательных заме-чаний. Высказывая эту частную оценку, я отчасти и иду «против потока» тех, кто утверждает — думаю, неверно и несправедливо, — что мерто- новское формулирование норм было отвергнуто и, будучи неудачным, кем-то отменено, заменено или «обогащено» чем-то другим, например, учением об антинормах. (Более подробные доказательства в пользу этой своей оценки я буду приводить и в ходе всего последующего изложения.)

Во-вторых, трудности, противоречия, пробелы, заключенные в этой первоначальной мертоновской концепции, лучше всего видели ее создатель и его близкие ученики. Поэтому наиболее успешные корректировки в учение о нормах науки внесли сам Мертон и ученые его группы, такие, как Б. Барбер, X. Закерман (другие имена будут приведены впоследствии). Надо, в-третьих, более основательно разобраться с распространенным в литературе упреком-утверждением, будто ранний Мертон излагал только «идеальные», «чистые», «светлые» нормы науки и что он лишь впоследствии и лишь под влиянием критики извне стал задумываться о «реальных» научных нормах. Неверным в этих утверждениях считаю следующее.

Уже приведенные ранее цитаты, взятые из ранних работ Мертона, свидетельствуют, что его формулировки, расшифровки норм науки (каждой нормы и их совокупности) включают:

«идеальный», т. е. именно нормативно-указующий аспект: что и как следует, должно делать ученому;

а{) целевой, аргументативный аспект, иными словами, разъяснения, почему ученому следует поступать именно так (ибо это благоприятствует поискам истины) и что такую норму наука по сути укоренила, став социальным институтом;

и напротив, предостерегающие установления, показывающие, чего и почему не следует делать в науке, но что в реальной жизни науки и в действительном поведении ученых нередко встречается;

общее обозначение того, что эти нормы соответствуют внутренним технико-инструментальным задачам науки и в то же время соотносятся с морально-ценностными, идущими от общества регулятивами.

Итак, уже и у раннего Мертона рассмотрение норм науки носит своего рода комплексный характер, включает понимание зависимости деятельности ученого от внутренних целей, задач науки и от функционирования ее как социального института, а также изначально содерлтт необходимое, понятное допущение, согласно которому «идеальные» нормативные установки и реальная деятельность ученых объединяются совсем не «идеально». Однако необоснованно упрекать раннего Мертона в том, что он будто бы вообще не видел этого факта и что его-де вразумили лишь его критики . Есть еще одно важное обстоятельство, относящееся не только к Мертону и не только к материалу по социологии науки, но вообще к природе норм, идеалов, общих целей и ценностей любой сферы деятельности.

Проблема противоречивого взаимодействия норм, идеалов какой- либо деятельности (здесь: научно-исследовательской) и самой этой деятельности во всей ее реальной конкретике стара как мир, стара, как стары культура и философия. В зарубежной и отечественной литературе, в частности, посвященной науке, проблема эта в исследуемый период разрабатывалась (как ранее упоминалось) достаточно глубоко и последовательно. Ясно, если не банально, что при общем, изначальном формулировании каких-либо норм разработка их в качестве «идеальных», «чистых» является обязательной, ничем не заменяемой предпосылкой. В свете этого было бы нелепо, противоестественно предполагать, будто Мертон, когда он вознамерился создать систему норм науки, должен был с самого начала поставить свое исследование исключительно на почву изучения всех сложных контекстов, ситуаций реального поведения ученых. Ибо при изучении любых норм общего или более конкретного характера надо — как бы по определению — начинать именно с идеальных, потому и нормативных требований, что для своей области вполне обоснованно сделал ранний Мертон. И он осуществил это, опираясь на достаточно глубокое понимание философии норм. Произошло это совсем не случайно. Я не могу вникать сейчас в релевантный теме вопрос о довольно высокой философской культуре тогдашней мировой, в частности, американской социологии, что можно видеть на примере Т. Парсонса, П. Сорокина, П. Лазарсфельда, Ч.Р. Миллза и многих других социологов, в частности, эмигрировавших из Германии — они, кстати, были друзьями, коллегами Мертона. Да и философская грамотность самого Мертона была достаточно хорошей.

Когда речь шла о нормах, идеалах научного исследования, общая культура понимания нормотворчества, какая традиционно шла от философии, была благоприятной предпосылкой. Например, было совсем небесполезно учитывать опыт кантовской мысли. Во всяком случае Кант сначала строго и неуступчиво формулировал принципы, «категорические императивы» (прежде всего морали и права) . И когда Мертон особо, в «чистом виде» выделял аспекты необходимого, должного в научно-исследовательской деятельности, и когда исходил из того, что институт науки интериоризирует нормы как раз в силу внутренней их необхо-димости, обязательности для осуществления главной функции науки, а именно добывания проверяемых, доказуемых, т. е. «истинных» знаний, — то действовал совершенно правильно, в духе Канта и других ге-ниальных теоретиков нормативной культуры человечества. Вот почему я исхожу из того, что «классический» характер мертоновской концепции был обусловлен глубоким (правда, недостаточно эксплицированным) пониманием им природы норм и нормативно-ценностного творчества, глубоко запечатленной в классической философии.

Но подобно тому, как Кант в этике разграничил и по отдельности исследовал сферу «истинно моральных» поступков, согласуемых «только» с должным, и потом поступков только «легальных» (т. е. по внешнему облику «нормативных», а на деле подчиняющихся изменчивой «материи желаний»), — подобно этому и Мертон, запечатлев нормы науки как сумму требований необходимого, должного (и для науки, и для общества), зафиксировал: реализация норм в сфере действительной, повседневной деятельности ученого должна являть собой специфические, весьма многообразные и противоречивые черты; и что это вторая, после нормативной, система исследовательских шагов применительно к общему исследованию норм науки. Проверке этого подхода и были посвящены работы Мертона и его школы в 50-70-х годах. К их анализу мы теперь и переходим.

Идеи Мертона и его школы в 50—70-х годах и отечественная мысль

В работах 50-70-х годов Р. Мертон стремился рассмотреть деятельность ученых уже как более конкретную и реальную, связанную с их повседневным поведением. Ибо только такую деятельность можно было сделать объектом конкретно-социологических подсчетов, наблюдений, сравнении, рекомендаций — чего настоятельно требовало социальное развитие в эпоху НТР. И вот эта сфера ориентаций и поведения предста-ет как проникнутая противоречиями, колебаниями между различными и даже прямо противоположными нормами.

После рассмотрения институциональных норм науки (а они вщен- ностном отношении могли вызывать лишь одобрение и уважение), движимые, как говорилось, необходимостью теперь более подробно анализировать реальное поведение конкретных ученых, Р. Мертон и социологи его школы досконально изучили целый ряд специфических для науки нормативно-ценностных проблем. Например, анализировался вопрос о приоритете в науке — главным образом в свете острых, подчас драматических споров о приоритете, конфликтов, в которые порою были втянуты и выдающиеся ученые. По сути дела Мертон пришел к выводу, который сначала не был выражен резко и четко, но определенно вычитывался из ряда его работ: в сфере науки, в рамках этого специфического института господствует жесткая конкуренция, возникают споры и конфликты, в частности, по поводу приоритета. Вместе с тем проблема норм не была устранена из сферы анализа. Ведь стремление к утверж-дению приоритета диктуется существом и даже конкретными нормами научно-исследовательской деятельности: приоритет есть осевой стер-жень системы вознаграждения — поощрения (reward system) в науке. Но конкуренция, борьба, часто неприглядная по своим средствам, тоже, увы, неотъемлема от науки. (Это Мертон неоднократно подчеркнет и в поздних работах.) К ней надо привыкнуть, и не следует заниматься мо-рализированием. И все же вопрос о нормах встает по-новому. Ибо позволительно спросить: как же обстоит дело с «универсализмом» и «коммунизмом», этими, казалось, незыблемыми институциональными нормами науки и внутренними критериями поведения ученого?

Стремясь к описанию реального поведения ученого, Мертон форму-лирует ключевое — по сути своей уточняющее — понятие «амбивален-тности». Это весьма интересный пункт концепции (хотя, как мы увидим, и здесь вновь возникают трудности, аналогичные только что сфор-мулированной).

Рассмотрение институциональной обусловленности деятельности ученого, полагает Р. Мертон, заставляет ввести понятие «социологической амбивалентности» (sociological ambivalence). При этом речь идет о поведении, поскольку оно определяется не одной нормой и даже не четырьмя общими критериями (универсализм, «коммунизм», незаинтересованность, организованный скептицизм), но совокупностью различных более конкретных нормативных принципов, нередко расшифровывающих основные нормы системы CUDOS; они объединены в пары прямо противоположных норм. Ибо поведение ученого — таково содержание мертоновской идеи «амбивалентности» — не определяется однозначно некоторой нормой из целостной совокупности; ученый «колеблется», точнее пребывает в напряжении, в состоянии выбора между полюсами нормативных противоположностей.

Чтобы оценить смысл и значение концепций амбивалентности, необходимо рассмотреть подробнее те пары норм, которые на данном этапе специально разбирает Мертон. В работе «Амбивалентность ученого» он рассматривает следующие 9 групп противоположных норм.

Ученый (в силу действия норм универсализма, коммунизма) должен как можно скорее сделать полученные им новые знания доступными для своих коллег, но он должен избегать нежелательной тенденции — поспешности публикаций (ср. лозунг Фарадея: «Работать — оканчивать работу — публиковать» с лозунгом Эрлиха: «Много работать — мало публиковать»).

Ученый не должен становиться жертвой интеллектуальных фантазий, тех модных идей, которые возникают лишь на время и обречены на вымирание, но он должен быть восприимчивым, чутким к многообеща-ющим новым идеям; он не должен считать себя всего лишь хранителем интеллектуальных традиций.

Новое научное знание должно получать (высокую) оценку, но ученый должен работать, не обращая (слишком сильного) внимания на оценки других.

Ученый должен повышать требования к новым знаниям, пока они находятся вне пределов дискуссии, но он должен защищать уже разработанные новые идеи и открытия, невзирая на то, сколь велико противодействие (ср. научное кредо Янга: «Я не хочу поспешности в опрометчивых заключениях» с лозунгом Пастера: «Не бойтесь защищать новые идеи, даже наиболее революционные»). (Здесь Мертон, по существу, говорит о норме «оригинальности», позднее добавленной им к CUDOS.)

Ученый должен делать все возможное, чтобы знать относящиеся к его области работы предшественников и современников, но слишком большое внимание к ним, эрудиция как таковая вряд ли удовлетворяют требованиям творческой работы.

Ученый должен уделять скрупулезное внимание формулировкам и деталям, но он не должен быть слишком изощренным педантом, в угоду формальной строгости забывающим о содержании.

Научное знание универсально, оно не принадлежит ни одной нации, но всякое научное открытие делает честь нации, которая ему благоприятствовала.

Ученый должен признавать, что его первейшая обязанность — воспитывать новое поколение ученых, но он не должен допускать, чтобы обучение отнимало всю его энергию, необходимую для получения нового знания. (Фарадей никогда не учил молодых так, как его самого учил Дэви, и часто критиковал тех, кто предпочитает обучение исследованию.)

Для молодого ученого нет большего счастья, чем учиться у выдаю-щегося мастера научного труда, но он должен стремиться стать самим собой, приобрести автономию и не довольствоваться тем, чтобы оставаться тенью великого человека. (Достаточно вспомнить «амбивалентность» поведения Кеплера по отношению к Тихо Браге и т. п.)

Подытожим, о каких амбивалентных нормах идет речь в перечне Мертона:

противоречивое отношение к скорости опубликования новых результатов (к приоритету);

осторожное отношение к интеллектуальной моде, но восприимчивость к новым идеям;

внимание к оценкам новых идей, но стремление к независимости от колебания оценок;

необходимость тщательного выбора момента, когда идеи могут стать предметом обсуждения, но в случае, если они уже стали предметом дискуссии, умение защищать разработанные идеи;

постоянное ознакомление с работами других ученых, но понимание того, что наука не тождественна эрудиции;

тщательное отношение к формулировкам и деталям, но не пустой педантизм;

всеобщность знания, но гордость нации за достижения науки;

участие в обучении молодых, но не в ущерб научным исследованиям;

зависимость молодых от учителя, но их стремление к интеллектуальной автономии.

(Понятно, что к мертоновскому перечню можно, в принципе, добавить и другие пары подобных более конкретных норм.)

Мертон описывает пары норм в императивной форме (ученый «должен» или «не должен»). Обсуждаются, согласно Мертону, такие нормативные критерии, которые порождаются специфическими условиями науки как социального института и в то же время реально заданы личности, ибо фактически стимулируют, детерминируют ее поведение. Сама по себе идея об амбивалентности, противоречивости, напряженности, порождаемой ориентацией на противоположные нормы, представляется верной. Если речь идет о реальной деятельности ученого, о ее фор-мировании, развитии и преобразовании, то, скорее всего, справедливо утверждение, что определенная нормативная тенденция действует на ученого не однозначно, прямолинейно и бесконфликтно, но через про-тиворечия, через столкновение нормативно-ценностных ориентаций и через напряженный выбор, осуществляемый личностью.

Нельзя также не согласиться с тем, что перечисленные Мертоном проблемы нормативного выбора, амбивалентности в большей степени вводят нас в реальный мир поведения ученого, его разноплановых ориентаций и разносторонней, многоаспектной деятельности. Можно сказать, что принцип амбивалентности применим и к другим сферам человеческой деятельности, поскольку она регулируется нормами, принципами, вырабатываемыми для этих сфер.

Конкретная идея «амбивалентного механизма» иллюстрируется у Мертона при помощи материалов о приоритете, причем споры о приоритете, о которых он писал ранее (в 1957 г.), теперь приводятся в связь с проблемой противоречивого, сложного, конфликтного выбора, осуществляемого ученым. В статье «Singletons and Multiples in Science» (p. 343370) Мертон собрал большой фактический материал из прошлой и современной истории науки для доказательства довольно простой мысли: одно и то же (или родственное) открытие в силу единой логики развития научных дисциплин может быть одновременно сделано и часто делается в разных местах различными авторами. Поскольку же сама наука как социальный институт делает сильнейший акцент на оригинальность, на признание открытия другими (это тоже норма, требование, стимул, ценность), то создается предпосылка для остро конфликтной, стрессо-вой ситуации. Ученому трудно смириться с тем, что его собственный, претендующий на оригинальность вклад в науку, результат многолетне-го тяжелого труда — только повторение или дублирование чьего-либо открытия. (Наблюдать такие ситуации для социолога важно и полезно, считает автор теории «аноми»: «отклоняющееся» поведение в состоянии стресса позволяет понять и некоторые другие, более нормальные ситу-ации.) В результате: секретность на ранних стадиях работы сменяется резким конфликтом в связи с приоритетом; потоки поспешных, незрелых публикаций предназначены для того, чтобы «застолбить делянку» и непременно «быть первым» (р. 80-81). «Все это, я полагаю, — пишет

Мертон, — нормальный ответ на плохую интегрированность института науки, так что мы можем лучше понять, почему в моделях американского «человека науки, увенчанного наградами», «личное любопытство» как стимул его труда часто соседствует с „конкуренцией”» (р. 80-81).

Такого рода высказываний, выводов в работах Мертона немало. От описаний исторических примеров внутренних конфликтов ученых, их споров о приоритете (например, известных разногласий Лейбница и Ньютона по поводу открытия дифференциального исчисления) Мертон прямо переходит к современным случаям, взятым из практики американской науки. Тогда он с большой убедительностью пишет об острейшей конкуренции, о погоне ученых за престижем, о влиянии карьерных соображений, о стремлении к более высокому «социальному статусу» и т. п. Порою Мертон в самой общей форме утверждает мысль о связи этих явлений с социальной системой. Однако тщетно искать в его работах сколько-нибудь обстоятельный социологический анализ, вскрывающий связи и взаимозависимости между ориентациями ученых и характером социальной системы (например, капиталистического общества).

Когда Р. Мертон в ранних работах рассматривал особенности «это- са» науки, претендуя на исследование институциональных норм, то его размышление нередко было абстрактно-философским, социально-фило-софским, по сути дела повторяющим идеи, высказанные много раньше мыслителями нового времени. Мы отнюдь не хотим сказать, что фило-софское размышление об ориентациях ученых, принимающее во внима-ние в основном проблему истинного знания, не имеет значения. Напро-тив, оно имеет теоретическое значение и исторический смысл — более глубокий, чем это выразилось в работах по социологии науки. Но ведь Мертон претендовал на то, что рассматривает институциональные нормы, т. е. нормы, обусловленные развитием науки в обществе, обще-нием людей в процессе научно-исследовательской деятельности. Такой анализ в его полноте не был осуществлен в ранних работах американ-ского социолога. Исследование почти не выходило на социологический уровень. Это произошло позже, в 60-70-х годах.

Прежде чем проанализировать работы этого этапа, хочу поставить — в виде резюме к предшествующему рассмотрению — та&ой общий вопрос: устарела ли мертоновская концепция норм науки? На него я отвечаю (в целом) отрицательно: нет, концептуальная парадигма не устарела и не отброшена. Считаю, что социология науки сегодня и в будущем имеет все основания положить в основу своих концепций, обращенных к этой теме, мертоновскую парадигму. Что в принципе соответствует исторической реальности развития науки вообще, в которой любые сильные парадигмы, центральные для определенного периода (не навечно, конечно), ни тогда, ни позднее не воспринимаются буквально, неизменно, некритически; но объективные, поверенные — именно «парадигмаль- ные знания» — не отбрасываются и тогда, когда иные парадигмы («неклассические» по отношению к первым) приходят им на смену. Кстати, в социологии науки другие парадигмы, по-моему, пока не просматриваются. (О чем скромно говорил сам Мертон: в социологии науки, по его мнению, не вырос свой Эйнштейн, потому что в ней еще не было своего Галилея.) Более того, Мертон предлагает критические замечания, уточнения, указания на слабые места и трудные проблемы. Иными словами, здесь тоже соблюдается норма организованного скептицизма. Однако не только она, а целый ряд внутринаучных эвристических норм, которые касаются оценки, использования подтвержденных, признанных научных теорий, сохраняют свою значимость и при условии их продолжающегося критического уточнения, даже перехода на другой (скажем, пост-класси- ческий) этап научного развития. Ведь и законы Ньютона, сохраняя ядро знаний, выработанных «первым» и «главным» автором, в дальнейшем развитии науки, как известно, дополнялись и даже модифицировались, однако на следующих, в том числе неклассических, этапах развития не были «отменены». Правда, некоторые авторы, например, Н. Сторер, предсказывали: произойдет же когда-нибудь в самой социологии науки миниатюрная «научная революция», и она утвердит какие-то иные парадигмы (что такой «революцией» не стала и не могла стать концепция анти-норм, будет показано впоследствии).

Итак, возникает вопрос: что же действительно произошло с теорией норм науки уже после того, как она была развита и предъявлена коллегам и публике?

Обращу внимание на следующие обстоятельства, которые, кстати, демонстрируют самокритичность Мертона и его готовность так или иначе учитывать замечания критиков.

Среди критических замечаний были терминологически-лингвис- тические. Так, рано стали говорить, что, скажем, обозначение одной из норм словом «коммунизм» неудачно, ибо это слово, как известно, приобрело иное опорное значение. В принципе замечание было правильным. Но здесь, как и в ряде других случаев, легче было сделать замечание, нежели найти другой термин, более удачный, приемлемый для спорящих сторон. Были предложены другие обозначения для той же нормы. Б. Барбер вместо термина «коммунизм» предложил «коммунализм» (communalism). Мертон, кстати, сам признавал, что термин «комму-низм» в данном контексте совсем не идеален. (О других терминологи-ческих затруднениях, например, с понятиями «незаинтеесованности» или «организованного скептицизма», говорилось ранее.) Однако вновь предложенные термины как-то не привились. И не случайно. Здесь есть своего рода «закон», относящийся к научной (и не только научной) тер-минологии. Вспомним о термине «атом», что по-гречески, как известно, означает «неделимый». Сразу после того, как обнаружилась как раз де-лимость того, что назвали атомом, о неадекватности термина загово-рили, но «отменять» его уже было поздно. Нечто подобное случилось с мертоновскими обозначениями норм системы CUDOS: они все-таки закрепились скорее в первоначальных обозначениях, причем вместе с достаточно ясными, рационально-логическими пояснениями.

12 Н. В. Мотрошилова

Среди работ мертоновцев 50-х гг., уже содержавших другие уточнения, стоит упомянуть произведения того же Б. Барбера — его книгу «Наука и социальный порядок» (1952), которую теперь также причисляют к «классике» социологии науки. Цель Барбера состояла, с одной стороны, в подкреплении основоположений мертоновской концепции норм науки, а также в особом прояснении ценностных, в частности, моральных регуля- тивов научной деятельности. С другой стороны, Барбер внес некоторые критические уточнения в фундаментальную концепцию учителя. Главные мотивы обновления были: а) стремление придать всей концепции, которая была осознана как «социальная статика норм науки», более динамический характер. Что это было правильной идеей, фактически признали и сам Мертон, написавший прекрасное предисловие к книге Барбера, и другие члены группы (далее мы еще проясним этот аспект); б) удерживая одни формулировки и обозначения норм науки, Барбер предложил внести следующие коррективы: оставив без изменения нормы и термины «универсализм», «незаинтересованность», изменив, как сказано, неудоб-ный термин «коммунизм» на «коммунализм» (communalism) , Барбер добавил также другие нормы: «индивидуализм» (принимающий форму анти-авторитаризма); «вера в моральную добродетель рациональности» и «эмоциональная нейтральность». Дальнейшая история показала, что предложения Барбера, при их внешней оправданности и замеченности со стороны специалистов, в целом не были приняты. Правда, поправку — «коммунализм» вместо «коммунизма» — некоторые авторы приняли, особенно, как показывает Н. Демина, в 50-х годах, в период маккартизма, когда само слово «коммунизм» в США стало неудобным по идеологическим причинам (См.: Этос науки. С. 163). Итак, поправки не закрепились. И понятно почему. Ведь «коммунализм» — слово, быть может, еще более неудобное, чем «коммунизм» (по противоположной причине: оно — не общеупотребительное). Что касается двух добавленных норм в текстах Барбера, то они скорее носили характер частных дополнений-расшифровок, каковых можно было бы сделать немало. Перед ними обобщающие, лапидарные формулировки и расшифровки Мертона имели куда больше преимуществ.

Но даже сам Мертон, как бы уступая ученикам и критикам, в 1957 году добавил к своей системе норм еще две— оригинальность (originality) и скромность (humility) (так что в литературе дополненную систему CUDOS порой называют CUDOS +). Правда, это тоже выглядело прибавлением, прояснением частностей — пусть возможным, но совсем не необходимым для ядра концепции. В дальнейшем при формулировании оснований концепции эти и подобные добавления, в сущности, не прижились и тем более не привели, по моему мнению, к опровержению или существенному изменению концепции, обозначенной как CUDOS. Для доказательства справедливости этих оценок я далее захвачу не только 50-70 годы, но и более поздний период, чтобы кратко разобрать вопрос о том, стали ли таким эффективным опровержением концепции Мертона учения об «анти-нормах» науки. Имеются в виду конструкции, предложенные Р. Богуславом (1968), И. Митроффом (1974) и С. Фуллером (1997) .

Сходство между этими концепциями заключается в том, что генетически, по происхождению, они имели своим источником как раз теории Мертона, Барбера и др. — но не с задачей их подтверждения, а наоборот, противопоставления каждой из норм системы CUDOS+ и всем им в совокупности прямо альтернативных норм, или антинорм. Так, Р. Богу слав противопоставил «коммунизму» — «miserism», расшифровывая слово как стремление ученых единолично владеть знаниями (то же у И. Митроффа); С. Фуллер в этом случае употребил слово «mafiosism», имея в виду мафиозность отношений в науке. Универсализму были противопоставлены «партикуляризм, этноцентризм» (Р. Богуслав, И. Мит- рофф), «культурный империализм» (С. Фуллер); «незаинтересованности» — напротив, «заинтересованность» (Р. Богуслав, И. Митрофф), «оппортунизм» (С. Фуллер); «организованному скептицизму» — «орга-низованный догматизм» (Р. Богуслав, И. Митрофф), «коллективная без-ответственность» (С. Фуллер). Имея в виду еще и дополнения Мертона, Барбера, «оригинальности» противопоставили «лимитированную ори-гинальность» (Р. Богуслав), а «эмоциональной нейтральности» (Б. Бар-бер) — «эмоциональную вовлеченность» (И. Митрофф).