СОЦИОЛОГИЯ ЗНАНИЯ (ПОЗНАНИЯ) И ОТЕЧЕСТВЕННЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ПРИРОДЫ ПОЗНАНИЯ.

Социология знания (и познания) — область исследований, исторически возникшая на границе теории познания, гносеологии и социологии, затем оформившаяся в относительно самостоятельную дисциплинарную область научно-теоретического и эмпирического познания и положившая начало дальнейшей дифференциации соответствующих исследований.

Прежде чем обсуждать проблемы, обозначенные в заголовке раздела, необходимо прояснить вопрос о трудностях перевода самого названия этой дисциплины на русский язык, что имеет также и содержательное значение для понимания ее предмета, идей и методов.

Далее, есть трудности в переводе термина Wissenssoziologie на английский язык — и соответственно в его толковании.

Настоящая работа не имеет и не может иметь целью дать подробную историю западной социологии познания . Нас в большей мере будет ин-тересовать та часть этой истории, которая относится к 50-80-м годам XX века и, соответственно, к вопросу о том, когда именно, в какой мере и в каких формах эта дисциплина была замечена, освоена, воспринята в отечественной философской литературе. И все же надо хотя бы кратко упомянуть о тех идеях и разработках, которые в лучших обобщающих работах, компендиумах по социологии познания (ссылки на них читатель найдет в данном разделе) отнесены к «предыстории» этой дисциплины.

Специально обратим внимание вот на какое обстоятельство. Процитированная работа американских авторов (последователей А. Шютца, в свою очередь испытавшего влияние гуссерлевской феноменологии) вышла в свет в 1966 году. Авторы обобщали опыт исследований, накопившийся к тому времени в западной социологии познания. Судя по библиографии и именам, фигурирующим в этой работе, Бергер и Лакменн не имели никакого понятия о том, что происходило в тот период в философии нашей страны. Наверное, они удивились бы, узнав, что некоторые исследования философии, существовавшей за «железным занавесом» и как бы по идеологическим лишь причинам ориентированные на наследие Маркса, не были ограничены марксистскими рамками и сконцентрировались буквально на тех же проблемах, которые акцентировала западная социология познания, причем нередко это делалось уже и с прямым использованием ее опыта.

В первых разделах данной монографии была специально исследована деятельность целой плеяды отечественных философов, которые стреми-лись взять самое лучшее, само актуальное из переживших свое время идей Маркса. Среди них также были идеи, темы, понятия, которые впоследствии взяла на вооружение социология познания. И не случайно в центр исследовательской работы над наследием Маркса в те же послевоенные, а особенно в 50-60-е годы переместился к «Экономическо-философским рукописям». Здесь не требуется повторять ранее сказанное. Теперь мы обратимся к вопросу о развитии западной социологии познания. А она к началу 60-х годов накопила основательный опыт. Очень кратко суммируем его (не забывая о проблеме ее освоения в отечественной мысли).

В 20-х годах XX века основы социологии знания (познания) уже в собственном смысле этого слова — и с применением термина Soziologie des Wissens — заложили Макс Шелер и Карл Манхейм.

В когорту наиболее видных представителей социологии познания, взятой в ее почти столетнем развитии, входят, кроме того, многие философы и социологи с известными именами; о некоторых из них, внесших наибольший вклад в развитие данной дисциплины, пойдет речь в дальнейшем рассмотрении.

В данном очерке мы сможем разбирать, да и то лишь кратко, лишь социологию познания, взятую в ее втором, специальном и узком значении и развивавшуюся в XX в.

Социология познания (знания) — в том виде, в каком она была развита в названные десятилетия XX в. — теперь уже является феноменом истории. И это весьма важный, в проблемном смысле, плодотворный и до сих пор влиятельный исторический и теоретико-методологический феномен. Он, несомненно, присутствует также и в развитии отечественной философии, хотя включен в него довольно своеобразно, противоречиво. С одной стороны, в советское время социология познания (как и все виды, дисциплины социологии) долгое время находилась под идеологическим подозрением. Весьма немногочисленные отечественные публикации о ней в довоенное и ранее послевоенное время (т. е. в годы первого расцвета социологии знания) были чисто идеологическими, ругательными; правда, уже и информация о самом существовании на Западе такого направления, такой дисциплины — а вернее, междисциплинарной области исследования — сослужила свою службу. Работы классиков социологи познания на русский язык долго не переводились. (И только в последние десятилетия накопившийся «долг», наконец, начал выплачиваться: появились переводы ряда классических работ по социологии знания и науки.) С другой стороны, начиная с 60-х гг. положение все же стало изменяться .

Случилось так, что я была среди первых философов-«шестидесят- ников», которые по крайней мере обратили внимание коллег и читателей на социологию познания как плодотворную — при всех и сегодня несомненных недостатках, тупиковых подходах — исследовательскую линию в философии и социологии, сохранившую, как потом выяснилось, свое значение на протяжении XX в. и в трансформированном виде, уже в виде «классики», перебравшуюся в XXI столетие. Впоследствии у нас были написаны работы (диссертации и книги) JI. Хоруца, JI. Москвиче- ва; о социологии знания писали А. Огурцов, М. Петров и др. Я далека от того, чтобы преувеличивать значение своего вклада и вклада моих коллег, занимавшихся данной тематикой в очень неблагоприятное для этого время. (К сожалению, именно анализ западной социологии познания, в моем случае спрессованный в двух диссертациях и энциклопедических статьях и поддержанный сравнительно узкой группой впоследствии появившихся специалистов по этим вопросам, вряд ли получил своевременный непосредственный резонанс и, возможно, оказал скорее косвенное влияние на несомненное расширение и углубление в нашей стране сфер исследования социальной природы познания, что случилось уже в 70-е гг.) Тем не менее, можно в целом говорить о том, что классики социологии познания — прежде всего К. Манхейм и М. Шелер, а особенно работавший в сходных областях крупный мыслитель более широкого проблемного диапазона М. Вебер — в послевоенное время оттепели стали привлекать все больший исследовательский интерес наших авторов (особо надо выделить более поздние прекрасные публикации о М. Вебере П. Гайденко и Ю. Давыдова).

Перейдем теперь к анализу вклада основных фигур, вех развития, идей социологии познания — анализу, который может быть лишь очень кратким, типологическим, выделяющим только главные идеи и тенденции.

Карл Манхейм (1893-1947) по праву считается одним из основателей и классиков социологии знания (познания) как особой философско-социологической дисциплины. После разработки, на самых первых этапах своего творческого развития, проблем философии культуры он создал ряд работ, уже и в заголовках которых имелся термин «социология знания». Так, в 1925 г. он опубликовал книгу «Проблема социологии знания» («Das Problem einer Soziologie des Wissens»). Впоследствии вышел ряд его произведений, посвященных той теме, которая стала центральной в маннгеймовском варианте социологии знания и затем закрепилась как один из главных проблемных блоков новой дисциплины. Пре- жде всего надо назвать знаменитую, вызвавшую сильнейший резонанс, породившую целый поток исследований, переведенную на многие языки книгу Манхейма «Идеология и утопия: введение в социологию знания» (1929). Ее можно смело отнести к числу наиболее известных, влиятельных философско-социологических произведений XX в. В официальной советской философии эта книга об идеологии считалась исключительно вредной именно в идеологическом отношении — несмотря на тот факт, что Манхейм, как мы уже убедились, оправданно, с научной добросове-стностью возводил истоки этой ветви социологии знания (познания) к марксовой критике идеологии.

Более поздние теоретики и историки социологии познания справедливо указывали на то, что эта специальная дисциплина не просто возникла на фоне глубокого интереса духовной культуры, в частности, «наук о духе» эпохи между двумя мировыми войнами, к социально-исторической трактовке знания, познания. Она, по существу, опиралась на междисциплинарный синтез и в то же время вычленялась из более обширного массива разработок, исследований ученых самых различных дисциплин (тогдашних философов, социологов, политологов, культурологов, историков), решительно повернувшихся к блоку тем, охватываемых по- истине безбрежной проблематикой связи познания, знания и общества. Превосходный американский социолог (познания) Курт Вольф в одной из своих работ с примечательным заголовком (дальше мы его специаль-но разъясним) «Социология познания: акцент на эмпирическом подходе» (1943) обратил внимание на этот массив, упомянув исследования 20-х, 30-х, начала 40-х гг. Т. Парсонса, Р. Мертона, Ч.Р. Миллза, О. Ловджоя, Ж. де Гре и других, менее известных широкой публике авторов . Постоянно упоминаются в литературе и такие мыслители, которые куда раньше начали разрабатывать темы данного комплекса как на философской, так и на социологической почве — это прежде всего, как уже говорилось, К. Маркс, многими признанный праотцом социологии знания; К. Манхейм называет также имена Ницше, Фрейда, Парето, Раценгофера, Гумпловича, Оппенгеймера. Им же и другими авторами названы также Леви-Брюль, Дюркгейм, Дильтей, Зиммель, М. Вебер, Зомбарт и др. Упомянуты и менее известные имена: например, немецкого автора В. Еруза- лема (Jerusalem), который еще в 1921 г. опубликовал работу «Soziologie des Erkennens» («Социология познавания»). Итак, идеи, потом давшие начало социологии знания, буквально носились в воздухе европейской гуманитарной культуры 20-30 гг. XX в., а потому были быстро оформ- ленны уже названными ее основателями в специальную дисциплину, находившуюся на междисциплинарном пограничьи.

Что касается непосредственного начала специальной истории социологии познания, то к числу ее отцов-основателей, кроме К. Манхейма, справедливо относят М. Шелера, который еще до Манхейма, а именно в 1924 г., выпустил книгу с ясным заголовком «Опыты социологии знания» («Versuche zu einer Soziologie des Wissens», 1924); за ней последовала работа 1926 г. «Формы знания и общество: проблемы социологии знания» («Die Wissenformen und die Gesellschaft: Probleme einer Soziologie des Wissens»).

В литературе справедливо обращено внимание на особый вклад авторов, которые раньше других включились в сразу развернувшиеся дискуссии о только что «родившейся» дисциплине: здесь подчеркивалась роль Г. Лукача (с упоминанием других марксистских авторов, например, на более ранней стадии Г. Плеханова, а впоследствии Н. Бухарина ), А. фон Шелтинга (который уже в 1929 г. написал — по свежим следам первых размежеваний — статью «К вопросу о споре вокруг социологии знания» ); Эрнста Грюнвальда (чья книга 1934 г. «Проблема социоло-гии знания» относится к числу наиболее ранних систематических обобщений опыта специализированной социологии знания на первых стадиях ее развития).

Ранние дискуссии касались вопросов, которые до сих пор остаются предметом обдумываний и споров. Прежде всего, «введя» новую дисциплину и назвав ее «социологией знания» (первоначально у немецкоязычных авторов фигурировал немецкий термин «Soziologie des Wissens», а позже привилось одно составное слово «Wissenssoziologie»), отцы-основатели пытались определить, каков, собственно, предмет данной дисциплины, в чем ее междисциплинарный характер и каково ее особое место в уже этаблированной семье философских, социологических, культуро-логических, исторических наук. Например, К. Манхейм в «Идеологии и утопии» (в специальной V главе, так и названной «Социология знания») дает следующее определение: «Социология знания — недавно возник-шая социологическая дисциплина. В качестве теории она стремится поставить и разработать учение о так называемой «экзистенциальной обусловленности знания» в качестве историко-социологического исследования — проследить эту «обусловленность» применительно к различным содержаниям знания в прошлом и настоящем. Социология знания, — добавляет Мангейм, уже применяя к этой дисциплине её собственные методы, — возникла в результате усилий, направленных на то, чтобы сделать предметом исследования многообразную, и прежде всего социальную, обусловленность теорий и типов мышления, которая стала очевидной в кризисной ситуации современности, определить критерии для понимания этой обусловленности и, продумав эту проблему до её логического конца, разработать соответствующее современной ситуации учение о значении внетеоретических условий знания» . (Подчеркнутые курсивом слова демонстрируют, во-первых, очевидный факт понимания социальной обусловленности самой социологии знания ее создателями, а во-вторых, явочным порядком, уже на уровне определения закрепленное сведение у Манхейма «социальных условий» к «внетеоретическим» предпосылкам, в чем, с моей точки зрения, состояла одна из главных ограниченностей мангеймовского подхода — об этом еще будет идти речь.)

Зная проблемную структуру, процессы развития, дискурсы этой философско-социологической дисциплины, я по разным причинам не могу признать определение Манхейма сколько-нибудь адекватным. (Привожу его как одно из первых.) Например, неясным остается то содержание, которое должно вкладываться в, по-видимости, расшифровывающие термины — «экзистенциальная обусловленность знания» (здесь сказывалось влияние входившего в моду экзистенциализма), да и вообще понятие «обусловленности», а также и термина «внетеоретические условия» знания и т. д. На эти недостатки обратили внимание другие теоретики социологии знания, справедливо отмечая, что они остались характерными для всей дефинитивной составляющей новой дисциплины, причем с расширением ее проблемно-теоретического поля ситуация только ухудшилась. К. Вольф справедливо констатировал: «Возможно, Манхейм, чьи теории наиболее широко обсуждались, может быть взят в качестве примера для указания на неудовлетворительность, в конечном счете, попыток дать ясную дефиницию понятий знания, познания (knowledge) и социальной обусловленности (social setting) (или как еще этот феномен может быть обозначен), а также их отношения. Собственные термины Манхейма (см.: Ideology and Utopia, p. 239-256) подверглись сильной критике и обнаружили свою неясность и логическую неудовлетворительность; наиболее основательный анализ этого дал фон Шелтинг (Мах Webers Wissenschaftslehre. P. 94-167). Главным пунктом интенсивных дискуссий было отношение между социальным процессом и знанием (knowledge) и прояснение этих двух понятий...» . Приведенная критическая оценка относится не только к Манхейму и не только к ранней стадии социологии познания, но и ко всей ее истории.

Правда, дефиниции, тем более относящиеся к обширному полю целых дисциплин, к их пересечению и к их предмету, дело вообще в высшей сложное. Это можно показать и на примере других, более поздйих определений, в которых меняются акценты, но остаются те же проблемы и трудности. Сошлюсь на дефинитивное разъяснение, которое позже дал американский социолог И. Горовиц: «Социология знания рождается только тогда, когда знание понимают как динамическую социальную силу, наделенную собственными правами; и в период, когда знание рассматривают как центральный действенный фактор (agency) в соци-альных изменениях. Эта дисциплина — не просто теория европейских философов». (Горовиц по праву упоминает также имена американских авторов — это, скажем, Ласвелл, Берельсон, Мертон, Лазарсфельд, ко-торые в 40-50-х гг. как бы подкрепили более ранние идеи М. Вебера,

Манхейма, Шелера.) Проблемное содержание социологии знания Го-ровиц суммирует (как он говорит, избирательно) в следующих пунктах: «а) эмпирическое исследование путей, на которых идеи обычно оказы-вают гальванизирующее действие; Ь) социальный базис идей независи-мо от их истинности или ложности; с) духовные, идеальные (ideational) условия для сохранения социальной мотивации; d) использование идей и ценностей для установления новых форм социальных отношений, и использование контр-идей и контр-ценностей для разрушения новых форм; е) соответствующие функции науки, религии, мифа и логики в деле создания идеологических концепций универсума; f) трактовка знания как независимой переменной с его уникальной динамикой изменений. Такое подытожение, — продолжает Горовиц, — со всей очевидностью отправляется от само собой разумеющейся ценности науки. Как констатирует К. Вольф, социология знания — вместо того, чтобы напористо защищать приоритет той или иной формы социального действия — исследует саму природу и легитимность (тех или иных) установленных приоритетов» . Это определение приоткрывает завесу над некоторыми проблемами социологии знания, но, действительно, является «селективным», т. е. выбирает лишь некоторые темы из очень широкого поля проблем и направлений социологии знания.

В качестве дополнения к ранее приведенным определениям могу предложить ту (рабочую) формулировку, которая была дана мною в начале статьи «Социология познания» в V томе «Философской энциклопедии» (1970 г.): «Социология познания (нем. — Wissenssoziologie, англ. — sociology of knowledge, франц. — sociologie de la connaissance) — отрасль теоретических и эмпирических исследований знания и познания как социальных явлений. Социология познания изучает главным образом социальную детерминацию форм знания, а также форм его хранения, распространения и использования в обществе; социальную обусловленность типов мышления, характерных для определенных исторических периодов; социальную структуру духовного производства, институциональные формы, в которых оно осуществляется, и типологию производителей знания» .

Все приведенные (и другие возможные) определения социологии знания и познания, конечно, требуют дальнейшей расшифровки как раз важнейших включенных в них понятий («социальная обусловленность», «социальная детерминация» — понимаемая не жестко и т. д.). Но иной возможности рабочие, исходные определения, даже и удачные, не пре-доставляют — иначе дефинициями исчерпывалось бы содержание соот-ветствующих исследований. А вот из работ ученых, трудившихся в дан-ной области, уже полнее, четче уясняются темы, проблемы, централь-ные понятия, методы, достижения и поле дискуссий данной дисциплины.

Возьмем в качестве примера произведения уже упоминавшихся выдающихся авторов. Вполне понятно, что данные работы как раз и задавали, а потом и расширяли проблемное, исследовательское поле социологии знания (познания) как специальной дисциплины. Пример — уже упоминавшаяся знаменитая манхеймовская «Идеология и утопия». В ней, во-первых, был дан старт многочисленным исследованиям идеологических форм сознания, кстати, четко и добросовестно отправлявшимся от концепции превращенных форм сознания К. Маркса. Во-вторых, в книге, подзаголовок и специальная глава которой особо отсылали к социологии знания как таковой, были действительно разработаны фундаментальные понятия и решения, быстро ставшие предметом обсуждения в данной дисциплине. Начнем со второго момента, давая краткие пояснения к приведенным ранее манхеймовским определениям.

Манхейм направил всю свою работу против абстрактных, внесоци- альных и внеисторических способов анализа знания и познания, закрепившихся, по его мнению, во многих традиционных подходах, в рамках которых, если говорить обобщенно, точкой отсчета и центром стал обособленный от общества индивид, некий «гносеологический робинзон». Отсюда — собственное исходное и фундаментальное решение Манхей- ма, как бы заданное всей социологии знания: «...в качестве первого пункта мы подчеркиваем, что социология знания намеренно не отправляется от индивида и его мышления, чтобы затем, как это делают философы, непосредственно перейти к абстрактным высотам «мышления как такового». Напротив, социология знания стремится понять знание в конкретной связи с исторической и социальной ситуацией, в рамках которой лишь постепенно возникает индивидуально-дифференцированное мышление. Таким образом, мыслят не (некие) люди как таковые, и не изоли-рованные индивиды осуществляют процесс мышления. Мыслят люди в определенных группах, которые разработали специфический стиль мышления в ходе бесконечного ряда реакций на типичные ситуации, характеризующие общие для них позиции» .

Таким образом, на смену «абстрактному гносеологизму», который, согласно Манхейму, господствовал в прежних концепциях знания и познания, в социологии знания в качестве реального агента познания избирается человек, с самого начала рассмотренный в качестве социального, исторического существа. Эта коррекция, как представляется, была вполне правильной, более того, назревшей и подготовленной немалым числом предшествующих теоретических поворотов, из которых позицию Маркса, как целостную и неплохо разработанную, при добросовестном подходе никак нельзя было не принять во внимание.

Напомню, что в отечественной послевоенной философии произошел подобный же поворот к серьезной корректировке, но и к новому использованию традиционных интерпретаций познания и знания — как на путях теории активной деятельности субъектов познания, так и на платформе социально-исторического понимания познания, его результатов и форм. Как уже было показано в моих предшествующих главах, в нашей стране корректировка базировалась, главным образом, на соответствующих изысканиях Маркса, а также на новом, нетривиальном для философии прошлого и для западной мысли XX в. истолковании, скажем, немецкой классической философии. Освоение западной социологии познания некоторыми отечественными философами было частью этого процесса.

Общую (селективную, конечно) оценку ценных моментов и недостатков ранних вариантов социологи знания можно дать с помощью (пространной) цитаты из работы уже упоминавшихся представителей данной дисциплины американцев П. Бергера и Т. Лакменна. В известной книге «Социальная реконструкция реальности» они пишут: «Интерес Шелера к социологии знания и к социологическим вопросам в целом был преходящим эпизодом в его философской карьере. Его конечной целью было создание философской антропологии, которая преодолевала бы границы релятивности специфических исторически — и социально локализованных точек зрения. Социология знания должна была служить инструментом для этой цели, и ее главной задачей было устранение, прояснение трудностей, порожденных релятивизмом... Социология знания Шелера — это, в весьма реальном смысле, ancilla philosophiae (служанка философии), притом весьма специфической философии. В связи с такой ориентацией (Шелера) его социология знания — по существу негативный метод. Шелер доказывает, что отношение между «идеальными факторами» (Idealfaktoren) и «реальными факторами» (Realfaktoren) (термины, которые явно напоминают понятия «базиса» и «надстройки» у Маркса), является только регулятивным. Следовательно, «реальные факторы» регулируют условия, при которых определенные «идеальные факторы» могут возникнуть в истории, но они не воздействуют на содержание этих последних. Иными словами, общество детерминирует наличное бытие (Dasein), но не бытийную природу (Sosein) идей. Итак, социология знания является процедурой, благодаря которой должна изучаться социально-историческая селекция идеационного (духовного, идеального. — Я. М.) содержания; при этом надо понять, что само содержание независимо от социально-исторической причинности и, следовательно, недоступно социологическому анализу. ...Вслед за шелеровским «изобретением» социологии знания в Германии разгорелись жаркие дебаты относительно ценности, поля охвата и применимости этой дисцип-лины1... Понимание социологии знания у Манхейма более широкое, чем у Шелера, — возможно потому, что конфронтация с марксизмом играет более важную роль в манхеймовских работах. Общество понимается так, что оно определяет не только внешние стороны, но и содержание человеческих идеаций — за исключением математики и по крайней мере части естествознания. Социология знания становится, следовательно, позитивным методом для изучения почти всех разновидностей челове-ческой мысли. Имеет существенное значение то, что ключевой интерес Манхейма был направлен на феномен идеологии» .

Ссылаясь на проблемы, дистинкции, формулировки концепции идеологии Манхейма, Бергер и Лакменн заключают, что немецкий мыслитель стал трактовать идеологию уже не в чисто политическом контексте, а сделал ее «всеобщей проблемой эпистемологии и исторической социологии». Далее сказано об известной манхеймовской концепции «свободно парящей интеллигенции» (сам термин «freischwebende Intelligenz» был заимствован у социолога А. Вебера). «Манхейм также подчеркнул, — продолжают американские социологи, — силу «утопического» мышле-ния, которое (подобно идеологии) продуцирует искаженный образ соци-альной реальности, но которое (в отличие от идеологии) содержит в себе достаточно динамизма, чтобы трансформировать реальность в соответствии со своим ее образом» (Ibidem. Р. 10).

Это описание американских авторов в целом представляется верным и для общей ориентации полезным. Впрочем, оригинальное значение процитированной работы в другом: Бергер и Лакменн, опираясь на ис-следования Э. Дюркгейма, X. Плесснера, А. Гелена, но больше всего — своего учителя А. Шютца, который сам был последователем Э. Гуссерля и одним из основателей феноменологической социологии, повернули внимание социологии знания к процессам «формирования знания в повседневной жизни», в «жизненном мире» (Lebenswelt — важнейший термин позднего Гуссерля), вообще к духовным, идейным («идеационным») составляющим «реальности повседневной жизни» (op. cit., Р. 19 и др.).

Но вернемся к общему вопросу о предмете, проблемах, структурах, понятиях социологии знания. Имеет смысл кратко суммировать главные проблемные линии, теоретические решения, заслуги и недостатки идей (ранней)социологии знания.

На первый план интерпретаторы справедливо выдвигают теорию идеологии Манхейма, о которой бегло уже говорилось (и подробно оз-накомиться с которой читатель может по наконец-то переведенному на русский язык труду «Идеология и утопия»). Она вплетена в более общую концепцию, исследующую суть политического мышления, с одной стороны, и восходящего к темам «ложного» — «превращенного» (verkehrtes), в терминологии Маркса — сознания. Манхейм различает понятия «частичной» и «тотальной» идеологии. В первом случае, разъ-ясняет Манхейм, мы не верим отдельным, определенным идеям «против-ника», во втором случае — всей целостности (нем. Totalitat) его главных тезисов и утверждений. Общность обоих понятий усматривается в том, что утверждения, мысли, идеи определенного лица воспринимаются не столько в их «прямо» высказанном смысле, а в отношении к «конкретно-му положению» их носителей в социальной сфере (Манхейм К. Op. cit. Р. 56, 57). Говоря о понятии и феномене идеологии, Манхейм по праву вспоминает о концепции идолов Ф. Бэкона, о некоторых сходных идеях Н. Маккиавели (в palazzo, т. е. во дворце мыслят иначе, чем на piazza, т. е. на площади), о возникновении философии сознания (с включением размышлений о специфике, даже уникальности позиции, а стало быть, сознания каждого субъекта), об историзации «видения идеологии» в школе Гегеля и т. д. (Там же. С. 60, 62, 63).

Цель социологии знания в данном пункте — помогать людям если не избавиться от релятивизма, то во всяком случае не упорствовать в нем.

Теоретический выход, имеющий большое практическое значение, Манхейм и его последователи видят именно в том, чтобы доказать: «Человеческое мышление конституируется не в свободном парении внутри социального вакуума; напротив, оно всегда уходит своими корнями в определенную социальную сферу» (Там же. С. 73). Так была намечена и стала успешно реализовываться широчайшая междисциплинарная те-оретическая программа на стыке философии, в частности, ее теории познания, социальной философии, и социологии, в частности, социо-логии идеологии, социологии знания и науки в широком смысле, целью которой как раз считалось и считается отыскание разных социальных корней — или, иначе, изучение социально-исторической обусловленно-сти разных видов, форм, результатов, процессов мысли. Можно и нужно учитывать также роль других гуманитарных дисциплин и сфер (истории, наук о культуре и т. п.) в становлении междисциплинарного научного синтеза социологии познания. (Эти аспекты, однако, мы вынуждены опустить в нашем изложении.)

Уже на ранних этапах, а еще более в последующем развитии социологии познания подчеркивалось, что исследования в данной дисциплине должны быть не только теоретическими, но и «эмпирическими». В чем тут проблема, хорошо разъяснил К. Вольф: «Два различных подхода были приняты исследователями в сфере социологии знания. Один может быть назван спекулятивным, другой — эмпирическим. Центральный интерес исследователей с теоретической направленностью заключен в развитии теории социологии познания. Центральный интерес исследователей, придерживающихся эмпирического подхода, заключен в нахождении или в объяснении конкретных феноменов; теория для таких целей [тоже] применяется, эксплицитно или имплицитно» . В качестве примеров первого подхода названы, как и можно было предположить, ис-следования Шелера, Манхейма, фон Шелтинга, Грюнвальда. Примерами же второго типа анализа служат, например, специальное исследование

Манхеймом консервативного мышления или книга Э. Кон-Брамштедта, посвященная отражению в немецкой литературе 1830-1900 гг. социальных типов аристократии и среднего класса Германии.

В качестве специальных тем для эмпирических исследований, как их принимал К. Вольф, фигурировали такие: изучение социального контекста исторических корней знаменитой фразы Галилея «А все-таки она (Земля) вертится!» (сказанной, как известно, после унизительного инквизиторского суда) или броского изречения Хайдеггера — «Почему вообще есть сущее (Seiendes), а не ничто (Nichts)?» Как, впрочем, может быть использована дифференциация у Вольфа различных подходов — «магического», «религиозного», «художественного», «философского», «научного» (фразы Хайдеггера и Галилея фигурируют как своеобразное воп-лощение специфики последних двух подходов). Вольф предложил далее целый список других животрепещущих тем, которые могли бы послу-жить красноречивым материалом для конкретных эмпирических иссле-довании с позиций социологии познания. Для иллюстрации — это могло быть, писал Вольф, «изучение нацистского движения с акцентом на вопросе о том, какие знания, подходы, верования, предпочтения, точки зрения, само собой разумеющиеся убеждения...» были продемонстриро-ваны, выражены теми людьми, которые это движение поддерживали или, наоборот, ему противостояли (Ibidem. Р. 477). Такие исследования впоследствии (а Вольф писал свою работу в 1943 г.) были предприняты. Блестящий анализ этого рода дал, например, немецкий автор П. Слотердайк в книге «Критика цинического разума». (И я лично провела сходную работу — в эссе «Драма жизни идей и грехопадения Мартина Хайдеггера» .) Как ни интересна затронутая тема, мы вынуждены перейти к более общим проблемам, сделав вывод о том, что социология знания, действительно, стимулировала конкретные («эмпирические») социологические, исторические исследования.