СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ И ПРОТИВОРЕЧИЯ РАЗВИТИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ФИЛОСОФИИ В 70-Х ГОЛАХ XX ВЕКА

Впечатляющее развитие неортодоксальной философии в 50-х и особенно в 60-х годах передало свои импульсы следующему периоду. То были импульсы и позитивные, и негативные. Сначала поговорим о первых.

Аспирантура и сектора академического Института философии пополнились молодыми философами (с известными впоследствии именами). И соотношение сил между ними и «идеологически проверенными» кадрами постепенно, но неуклонно менялось не в пользу последних — если не численно, то по как бы неуловимому, однако же объективно существовавшему весу публикаций, лекционных курсов, докладов, выступлений более молодых неортодоксальных философов на конференциях, в том числе международных, творческая, а не ритуальная роль которых тоже устойчиво возрастала .

Конечно, путь тогдашних более молодых поколений во все подобные институты, на кафедры, открыто объявленные «идеологическими», не был усыпан розами; они прошли его не без потерь для качества своих исследований и скорости, ритма своего философского становления. В особенности непросто было тем, кто выбирал для специализации, для диссертации неортодоксальную, новую тогда тематику. Нужно было либо бороться за нее, либо приспосабливаться к официозной проблематике, соответствующей как привычному для советской эпохи дисциплинарному делению философии, так и тем конъюнктурным веяниям времени, которым все же уступала и официальная философия.

Тем не менее объективное значение происшедших тогда изменений трудно переоценить. Вполне согласна с обобщающей характеристикой, которую В.К. Финн, один из самых значительных отечественных логиков, дал деятельности выдающегося ученого мирового класса В.А. Смирнова, тоже начинавшего свой путь в логике в конце 50-60-х годов. По словам Финна, этой деятельностью было доказано, «что можно в рамках даже больших жизненных трудностей влиять на создание и развитие социальных институтов» . Эту характеристику можно было бы применить к эффекту деятельности множества представителей неортодоксального философского сообщества. Но с добавлением: такую цель, как преобразование институтов, они вряд ли дерзали ставить перед собой и перед неофициальным сообществом. Однако факт остается фактом: в 60-х и 70-х годах вместе с приходом новых людей постепенно меняется содер-жание работы официальных институций философии (разумеется, не ее одной: полагаю, нечто подобное происходило у психологов, экономи-стов, историков, филологов, юристов и других специалистов гуманитар-ных дисциплин). Правда, изменения шли трудно, противоречиво, через ту борьбу с ее победами и поражениями, которая серьезно осложняла судьбу людей, подчас коверкала их путь в философии, а иногда и стоила им самой жизни.

Удивительно, но те функционеры, которым по долгу службы или «партийному долгу» полагалось осуществлять идеологический контроль над философией, далеко не сразу осознали, что фактически произошло к концу 60-х годов. Казалось, им нечего было тревожиться: руководство кафедрами, институтами и их секторами, центральными журналами пока еще было в руках представителей старой когорты «проверенных» кадров; в этих институциях работали — под надзором райкомов и самого ЦК КПСС — партийные бюро; в библиотеках наиболее неблагонадежные книги, отечественные и зарубежные, были заперты в спецхран; сотнями печатались книги, статьи, учебники с вполне традиционными для совет-ского периода названиями; издательства, как и прежде, работали, хотя бы формально, под внешним и внутренним цензорским контролем; разрешения для выезда за границу выдавались комиссиями райкомов партии — и все понимали, что за ними стояли спецслужбы; за границу отправлялись делегации, состав которых, как и раньше, контролировался и т.

Тем не менее жизнь брала свое, и многое в том, что касалось не только содержания, стиля, проблематики философской работы (здесь еще в 60-е годы произошли решительные сдвиги), но и ее формальноинституционального содержания, стало меняться.

Один пример из жизни Института философии. Сошлюсь на воспоминания и характеристики JI.H. Митрохина, одного из наиболее ярких, талантливых и независимых исследователей судьбы поколения «шестидесятников»: «Символом особой идеологической бдительности была Е.Д. Модржинская, заведовавшая сектором критики современной буржуазной философии. В прошлом кадровая кэгэбешница, она специализировалась на критике антикоммунизма и космополитизма, неутомимо выискивала и разоблачала идейные шатания» . В Институте Модржинская была, увы, не одинока. Казалось бы, власть в Институте таких, как Модржинская, можно было считать прочной. Но вот в 1968 году тогдашний директор ИФАН академик Ф.В. Константинов назначил на ее место JI.H. Митрохина, который фактически уже был лидером молодого коллектива исследователей западной мысли. Примерно в то же время сектором диамата стал заведовать В.А. Лекторский, сектором истмата —

В.Ж. Келле, истории философии — Т.Н. Ойзерман. «Эти сектора, — писал Митрохин, — считались основными, между ними сложились деловые дружеские отношения, которые еще более укрепились, когда мы стали членами редколлегии, заведующими соответствующими отделами „Вопросов философии”» (См.: Там же).

Итак, дело стало доходить до того, что «менялась власть» — хотя бы руководящие позиции среднего звена стали ускользать из рук прежнего философского начальства. В дополнение ко всему у него уходил из рук журнал «Вопросы философии», что по праву представлялось изменением еще более существенным. В очень сложном 1968 году главным редактором нашего центрального журнала стал И. Фролов, а его заместителем — М. Мамардашвили. Обновилась редколлегия: теперь в нее входили Б. Кед-ров, А. Зиновьев, Б. Грушин, Ю. Замошкин, В. Лекторский, В. Келле — при том, что практически и повседневно работавшая редакция журнала уже состояла из действительно профессиональных философов.

Сильнейшее разочарование представители официального сообщества должны были, полагаю, испытать после того, как вышли в свет все пять томов «Философской энциклопедии», что произошло к началу 70-х годов. Несмотря на взаимные компромиссы, результат (как я пыталась показать ранее в соответствующем case study) с точки зрения официальных догматиков должен был выглядеть не просто как сумма мелких уступок, а как серьезное системное поражение. Скорее всего, их беспокойство вызывал и тот факт, что во второй половине 60-х и в начале 70-х годов заметным массивом публиковались первые книги и статьи целого ряда молодых исследователей, сразу принесшие им известность в нашей стране. И вот еще один примечательный факт: открыто обрушивать идейные удары на новые идеи и концепции, книги и статьи — как это запросто делалось в совсем недавние времена, — теперь было весьма трудно, и такие проработки случались довольно редко. Почему же трудно? Удивительно, но идеологические погромы и доносы в тот период уже выглядели непристойно, и неуютно среди коллег ощущали себя не объекты, а авторы доносов.

Представляется оправданным сделать вывод: используя свои официальные позиции, повседневно ведя свою борьбу, философы ортодоксального сообщества в конце 60 — начале 70-х годов либо уже не составляли большинство, либо они еще не растревожились всерьез, не осознали всех следствий вхождения в философию не отдельных неугодных им людей, а целых «квантов», т. е. спаянных друг с другом групп и сообществ.

Для наиболее бдительных представителей несколько растерявшейся марксистско-ленинской ортодоксии сигналом к консолидации и реваншу стали, скорее всего, чехословацкие события 1968 года, наглядно продемонстрировавшие, что — вопреки догме — именно новое созна-ние, новые идеи способны расшатать прочные, на первый взгляд, устои социального бытия.

В нашей стране, где не только философию, но и всю культуру продолжали держать под идеологическим прицелом, после событий в Чехословакии следовало ожидать основательных идеологических заморозков, ко-торые по сути своей были запоздалой реакцией на хрущевскую оттепель, пусть и она была отмечена противоречиями и непоследовательностями. Надо было ждать попыток идеологического, в том числе сталинистского, реванша. С некоторой оттяжкой по времени такие попытки были предприняты. «С одной стороны, — справедливо отметил JI. Митрохин, — в конце 60-х обозначилось понятное движение к идеологическому деспотизму — не легкие заморозки, а крупный град...» (Митрохин Л.Н. Указ. соч. С. 132). А что же было «с другой стороны»? Как подтверждает тот же Митрохин, наступление на Институт философии, журнал «Вопросы философии», «главным организатором которого выступил секретарь МГК КПСС по идеологии В. Ягодкин», оказалось пусть очень болезненной для многих людей, но бесплодной — с точки зрения целей и замыслов ее организаторов — попыткой сталинистского реванша, которая провалилась вместе с множеством наступлений на свободу творчества и исследования, предпринятых на других духовных фронтах. Провал произошел как раз благодаря повсеместному и повседневному сопротивлению, которое всем подобным попыткам было оказано представителями самых разных профессий, включая философов. Борьбу вели, правда, куда более осто-рожно, даже в ЦК КПССС, — вели те люди, которые не хотели допустить сталинистского реванша.

Однако до провала реваншистских усилий еще надо было дожить. Во второй половине 70-х годов начался и до середины 80-х протянулся один из самых трудных в смысле идеологического давления периодов развития для науки и культуры нашей страны, о чем почти не знают молодые поколения и западные коллеги. То была повседневная, вязкая обстановка борьбы, нападок из-за угла, придирок и всего прочего, что не замедлило сказаться на качестве обретшей было свой стиль и ритм философской исследовательской работы. А где есть борьба, там есть и жертвы. Жертвами противостояния в Институте философии стали яркие, достойные философы, причем, что и парадоксально, и характерно, твердо стоявшие именно на марксистско-ленинских позициях — такие, как Б. Кедров, П. Копнин, Э. Ильенков .

В связи с попытками реванша идеологов в 70-х годах можно было бы провести целый ряд конкретных исследований (в духе «case study»). Да некоторые из них и осуществлены. Сошлюсь на цитировавшийся ранее превосходный небольшой очерк J1.H. Митрохина «„Докладная записка” - 74» (он был опубликован в 1997 году в журнале «Вопросы философии»). После позиционных боев в начале 70-х годов в Институте философии; после того как, по справедливому определению Митрохина, «фактически затравили П.В. Копнина» в борьбе за директорское кресло, которое, после недолгого директорства Б.М. Кедрова, досталось уволенному из ЦК КПССС инженеру Б.С. Украинцеву — «руки дошли» и до журнала «Вопросы философии». Бой был дан не в самом журнале, не в Институте философии. Редколлегия журнала — в духе «славных» традиций — была вызвана на ковер в партийно-идеологическую инстанцию, в Академию общественных наук при ЦК КПСС, где часть собравшихся (при поддержке или молчании остальных) устроила журналу идеологи-ческую проработку. Не буду описывать случившееся: обо всем точно, выразительно рассказано в воспоминаниях Митрохина. А главное, в приложении к публикации Митрохина опубликован донос — «Докладная записка», подписанная образцовым догматиком Г. Глезерманом, тогда — Председателем Ученого совета при АОН, а также его заместителем по Совету X. Момджяном (на заседании этого Совета и проходила печально знаменитая, в духе старых времен, идеологическая проработка). Стиль «Записки», ее убойные идеологические штампы говорят сами за себя.

В 70-х годах то и дело наблюдались вспышки подобных же наступлений на новую философскую мысль. Есть немало горьких воспоминаний о таких историях. Так, И. Блауберг, В. Садовский и другие тогда уже признанные специалисты в новой и весьма перспективной, как оказалось впоследствии, области системных исследований рассказали о попытках «доброхотов» из философии, поддерживаемых сверху, обрушиться на саму проблематику их работы .

Ветры догматического сталинистского реванша раньше всего подули на философском факультете МГУ, потому что упомянутый ранее москов-ский партийный секретарь В. Ягодкин свою идеологически-репрессивнущ «методику» отрабатывал сначала в бытность секретарем парткома Московского университета. На философском факультете у него быстро нашлись убежденные единомышленники, давно уже недовольные новыми векторами развития отечественной философии. Ими был предпринят целый ряд мер, призванных напомнить о старых временах и методах . (Мне кажется, последствия идеологических заморозков 70-х годов еще и потом воздействовали на университетскую философию, в частности, из-за того, что более молодые кадры, допущенные к преподаванию в это время, проходили проверку именно у приспешников Ягодкина — как бы иные из них ни искажали действительную картину в своих сегодняшних мемуарах.)

Но, как отмечалось, у всех подобных историй была другая сторона, — и она-то в перспективе оказалась куда сильнее первой. Так, даже в упомянутой «Докладной записке - 74» проработчики с гневом, но и с удивлением вполне объективно зафиксировали отсутствие страха у тех, кого они так напористо прорабатывали. Вот выразительный отрывок из «сочинения» добровольных идеологических цензоров: «В своих речах на обсуждении И.Т. Фролов, по существу, не согласился с подавляющим большинством сделанных выступавшими критических замечаний. То же следует сказать и о выступлении члена редколлегии журнала JI.H. Митрохина»1. А как можно было соглашаться с замечаниями такого, например, стиля: статья трех авторов — М. Мамардашвили, Э. Со-ловьева, В. Швырева «Классическая и современная буржуазная фило-софия» (к слову: важнейшая статья, вызвавшая широкий резонанс, — а какое «традиционное» название!) объявлялась «ошибочной в своей основе». Аргументация, с позволения сказать, была типичной для прежних времен: «в этой и других статьях по критике буржуазной философии нет по существу критики, а имеется лишь нарочито усложненное (!) изложение взглядов буржуазных философов». И дальше — насчет «крупных пороков» других статей, воспроизводящих-де «всевозможные фидеистические и буржуазные измышления» (Там же. С. 146).

Итак, те люди, которым по заведенному ранее идеологическому ритуалу полагалось каяться, признавать «идейные ошибки», не собирались этого делать — даже под угрозой (тогда вполне реальной) ухода с каких-то постов и позиций. Ибо их опорой — тоже вполне реальной — была та часть отечественной философии, которая уверенно шла по исследовательскому пути. Общий вывод: социальный контекст, в котором в 70-х — первой половине 80-х годов развивалась философия, был противоречивым. С одной стороны, многие условия, в силу которых существовал идеологический прессинг в философии, сохранились и в 70-х — первой половине 80-х годов; в некоторые годы и в некоторых отношениях эти условия даже ухудшились по сравнению со второй половиной 50-х и с 60-ми годами. С другой же стороны, неортодоксальное философское сообщество удержало и даже расширило, укрепило свои позиции — а вместе с этим расширяла свой плацдарм исследовательская по своему характеру отечественная философская мысль. Для будущего это оказалось очень важным.

В данной связи снова хочу сослаться на слова А. Гусейнова из ци-тированной ранее статьи: «Постперестроечная (постсоветская) судьба шестидесятников в разных сферах культуры сложилась по-разному. Из одних, как, например, из политологии их вытеснили полностью. В дру-гих, как, например, в литературе их перевели в разряд „почетного пре-зидиума” Философия — та сфера, где их судьба оказалась, пожалуй, самой счастливой. Последние пятнадцать лет они обнаружили большую творческую активность и до настоящего времени являются основной «несущей конструкцией» нашей отечественной философии...» .

Для нашей философии сегодняшнего дня, в которой «основной несущей конструкцией» являются люди в весьма почтенном возрасте, эта констатация, пожалуй, тревожная. Но если речь идет о деятельности поколений, начинавших в 50-60-х годах, то это достаточно высокая оценка.

При осмыслении процессов, которые в 70-х годах происходили в отечественной философии — и, в частности, тех, которые касаются социального контекста ее развития, следует учесть тот факт, что к поколению «шестидесятников» тогда присоединились совсем молодые люди, вступившие на стезю самостоятельного творчества именно в седьмое десятилетие XX века. Чем же отличалось это новое поколение?