Case study: книга К.Р. Мегрелидзе «Основные проблемы социологии мышления»
Жизнь замечательного отечественного исследователя, грузинского философа К.Р. Мегрелидзе отмечена характерным для советского времени драматизмом. После окончания в 1923 году Тбилисского университета и командировки в Германию (где он познакомился с новейшими тогда исследовательскими направлениями в философии, психологии, социаль-ной антропологии) Мегрелидзе направился в Ленинград, где работал в Институте языка и мышления АН СССР (ведь был же такой институт!).
Молодой ученый опубликовал ряд работ — например, статьи «От животного сознания к человеческому» или о «пралогическом способе мышления» (реплика в адрес Леви-Брюля) .В феврале 1938 года была отпечатана большая книга Мегрелидзе «Основные проблемы социологии мышления». Но вскоре автор, в числе многих других, подвергся репрессиям. Тираж книги был изъят. И хотя в 1939 г. обвинение с Мегрелидзе было снято, из заключения в Ленинград, а потом и в Тбилиси вернулся человек с подорванным здоровьем. Захо-дила, правда, речь о новом издании книги. Но началась отечественная война, на которой в 1943 г., в возрасте 43 лет, Мегрелидзе погиб. Его новаторская книга, написанная и как бы опубликованная так рано, ре-ально вышла в свет только в 1965 г., без малого через тридцать лет после ее окончания. Фактически и объективно Мегрелидзе можно считать создателем одной из наиболее ранних в мировой литературе систематической и новаторской междисциплинарной концепции, отне-сенной к новой «социологии мышления» (она в свою очередь составляла часть социологии знания, или познания).
Судьба Мегрелидзе еще раз демонстрирует, как в нашей стране идеология, политика, тоталитаризм подавляли научные исследования, которые при иных условиях могли бы своевременно завоевать передовые позиции в мировой гуманитарной культуре. Поделюсь личными воспоминаниями. Книга Мегрелидзе попала мне в руки во второй половине 60-х годов — через несколько лет после того, как я (в 1963 году) защитила кандидатскую диссертацию о проблематике активности субъекта в фе-номенологии Гуссерля и в социологии познания.
Помню, я подивилась тому, сколь основательно и целостно Мегрелидзе разработал свою кон-цепцию, и в частности, сколь очевидные творческие преимущества она имела перед многими известными мне (часто фрагментарными) разра-ботками западных специалистов в данной области.Книга Мегрелидзе — объемное, многостороннее произведение. Рассмотреть ее сколько-нибудь подробно в кратком разделе моей книги не представляется возможным. Отмечу лишь отдельные особенности рабо-ты, позволяющие включить ее в разряд наиболее ранних произведений на исследуемую тему и считать ее исследованием мирового класса.
Мегрелидзе был убежденным марксистским философом. Если бы это было не так, ему вряд ли удалось выжить, тем более защитить свои идеи в репрессивной идеологической мясорубке 30-х годов, не ссылаясь на Маркса. Честный исследователь Мегрелидзе выбрал вот какой путь: он взял из наследия Маркса (а также Энгельса и Ленина) те идеи и концеп-туальные решения, которые он сам мог принять и доказательно отстаи-вать. Не случайно его выбор пал на теоретический блок, о котором раньше было сказано как о признанном тогдашним мировым сообществом вкладе Маркса в разработку особо интересовавших Мегрелидзе и интересующих нас здесь проблем. При бесспорной марксистской ориентации книга Мегрелидзе отличается от массовой в нашей стране философской продукции второй половины 30-х годов полным отсутствием бессодержательного цитатничества, догматизма и других не менее характерных чисто идеологических черт. Существенно, что написанная в 1938 году книга (во всяком случае в опубликованном варианте) не содержит никаких реверансов перед «гением вождя народов» Сталина. (Не из-за этого ли пострадал автор?) Отсюда частный совет читателю: если вы хотите подучить наиболее полное, доказательное представление о том, какой вполне реальный теоретический вклад К. Маркс (отчасти также Ф. Энгельс и даже В.И. Ленин) внесли в становление и разработку тех областей, которые позже были отнесены к социологии познания, знания, мышления и социологии науки, читайте, изучайте книгу Мегрелидзе.
(Впрочем, достать эту книгу сегодня вряд ли возможно; настоятельно требуется ее переиздание.) Ценно, что идеи, высказывания Маркса вплетены в содержательный и систематический анализ проблематики социологии мышления, как ее понимал и выстраивал Мегрелидзе.Весьма ценно и то, что автор анализируемой книги опирался не только на классические традиции марксизма, но и на наиболее глубокие, притом свежие для того времени западные исследования весьма широкого проблемного диапазона. В целом оправданно утверждать: из иссле-дований, имевшихся к тому времени, когда Мегрелидзе подготавливал, сочинял, писал свою книгу (исследований зарубежных и отечественных, прямо или косвенно релевантных его теме), им вряд ли было упущено что-либо существенное. Вот где сказалась инерция благотворного пра-вила, в отдельных случаях соблюдавшегося еще и в первые годы после Октябрьской революции, а потом перечеркнутого, — посылать образо-ванных людей, выпускников и преподавателей из разных университетов огромной России в финансируемые государством стажировки за границу. (О том, какую роль оно сыграло в содержательной перекличке философских идей России и Запада, я писала в своей книге «Мыслители России и философия Запада». М., 2005. Один из моих учителей, замечательный философ из Грузии К.С. Бакрадзе, тоже командированный в Германию, рассказывал о значении своего обучения у Г. Риккерта и Э. Гуссерля.)
Чтобы подтвердить фундаментальный тезис о реальном и своевременном, по сути своей междисциплинарном, учете достижений западной философской, социологической, психологической (а также лингвистической, историко-культурной, этнологической и т. д.) мысли в ряде отечественных исследований социальной природы познания, знания, необходимо конкретно продемонстрировать, сколь широко это сделал К. Мегрелидзе в своей прекрасной книге.
Кроме уже отмеченного факта содержательного теоретического осмысления классической марксистской традиции, имеют место глубокие, основательные переклички с различными сегментами (релевантного теме) исследовательского опыта в философии, социологии, психологии, истории (и их отдельных дисциплинах, блоках).
Это прежде всего опора на историю классической философии.
Наиболее важны и чаще других упоминаются, цитируются в книге Мегрелидзе: Аристотель, Ж.-Ж. Руссо, Лейбниц, Кант, Гегель, Шопенгауэр, Фейербах, Спенсер, Ницше. При этом западные мыслители грамотно цитируются по произведениям на языке оригинала. (Какой, кстати, контраст с нашим полуграмотным временем!)В кадре исследования присутствуют, а подчас основательно разбираются те работы и идеи философов конца XIX и XX вв., тогдашних современников, которые наиболее близко соотносятся с тематикой книги Мегрелидзе. Это В. Дильтей, неокантианцы Г. Файхингер, Г Риккерт,
В. Виндельбанд, Г. Коген, П. Натори, Э. Кассирер, неогегельянцы Р. Кро- нер, Б. Кроче, основатель новой феноменологии Э. Гуссерль, создатель «органологического» варианта философии жизни виталист Н. Дриш, основатель прагматизма В. Джемс, позитивист Г. Райхенбах, начинавший тогда свою самостоятельную работу М. Хайдеггер и другие. Характерно, что ссылок на отечественных мыслителей той же эпохи в работе Мег-релидзе очень мало. Есть упоминание о работе Н. Лосского «Оправда-ние интуитивизма» (1908). Полагаю, это, скорее всего, свидетельство не зависевшего от Мегрелидзе и обусловленного идеологическими причи-нами насильственного устранения русской философии из культурного, исследовательского поля отечественного гуманитарного знания.
В ряде специальных глав своей книги Мегрелидзе вполне конкретно и в духе междисциплинарного синтеза принимает в расчет те исследования из психологии, физиологии XIX и XX веков, которые проливали дополнительный свет на проблемы социальной природы познания и мышления. Очевидно основательное знакомство Мегрелидзе с работами
В. Вундта, Г. Гельмгольца, с новыми тогда исследованиями гештальт- психологов (В. Кёллера и др.), а также авторов, изучавших «интеллект» животных (Е. Торндайк, тот же Кёллер, О. Цур-Штрассен), проблемы инстинктов (И. Мюллер, Г. Ллойд Морган, Е. Цигрер), психологию развития ребенка (К. Бюллер), психопатологию (В. Хорхгеймер). Все это позволило Мегрелидзе глубоко проанализировать вопрос о различиях между «интеллектуальными», квазимыслительными действиями животных и мыслительной деятельностью человека.
Из отечественных психологов того времени упоминаются А. Лурия и Ю. Войтонис.Особый интерес для философа, создавшего проект целостной социологии мышления, естественно, представляли социология вообще, а в частности и особенности те ее разделы, которые были повернуты именно к изучению социальной обусловленности духовной, мыслительной деятельности. Надо учесть, что в первые десятилетия XX века на Западе подобные исследования проводились интенсивно, достаточно широким фронтом. Отсюда ссылки Мегрелидзе на релевантные его темам работы социальных философов, социологов В. Зомбарта, Г. Зиммеля, Э. Дюрк- гейма, Г. Фрейера (Н. Freyer) и других авторов. В этом же ряду иссле-дователей, привлекших особое внимание Мегрелидзе, стояли создатели социальной психологии: Мак-Даугал (с его книгой «Основные проблемы социальной психологии» — она еще в 1916 году была переведена на русский язык), создатели «психологии масс», или психологии толпы, Г. Тард, Г. Лебон (имеются ссылки на их работы конца XIX века). Из рус-ской литературы Мегрелидзе учел разработки, как он сказал, «таких да-леких друг от друга авторов», как Михайловский (с его известной книгой «Герой и толпа») и Бехтерев («Коллективная рефлексология», 1921 год).
Мегрелидзе также весьма тщательно проработал и (тоже междисциплинарно) использовал в своей книге специальные исследования историков, социальных антропологов, этнографов, лингвистов, относящиеся к проблемам мышления, познания, языка, мифологии. В книге поисти- не впечатляюще освоены, притом критически, идеи таких авторов, как J1. Гейгер (L. Geiger — книга «Происхождение и развитие человеческого языка и разума», 1872), J1. Нуаре (L. Noire — исторические работы о языке, о технических инструментах и их значении для развития мышления и языка). В кадре анализа — исследования К. Леви-Брюля (1922, 1923, 1927), работы по лингвистике Ф. де Соссюра, Э. Тейлора о первобытной культуре (русский перевод был выполнен еще в 1899) и другие источники.
При этом немало в высшей степени конкретных, на первый взгляд совершенно частных исследований этнографов, языковедов, фолькло-ристов органично вошли в обобщающую, синтезирующую философско-социологическую теорию Мегрелидзе (примеры: ссылки на работы
В.
Бретта, изучавшего мир индейцев Гвианы, К. фон Штайнера, исследователя «примитивных народов» Бразилии, или Ф. Боаса, проводившего аналогичные изыскания в Колумбии). И скажем, ту часть теории, в которой Мегрелидзе очень интересно разбирал проблемы социальноисторической обусловленности чувственного опыта, замечательно подкрепляли работы Р. Андрее или X. Магнуса об особенностях восприятий и обозначений цвета у «примитивных» народов. Этот далеко неполный перечень содержательно использованных в книге Мегрелидзе западных работ сам по себе впечатляет, свидетельствует о реальной включенности разработок этого отечественного философа в мировой контекст междисциплинарных исследований, здесь являющихся предметом нашего интереса. Работа, проделанная К. Мегрелидзе, которая, увы, долгое время оставалась неизвестной, невостребованной, стала одним из теоретических стимулов для отечественной философии 50-60-х годов XX века, когда началось, чуть ли не с нуля, восстановление насильственно перерубленных корней и традиций духовной культуры.Не менее впечатляет то, что удивительная эрудированность, начитанность Мегрелидзе, широкий охват избранного исследовательского поля соединились с оригинальным выстраиванием целостной концепции, а можно даже сказать, с новаторским устремлением создать (объективно — в рамках социологии познания) синтезирующую специальную дисциплину, оправданно названную социологией мышления. Об этой теоретически целостной, систематической дисциплине, как ее задумал, представил в своем труде Мегрелидзе, здесь приходится говорить лишь очень кратко.
В теоретической преамбуле «Общая экспозиция вопроса о мышлении», опираясь прежде всего на традиции и работы Маркса (и делая это, как сказано, не ритуально-идеологически, а в исследовательском ключе), Мегрелидзе прежде всего дает бой «натуралистическим установкам» — в частности, в их форме биологизма, физиологизма в понимании мышления. Примером последних для Мегрелидзе служит позиция Г. Спенсера (представленная, увы, бегло и бледно). Но вообще-то в философии конца XIX и первых десятилетий XX века натурализм, как и борьба с ними, были заметными, влиятельными тенденциями. И, скажем, в работе Гус-серля «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология», которая, напомню, писалась приблизительно в то же время, что и книга Мегрелидзе (середина и вторая половина 30-х годов XX века), было предложено глубокое понимание цивилизационной, социально-исторической опасности натуралистических болезней в философии и шире — в гуманитарной культуре. Но в те годы (когда Германия впала в нацистское варварство) в России вряд ли существовала возможность знакомиться с поздними работами Гуссерля, философа, о котором уже знали в нашей стране (и прежде всего в Грузии) и о феноменологии которого Мегре- лидзе упоминал в своей книге. Тем не менее перекличка идей позднего Гуссерля и Мегрелидзе, повернутых против философского натурализма, объективно существовала.
Первые главы работы Мегрелидзе содержат (отчасти заимствованные у Маркса, но развитые и самим автором — с опорой на современные ему разработки) осмысление проблематики трудовой деятельности в ее значении для становления, развития человеческих сознания, познания, знания, мышления. Основательно, подробно обсуждая и критически осмысливая опыт специальных исследований (например, поведения и «интеллекта» животных у Торндайка или Уотсона, а также инстинктов человека у И. Мюллера, Г. Ллойда Моргана, Е. Циглера, В. Кёллера), Мегрелидзе конкретно и доказательно раскрывает те особенности мыслительных действий человека, которые были сформированы в ходе многотысячелетней истории и именно под влиянием социальных взаимо-действий. Решающую роль, как это опять-таки предметно и конкретно демонстрирует автор анализируемой книги, играет прежде всего то, что не сама по себе природа, а «вторая природа», уже измененная челове-ком в ходе его исторического развития, кардинально определяет и состав «объектов познания», и формы их освоения, и все духовные средства, имеющие социально-исторический генезис и социаьную природу.
Особое достоинство концепции Мегрелидзе (опирающегося, как сказано ранее, на большой массив исследований, в основном западных, из различных областей гуманитарного знания) образует скрупулезный, тонкий анализ тех элементов, сторон, уровней познания и знания, которые традиционно именовались «чувственным опытом» и весьма часто — даже у великих идеалистов, даже у марксистских гносеологов, в других связях твердивших о деятельности, — по существу разбирались в духе эмпиризма, сенсуализма, натурализма. Примечательны в свете сказанного разделы книги Мегрелидзе «Социальная обусловленность чувственно данного», параграфы (§ 43 и далее) о чувственном восприятии и т. п.
Вторая часть книги Мегрелидзе посвящена проблемам социальной обусловленности идей, понятий, картин мира, категорий философии. И в этом анализе интересно, органично объединяются оценки классического историко-философского материала и произведений новых тогда авторов, в основном западных. Речь идет, что очень ценно, не просто об отдельных высказываниях и произведениях, а о наиболее серьезных, влиятельных тогда системно разработанных концепциях, гипотезах, предлагавших различные объяснения общего и всеобщего в познании через поиски «параллелизмов», схождений и расхождений «в чертах общественной и духовной жизни народов» (Мегрелидзе К. Указ. соч. С. 331). Это были: «теория расселения», «теория заимствования», «теория тождественности человеческого разума», географическая теория и другие теоретические гипотезы. Мегрелидзе анализирует их скрупулезно, объективно, обращаясь к конкретным фактам (см., например, § 75 «Параллелизмы в области исчисления времени» и § 76 «Схождения в области типов мышления»). Подобным образом построены главы об «общественном распространении» и «социальном осуществлении идей», о «понятии общесилового социального поля истории» и т. д. Вдаваться в конкретный анализ их содержания здесь невозможно. Полагаю, сказанного достаточно, чтобы подкрепить сформулированную ранее высокую оценку теоретического вклада Мегрелидзе в разработку той части учения о социальной природе познания, которую он назвал социологией мышления. Поскольку в проблемном отношении она была частью социологии знания и познания (Wissenssoziologie, sociology of knowledge), имеет смысл учесть влияние этой дисциплины и интереса к ней на отечественные исследования инте-ресующего нас исторического периода.