М. Е: САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН(1 8 2 6— 1 88 9)

Мальчик в штанах, Знаете ли, русский мальчик, что я думаю? Остались бы вы у нас совсем! Господин, Гехт охотно бы вас в кнехты принял. Вы подумайте только: вы как у себя спите? что кушаете? А тут вам сейчас войлок хороший для спанья дадут, а пища—даже в будни горох с свиным салом!

Мальчик без штанов.

Мальчик в штанах. Вы, вероятно, про господина Гехта говорите? Так ведь родители мои получают от него определённое жалованье...

Мальчик без штанов. Ну да, это самое я и говорю: за грош чорту душу продал!

Мальчик в штанах, Позвольте, однакож! Про вас хуже говорят: будто вы совсем задаром душу отдали?

Мальчик без штанов. Ты про Колупаева, что *и, говоришь? Ну, это, брат... об этом мы ещё погсъ ворим... Надоел он нам, гос-по-дин Ко-лу-па-ев!

Мальчик в штанах (резонно). Надоел или* не надоел—это ваше дело; но заметьте, что всегда так бывает, когда в взаимных отношениях людей не существует самой строгой определенности. Между ро-дителями моими и г. Гехтом никогда не случалось недоразумений, а почему? Потому что в контракте, ими заключённом, сказано ясно: господин Гехт даёт грош, а родители мои—душу. Вот и всё. Тогда как вы, русские, всё на какую-то «на водку» надеетесь* И потом, когда вместо «на водки» вас награждают ударами, вы ворчите, что вам... надоело! Сквернословие—надоело, господин Колупаев—надоел... Ну, надоело—что же из этого?

Мальчик без штанов. Погоди, немец, будет и на нашей улице праздник!

Мальчик в штанах. Никогда у вас ни улицы, ни праздника не будет. Убеждаю вас, останьтесь у нас! Право, через месяц вы сами будете удивляться, как вы могли так жить, как до сих пор жили!

Мальчик без штанов (с некоторым раздражением). Врёшь ты! Ишь, ведь, с гороховицей на свином сале подъехал... диковинка! У нас, брат, шаром покати, да зато занятно...

Мальчик в штанах. Что же тут занятного... «Шаром покати»?

Мальчик без штанов. Это-то и занятно. Ты ждёшь, что хлеб будет—ан вместо того лебеда. Сегодня лебеда, завтра лебеда, а послезавтра—саранча, а потом—выкупные подавай! Сказывай, немец, как бы тут выпутался?

Мальчик в штанах (хочет что-нибудь выдумать, но дат гее время не может; наконец выдумывает). Я полагаю, что вам без немцев не обойтись!

Мальчик без штанов. Натко, выкуси! Мальчик в штанах. Опять это слою! Русский маль-чик! Я подаю вам благой совет, а вы затвердили какую-то глупость и думаете, что это ответ. Пой-мите меня. Мы, немцы, имеем старинную культуру, у нас есть солидная наука, блестящая литература, свободные учреждения, а вы делаете вид, как будто всё это вам не в диковину У вас ничего подобного нет, даже хлеба у вас нет,—а когда я, от имени немцев, предлагаю вам свои услуги, вы отвечаете мне: «выкуси!» Берегитесь, русский мальчик! Это с вашей стороны высокоумие, которое положительно ничем не оправдывается!

Мальчик без штанов. Нет, это не от высокоумия, а надоели вы нам, немцы,—вот что! Взяли в полон да и держите!

Мальчик в штанах. Но плен, в котором держит вас господин Колупаев, по мнению моему, гораздо...

Мальчик без штанов. Что Колупаев! С Колупае- вым мы сочтёмся... это верно! Давай-ка лучше об немцах говорить. Правду ты сказал: есть у вас и культура, и наука, и искусство, и свободные учреждения , да вот что худо: к нам-то вы приходите совсем не с этим, а только чтоб пакостничать. Кто самый бессердечный притеснитель русского рабочего человека?—немец! кто самый безжалостный педа-гог?—немец! кто вдохновляет произвол, кто служит для него самым неумолимым и всегда готовым ору-дием?—немец! И заметь, что, сравнительно, ваша наука все-таки второго сорта, ваше искусство—тоже, а ваши учреждения—и подавно. Только зависть и жадность у вас первого сорта, н так как вы эту жад-ность произвольно смешали с правом, то и думаете, что вам предстоит слопать мир.

Мальчик в штанах. Разумеется, от необразованности. Необразованный человек—всё равно, что низший организм, так чего же ждать от низших организмов!

Мальчик без штанов. Вот видишь, колбаса! тебя ещё от земли не видать, а как уж ты поговариваешь!

Мальчик в штанах. «Колбаса»! «выкуси»!—какие несносные выражения! А вы, русские, еще хвалитесь богатством вашего языка! Целый час я говорю с вами, русский мальчик, и ничего не слышу, кроме загадочных слов, которых ни на один язык нельзя перевести. Между тем дело совершенно ясное. Вот уже двадцать лет, как вы хвастаетесь, что идёте исполинскими шагами вперёд, а некоторые из вас даже и о каком-то «новом слове» поговаривают— и что же оказывается? Что вы беднее нежели когда- нибудь, что сквернословие более нежели когда-либо регулирует ваши отношения к правящим классам, что Колупаевы держат в плену ваши души, что никто не доверяет вашей солидности, никто не рассчитывает ни на вашу дружбу, ни на вашу неприязнь... ах!

Мальчик без штанов. Ахай, немец! а я тебе го-ворю, что это-то именно и есть... занятное!

Мальчик в штанах. Решительно ничего не понимаю!

Мальчик без штанов. Где тебе понять! Сказывал уж я тебе, что ты за грош чорту душу продал,— вот он теперь тебе и застит свет!

Мальчик в штанах. «Сказывал»! Но ведь и я вам говорил, что вы тому же чорту задаром душу отда-ли... кажется, что и эта афера не особенно лестная...

Мальчик без штанов. Так то задаром, а не за грош. Задаром-то я отдал—стало быть, и опять могу назад взять.

«За рубежомь.

За одним из бесчисленных табльдотов Германии мне случилось однажды обедать в большой компании русских... Я сидел с краю компании, а рядом со мною помещался неизвестный юноша, до такой степени беловолосый, что я заподозрел: непременно это должен быть «скиталец» из котельнического уездного училища, который каким-то чудом попал в Германию. Разумеется, это было с моей стороны только белле-тристическое предположение, которое тотчас же и рассеялось, потому что юноша говорил на чистейшем немецком диалекте и, очевидно, принадлежал к коренной немецкой семье, которая с нами же и обедала. Но тут-то именно и случилось действи-тельное чудо. Между тем как в среде русских шла оживлённая беседа на тему: для чего собственно нужен Берлин (многие предлагали такое решение: «для человекоубивства»), мне привелось передать моему беловолосому соседу какое-то кушанье. И вдруг, в ответ на мою любезность, я услышал от него по- русски:

-V Благодарю вас!

Это было до того неожиданно, что я чуть не в ужасе воскликнул:

Однако, брат, ты... угораздило-таки вас, mein Herr!

На что юноша, нимало не смущаясь, скромно ответил:

Я сольдат: мы уф Берлин немного учим по- русску... на всяк случай!

Так вот оно как. Мы, русские, с самого Петра 1-го усердно «учим по-немецку»—и всё никакого случая поймать не МОЖЄІМ, а в Берлине уж и теперь «случай» предвидят, и, конечно, не для того, чтоб читать порнографическую литературу г. Цитовича, учат солдат «по-русску». Разумеется, я не преминул сообщить об этом моим товарищам по скитаниям, которые нашли, что факт этот служит новым подтверждением только что формулированного решения: да, Берлин ни для чего другого не нужен, кроме как для человеко- убивства.

Берлин, как столица Прусского королевства, был для всех понятен. Он скромно стоял во главе скромного государства и, находясь почти в центре его, был очень удобен в качестве административного распорядителя. Несколько скучный, как бы страдающий головной болью, он привлекал очень немного иностранцев, и ежели, тем не менее, Из всех сил бился походить на прочие столицы, с точки зрения мону-ментов и дворцов, то делал это pro domo , чтоб верные подданные прусской короны имели повод гордиться, что и их короли не отказывают себе в мо-нументах.

В настоящее время от всех этих симпатичных качеств осталось за Берлином одно, наименее симпа-тичное: головная боль, которая и доныне свинцовой тучей продолжает парить над городом. Всё прочее радикально изменилось. Застенчивость заменилась са-момнением, политическая уклончивость—ничем не оправдываемой претензией на вселенское господство, скромность—неудачным стремлением подкупить ино-странцев мещанскою роскошью новых кварталов и каким-то второразрядным развратом, безобразный цинизм которого тщетно усиливается затмить красивый и щеголеватый парижский цинизм. Уже подъезжая к Берлину, иностранец чувствует, что на него пахнуло скукой, офицерским самодовольством и коллекцией неопрятных подолов из Орфеума. И так как ни то, ни другое, ни третье не заключают в себе ничего привлекательного, то путник спешит в первую попавшуюся гостиницу, чтоб почиститься и выспаться, и затем нимало не медля едет дальше.

Трудно представить себе что-нибудь более унылое, нежели улицы Берлина. Недостатка в движении, конечно, нет (да и не может не быть движения в го-роде с почти миллионным населением), но это какое-то озабоченное, почти вымученное движение, как будто всем этим двигающимся взад и вперед людям до смерти хочется куда-то убежать. Каждому удаляющемуся экипажу так и хочется крикнуть вслед: счастливец! ты, конечно, оставляешь Берлин навсегда! Ни гула, напоминающего пчелиный улей (такой гул слышится иногда в курортах, и всегда в Париже), ни этой живой связи между улицей и окаймляющими её домами, которая заставляет считать первую как бы продолжением последних,—ничего подобного нет.

Ту же щемящую скуку, то же отсутствие непоказ- иой жизни вы встречаете чі на улицах Берлина. Я согласен, что в Берлине никому не придёт в голову, что его «занапрасно> сведут в участок, или обругают, но, по мнению моему, это придаёт уличной озабоченности ещё более удручающий характер. Кажется, что весь этот люд высыпал на улицу за тем, чтобы купить на грош колбасы; купил, и бежит поскорей домой, как бы знакомые не увидели и не выпросили.

В соответствии с улицами и магазины берлинские смотрят уныло, хотя есть между ними достаточное число обширных и заваленных товаром. Это скорее кладовые, нежели магазины...

Но самый гнетущий элемент берлинской уличной жизни—это военный. Сравнительно с Петербургом, военный гарнизон Берлина не весьма многочислен, но тела ли прусских офицеров дюжее, груди ли у них объёмистее, как бы то ни было, но делается положительно тесно, когда по улице проходит прусский офицер. Одет он каким-то чудаком, в форму, напоминающую наши военные сюртуки и фуражки сороковых годов; грудь выпячена колесом, усы за-кручены в колечко... Идет румяный, крупичатый, довольный, точно сейчас получил жалованье, что не мешает ему, впрочем, относиться к ближнему с строгостью и скоростью. Мне кажется, что Держи-морда именно был бы таков, если б не заел его Сквозник-Дмухановский и он сам не имел бы слабости к спиртным напиткам.

Когда я прохожу мимо берлинского офицера, меня всегда берёт оторопь. Даже в Баден-Бадене, в Эмсе мне делалось жутко, когда, бывало, привезут в курзал из Рапштата или из Кобленца несколько десятков офицеров, чтоб доставить удовольствие a ces dames К Не потому жутко, чтоб я боялся, что офицер кликнет городового, а потому, что он всем своим складом, посадкой, устоем, выпяченной грудью, выбритым подбородком так и тычет в меня: я герой! Мне кажется, что если бы вместо того он сказал: я раз-бойник и сейчас начну тебя свежевать,—мне было бы легче... Но пусть они не показываются днём на улице, пусть не напоминают мне, смирному и скромному... что я ежемгновенно могу погибнуть, как червь, если за меня не бдит недремлющее око его... героя!

Наш русский офицер никогда не производил на меня такого удручающего впечатления. Прежде всего он в объёме тоньше и грудей у него таких нет; во-вторых, он положительно никому не тычет в глаза: я герой! Русский человек способен быть дей- ствительным героем, но это не выпячивает ему груди и не заставляет таращить глаза. Он смотрит на геройство без панибратства и, очевидно, понимает, что это совсем не такая заурядная вещь, которую можно всегда носить с собою, в числе прочей аму-ниции. Напротив, пруссак убеждён, что раз он произведен, с соизволения начальства, в герои, раз ему воздвигнут на Королевской площади памятник, то он обязывается с честью носить это звание не только на улицах, но и в садах Орфеума. Разумеется, простых людей это стесняет.

Может быть, поэтому-то и берлинская весёлость имеет какой-то неискренний, мрачный характер. Как тут искренно веселиться, когда бок-о-бок с вами торчит «герой», который, того гляди, начнёт повествовать об Вёрте или об Седане? А между тем не веселиться нельзя. Во-первых, современный берлинец чересчур взбаламучен рассказами о парижских весё- лостях, чтоб не попытаться завести у себя что-нибудь a l'instar de Paris ...

...Чувство собственного достоинства, заменяется оскорбительным и в сущности довольно глупым самомнением, где шовинизм является обнажённым, без вся-кой примеси энтузиазма, где не горят сердца ни любовью, ни ненавистью, а воспламеняются только по-дозрительностью к соседу, где нет ни истинной при-ветливости, ни искренней весёлости, а есть только желание похвастаться и расчет на тринкгельд¦ там, говорю я, не может быть и большого хода свободе...

Я не имею никаких данных утверждать, что Берлин никогда не сделается действительным руководителем германской умственной жизни, но, судя по современ-ному настроению умов, думаю, что в настоящее время для доброй половины Германии Берлин не только не симпатичен, но даже прямо неприятен. Он у всех что-нибудь отнял и ничем за отнятое не вознагра-дил. И вдобавок везде насовал берлинского солдата с соответствующим количеством берлинских же офи-церов. Какое, спрашивается, имел он право смущать сон добродушных баденцев вечно присущим представлением о выпяченных грудях и вытаращенных гла-зах? И была ли в том надобность?

Одним словом, вопрос, для чего нужен Берлин— оказывается вовсе не столь праздным, как это может представиться с первого взгляда. Да и ответ на него не особенно затруднителен, так как вся суть современного Берлина, всё мировое значение его сосредоточены в настоящую минуту в здании, возвы-шающемся в виду Королевской площади и носящем название Главный штаб...

«За рубежом >к

Был у меня и другой товарищ, по фамилии Швах- копф, по ремеслу барон. Специальность его состояла в том, что он ни на одном языке не имел таланта выражаться по-человечески и всем и каждому жаловался, что у него нет в голове никакий—«мизль» (мысль). Встречаю на-дкях и его—тоже чуть не сплошь изукрашен алмазами общественного доверия; тоже—взгляд светлый, смелый, ничего не выражающий, кроме пронзительности; тоже—голос властный, уверенный, способный выражать твёрдость и непре-клонность.

Ну, что, как наша «мизль»?—спрашиваю я его по старой, закоренелой привычке.

Мой «мизль»—нет «мизль»!—ответил он мне...

«Признаки времени*.