Постановка вопроса
Цель этой главы — не чисто историко-философская и историкосоциологическая, но и она тоже. В историко-философском смысле речь идет — в соответствии с главной темой данной книги — о том, чтобы выяснить, когда, почему и как отечественные философы и социологи заметили, осмыслили, развили и представили нашим читателям социологию науки.
(Кстати, такое историко-философское осмысление само должно стать опытом применения социологии познания и науки.) Однако в ходе исполнения означенной цели не обойтись без современного презентиро- вания истории и проблемно-теоретического содержания социологии науки, без оценок ее судьбы и ее вклада в теоретическую культуру XX века, а также в понимание практических проблем развития науки в этот век ее бурного и противоречивого развития. И вот тут, скажу заранее, мне придется вступить в спор с распространенными в литературе, в том числе отечественной, оценками итогов развития социологии науки, в которых есть отдельные оправданные наблюдения и характеристики, но с которыми я не могу согласиться в целом.Суть этих оценок: отдельные авторы в 70-х и особенно в 80-90 годах XX в. говорили и писали не просто о спаде влияния, но даже о «провале» господствовавшей целые десятилетия в социологии науки «мертонов- ской парадигмы» . Поскольку в 70-80 годах я активно занималась западной социологией науки, а также разрабатывала такие ее центральные проблемы, как нормы науки, политика в отношении науки в западных странах (о публикациях на эту тему — позже); поскольку вплоть до сегодняшнего дня продолжаю держать руку на пульсе проблематики этой дисциплины — постольку позволю себе достаточно подробно высказать и подтвердить свою оценку исторического опыта и значения этой важнейшей для XX-XXI веков области исследований. И вот для начала моя оценка в кратком, суммарном виде.
Представляется, что тот вид, который социология науки — дейст-вительно, во многом благодаря таланту главы ее американской школы Роберта Мертона, спаянности, активности объединившихся вокруг него исследователей, а также благодаря удивительной своевременности проведенной работы, ее теоретико-методологической глубине и прак-тической значимости — благодаря всему этому социология науки как специальная социологическая дисциплина (с хорошим историко-фило-софским и общеисторическим оснащением) стала своего рода образцом классически разработанной, парадигмальной, объемной, широко подтвержденной, внутренне самокритичной и постоянно обогащаемой дисциплины, сначала больше концептуальной, а потом еще и поставляющей, объединяющей целые массивы конкретных исследо-ваний.
Не согласна и с теми авторами, которые полагают, будто в па- ре-другой работ 80-90 годов XX в. «парадигмы» Мертона и его школы, относящиеся к нормам науки, были опровергнуты и будто взамен были предложены «более адекватные» концепции норм (вернее, анти-норм) науки. Но обо всем по порядку. Далее в свете уточненных оценок будет представлен этот — в моем понимании, классический — опыт западной социологии науки ; одновременно будет показано, как он осмысливался в отечественной мысли 50-80-х гг. XX века.Одно предуведомление о характере дальнейшего анализа, которое имеет отношение к общей теме данной книги.
Когда впоследствии будет воспроизводиться и оцениваться ранняя и далее модифицировавшаяся мертоновская концепция науки, в основу первой части данной главы будет положен уточненный и значительно расширенный текст, который представлял собой главу моей монографии «Наука и ученые в условиях современного капитализма» (М., 1976). Делаю это по целому ряду соображений. Прежде всего потому, чтои сегодня считаю данный текст вполне добротным, выдержавшим проверку временем. К тому же он принадлежал к числу самых ранних в отечественной литературе более или менее систематических рассмотрений этого важного материала .
Если бы данную тему сегодня пришлось бы «записывать» заново, многое я написала бы примерно так же, как это было сделано в 70-х годах, разумеется, с современными дополнениями и с откликом на новую литературу. Эти дополнения читатель также найдет далее. Понятное дело, будут зафиксированы мои сегодняшние оценки того целостного развития данной исследовательской области, которые в середине 70-х годов прошлого века, когда само развитие было в разгаре, еще не могли быть сделаны — разве что предсказаны. Значительная доля нижеследующего текста второй части главы посвящена произведениям Мертона, которых в то время еще не было (пример — «Эффект Матфея И», работа 1988 года, прекрасная, в известном смысле итоговая, подробного анализа которой мне не удалось обнаружить в отечественной литературе).
Другой аспект предлагаемого далее исследования — освоение опыта западной социологии науки в отечественной мысли — будет отработан в двух формах. Во-первых, будут кратко, в общей форме зафиксированы и по ходу дела включены в анализ упоминания о достигнутых здесь отечественными исследователями результатах. Во-вторых, внимание (в специальном case study) будет привлечено к удивительному феномену отечественной мысли — работам по социологии науки ростовского фи-лософа М.К. Петрова. В общем и целом хочется показать, что — с неко-торым опозданием (обусловленным мировой войной и идеологическими препятствиями) — отечественным исследователям, начиная с 70-х годов XX века, удавалось объективно презентировать, оценивать и даже само-стоятельно развивать социологию науки.
Теперь вернусь к теме вклада Мертона и его школы.