§ 1. ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПОДЪЕМ В СТРАНЕ

Неизбежность отмены крепостного права и роль крестьянства в истории его падения поняли еще некоторые из современников реформы. «Многие давно уже предвидели и призывали горячими желаниями освобождение крестьян, многие и теперь еще возражают против него; а оно наступило независимо от желаний одних и сопротивления других, в ту минуту, когда масса народа и правительство не могли далее существовать с крепостным правом и теми явлениями, которые оно производит во всех сферах быта и управления»[54].

В. О. Ключевский первым из историков понял значение борьбы крестьянства как главного социально-политического фактора, определившего неизбежность отмены крепостного права. «Если бы народ терпеливо вынес такой порядок (крепостной.— Л. 3.), Россия выбыла бы из числа европейских стран,— писал он.— Но с половины XVIII в. в народной массе пробуждается тревожное

брожение особого характера. Мятежами обилен был и XVII в., и тогда они направлялись против правительства, бояр, воевод и приказных людей. Теперь они принимают социальную окраску, идут против господ. Сама пугачевщина выступила под легальным знаменем, несла с собой идею законной власти против екатерининской узурпации с ее пособниками — дворянами.

«Севастополь ударил по застоявшимся умам»... Характерным признаком наступления общественного подъема после «мертвенного оцепенения, в которое до сих пор была погружена» страна[57], своеобразной формой выражения общественного настроения была появление и распространение множества рукописных сочинений, обличительных и программных. Среди них особое место занимают «Историко-политические письма и записки в продолжении Крымской войны» М. П. Погодина.

Внутреннее положение России предстает под пером Погодина в мрачном свете: «Государь, очарованный блестящими отчетами, не имеет верного понятия о настоящем положении России. Став на высоту недосягаемую, он не имеет средств ничего слышать: никакая правда до него достигнуть не смеет, да и не может; все пути выражения мыслей закрыты, нет ни гласности, ни общественного мнения, ни апелляции, ни протеста, ни контроля. В каком положении находится он, в таком и все его министры, все начальники, из которых каждый представляет в своем ведомстве самодержавного государя... О народе, который трудится, проливает кровь, несет все тягости, страдает... ни у кого и мысли нет». Утверждая, как и прежде, что в России, в отличие от Запада, нет почвы для революции, Погодин предупреждал власти о возможности повсеместного стихийного крестьянского восстания и сам страшился этой грозной перспективы: «Мирабо для нас не страшен, но для нас страшен Емелька Пугачев.

помещиков — искупительные жертвы за право тиранства остальных? Ведь это все местные революции, которым недостает только связи, чтоб получить значение особого рода!» [58]

Обличительный пафос сочетался в этом письме Погодина с робкими и наивными предложениями, с упованием на бога и догмы православия вместо рациональной, современной программы действия, с верностью основным устоям николаевского режима.

Но быстрота и сама суть происходивших внутри страны и в ее международном положении перемен заставили Погодина выйти за пределы системы, которой он сам служил почти всю свою сознательную жизнь. Это случится уже после смерти Николая I и не сразу. В письме от 16 мая 1855 г. Погодин подведет черту: «Прежняя система отжила свой век». В XXII программном письме от 3 января 1856 г. Погодин предложит выход из кризиса на новых путях: «Свобода! Вот слово, которое должно раздаться на высоте самодержавного русского престола!» Погодин развернул свою программу: «Простите наших политических преступников... Объявите твердое намерение освободить постепенно крестьян, определяя ежегодно известную сумму из государственных доходов, для выкупа их по жребию... Дайте право приобретать землю, кому угодно, с обязанными крестьянами, что вдруг освободит их множество. Облегчите цензуру, под заглавием любезной для Европы свободы книгопечатания... Касательно внешних отношений объявите систему невмешательства: пусть все народы идут свободно, кто как желает к своим целям».

В последнем, XXIV письме от 8 мая 1856 г., написанном по прочтении Парижского мирного трактата, Погодин подтверждает жизненность и злободневность своей программы: «Медлить нечего... Надо вдруг приниматься за все: за дороги, железные и каменные, за оружейные, пушечные и пороховые заводы, за медицинские факультеты и госпитали, за кадетские корпуса и училища хмореплавания, за гимназии и университеты, за промыслы и торговлю, за крестьян, чиновников, дворян, духовенство, за воспитание высшего сословия, да и прочие не лучше, за взятки, роскошь, пенсии, аренды, за деньги, за финансы, за все, за все...

«Письма» Погодина интересны для характеристики тех про-

цессов в общественно-политической жизни страны, которые привели к развязке, хотя и временной,— к 1861 г. Представитель консервативной мысли, защитник охранительных начал, один из тех, кто разделял идейные основания системы Николая I, Погодин пришел к убеждению в необходимости коренной ломки и коренных реформ, к признанию отмены крепостного права. Быстрота этой метаморфозы соответствовала стремительности назревания в стране кризиса и предвещала наступление перемен. В его предложениях по крестьянскому вопросу видны незрелость, наивность, осторожность, граничащая с консерватизмом (в конструктивном содержании этих предложений — ведь они не плод выношенных и устоявшихся либеральных убеждений), но есть в них одновременно дерзкая убежденность в неизбежности уступок. К кому были обращены «Письма»? Иногда это конкретные лица: графиня Бл[удо]ва, Ф. И. Тютчев, однажды Николай I, чаще адресат не указан, но подразумевается царь. Погодин рассчитывал, что «Письма» станут известны определенному кругу лиц. «Прошу передать письмо общим нашим знакомым, которые следили за курсом моих писем о настоящей войне, а в публику пускать его не надо»,— писал он Тютчеву 7 апреля 1855 г.[60] «Письма» вызвали восхищение многих либералов. К. Д. Кавелин в письме к Погодину назвал их «гражданским подвигом». Н. А. Милютин с большим интересом читал «Письма», делал с них копии и распространял в своей среде, о чем сообщал Погодину [61].

Одним из наиболее значительных среди рукописных сочинений этого времени была «Дума русского (во второй половине 1855 года)» П. А. Валуева. Она датирована 28 августа 1855 г., т. е. следующим днем после падения Севастополя. Автор записки — Курляндский гражданский губернатор и сторонник остзейских порядков был хорошо известен в Петербурге. Валуев принадлежал к старинному дворянскому роду, вращался в высшем аристократическом обществе. К тому времени, когда составлялась записка, сорокалетний Валуев имел достаточно богатый опыт службы в высших органах государственной власти — во второй половине 30-х годов работал у М. М. Сперанского по кодификации законов во II отделении императорской канцелярии. Его пером двигало и оскорбленное поражением чувство, и тревога за будущее страны, и большое честолюбие.

Главное в записке Валуева — это критика существующего порядка государственного управления: «Взгляните на годовые отчеты. Везде сделано все возможное; везде приобретены успехи; везде водворяется если не вдруг, то по крайней мере постепенно, должный порядок. Взгляните на дело, посмотрите на него, отделите сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, правду от неправды или полуправды,— и редко, где

окажется прочная плодотворная польза. Сверху блеск; внизу гниль» [62]. Валуев порицал доведенную «до высшей степени» централизацию отдельных частей управления и одновременно их разобщенность, организацию администрации, порождающую «всеобщую официальную ложь». Он ставил вопрос о свободе мысли и правах человеческой личности. Среди общей неурядицы в государственном управлении Валуев отмечал только единичный положительный факт — деятельность Морского министерства, которое «не обнаруживает, подобно другим ведомствам, беспредельного равнодушия ко всему, что думает, чувствует или знает Россия». Гласность в обсуждении законов он считал большой заслугой этого Министерства и издаваемого им «Морского сборника». Успехи нового направления и результативность работы этого ведомства Валуев объяснял тем обстоятельством, что им руководил вел.

Записка Валуева обходила молчанием самый насущный для страны вопрос — крестьянский. Это отмечалось в литературе. Однако осталось незамеченным, что Валуев все же косвенно выдает свою позицию, подвергая критике Министерство государственных имуществ, возглавляемое П. Д. Киселевым. Он осуждает в реформах этого Министерства преднамеренное нарушение принципа вотчинных прав казны в пределах казенных имений введением волостного суда и нового административного устройства крестьянства. Он заранее отстаивает вотчинные права помещиков в частновладельческих имениях на будущее время [64]. Консерватизм Валуева в решении социальных вопросов и в дальнейшем останется основой его взглядов и политики. Валуев не был либералом ни в 1855 г., ни позже. Не случайно в 1859—1860 гг. он станет критиком и оппонентом проектов Редакционных комиссий.

Записка Валуева, распространившаяся в списках, получила большую известность и открыла ему доступ в салоны сторонников отмены крепостного права из числа членов императорской фамилии — вел. кн. Елены Павловны и вел. кн. Константина Николаевича. Авторитет Валуева в «верхах», его служебное положение укрепились. В 1858 г. он будет назначен директором 2-го, а в 1859 г.— 3-го департаментов Министерства государственных имуществ и станет ближайшим сотрудником реакционного министра М. Н. Муравьева.

Некоторые записки подавались лично Александру II. Среди их авторов заслуживает внимания М. П. Позен, который в 1857— 1858 гг. приобретет большое влияние на правительственную политику.

В 1855—1856 гг. Позен подал Александру II несколько записок. Одна из наиболее полных — «О системе улучшения по основным предметам государственного управления» — сопровождалась письмом Позена к Александру II от 7 апреля 1856 г.[65] Из письма видно, что Позен получил разрешение представлять царю свои соображения. Позен предлагал учредить под председательством Александра II комитет из всех министров для выработки «общей системы» и «общей программы всех необходимых улучшений». Он утверждал, что основная идея государственного устройства России должна остаться неприкосновенной: православие и веротерпимость, самодержавие, разделение народа на сословия. Вместе с тем он признавал необходимость «уничтожения крепостного права», но «мерами легкими, без общего потрясения и без разорения для дворянства» [66]. В литературе существует мнение, что эта записка сыграла свою роль при создании Совета министров в 1857 г.[67]

В дальнейшем Позен составил специальную записку «О мерах освобождения крепостных крестьян». Она была подана Александру II в особой аудиенции 18 декабря 1856 г. В этой записке Позен признавал как неоспоримый факт недовольство крестьян крепостным правом, наглядно проявившееся в годы Крымской войны: «крестьяне готовы на все, чтобы сбросить иго помещичьей власти», «крестьяне часто волнуются». Он предлагал: устранить секретность и гласно объявить намерения правительства; дать свободу крестьянам не иначе, как по обоюдному соглашению их с помещиками, за вознаграждение, при содействии правительства денежными средствами; в случае освобождения крестьян целыми селениями осуществлять его на основании двух действующих законов — о свободных хлебопашцах и об обязанных крестьянах при условии согласия обеих сторон; организовать широкое участие правительственного кредита в проведении этих преобразований. Для подготовки реформы предлагалось создать центральный Государственный попечительный комитет о помещичьих имениях в Петербурге и местные Губернские комитеты. Реформа должна была проводиться постепенно. Записка Позена была представлена Александру II генерал-адъютантом Я. И. Ростовцевым, бывшим тогда начальником штаба военно-учебных заведений и самым близким к царю лицом. Сам Позен писал, что шеф жандармов кн. В. А. Долгоруков от имени Александра II пригласил его остаться в Петербурге на некоторое время, «пока записке будет дано направление»[68]. Действительно, по распоряжению Александра II она поступила в Министерство внутренних дел для

заключения министра, а затем в Секретный комитет по крестьянскому делу.

Позиция Позена характерна для представителей консервативного направления общественной мысли, которые признали необходимость реформ под давлением чрезвычайных обстоятельств — охватившего все слои населения общего недовольства политикой правительства. Для либеральных общественных деятелей требование отмены крепостного права было выношенным и сложившимся убеждением, и наиболее видные из них имели определенную программу решения крестьянского вопроса, принципиально новую по сравнению с предшествовавшим законодательством.

Среди рукописных сочинений либерального направления выделяется «Записка об освобождении крестьян в России» К. Д. Кавелина. Она составлялась в начале 50-х годов, окончательная редакция ее относится к концу лета 1855 г. Выдержки из этой записки были опубликованы в 1857 г. в «Голосах из России» (кн. 3), в апреле 1858 г.— в «Современнике», полный текст — в «Русской старине» в 1886 г., вскоре после смерти Кавелина. В литературе она известна, однако и сейчас внимательное прочтение записки Кавелина позволяет сделать некоторые новые выводы и наблюдения.

К моменту, когда появилась записка, 36-летний Кавелин был человеком со сложившимися взглядами и убеждениями, он специально изучал крестьянский вопрос, имел большой опыт общественной и государственной деятельности, был признанным авторитетом в либеральных кругах. После вынужденного ухода из Московского университета Кавелин в 1848—1857 гг. служил в Петербурге в различных ведомствах: в Хозяйственном департаменте Министерства внутренних дел, где сблизился с Н. А. Милютиным, в штабе военно-учебных заведений под начальством Я. И. Ростовцева, в канцелярии Комитета министров. Кавелин был членом Императорского Русского географического общества и Вольного экономического общества. В этих обществах уже вплотную подошли к обсуждению отмены крепостного права, хотя по условиям времени вопрос не ставился открыто, здесь складывались кружки единомышленников — сторонников освобождения крестьян, многие из которых примут активное участие в подготовке реформы. В середине 50-х годов Кавелин стал деятельным членом организованного Н. Милютиным либерального кружка.

В своей записке Кавелин заявляет, что главная причина отсталости России, ее неудач в войне заключается в существовании крепостного права. Он признает наличие и других причин: несостоятельность системы управления, отсутствие строгого правосудия и правильного кредита, невежество всех классов, но все они отступают перед главным злом — крепостным правом. Среди «побудительных причин величайшей важности», определявших необходимость отмены крепостного права, Кавелин называл экономические, нравственные и политические. На первый план он выдвигал экономические. Кавелин доказывал, что крепостное право

тормозит развитие товарного хозяйства и вообще сельскохозяйственного производства. Это выражается в искусственной дешевизне хлебных цен при все более растущей зависимости производителей от рынка. Конечные последствия этого процесса, по его мнению, ведут к кризису хозяйства и помещиков, и крестьян, а также государство в целом. Кавелин опровергал доводы противников отмены крепостного права, которые утверждали, что в России помещики являются главными поставщиками хлеба на рынки и потому с упразднением крепостного права производство рыночного хлеба в огромном количестве станет невозможным. Он писал, что в хлебородных губерниях купцы и «разного звания люди» находят выгодным покупать или арендовать землю, обрабатывать ее наймом и продавать полученный хлеб и нет причин сомневаться в подобных же возможностях для помещиков и после отмены крепостного права; что «и теперь крестьяне крепостные и не крепостные поставляют на рынки огромные массы хлеба и их хлеб нередко бывает даже лучшего качества, чем господский». Кавелин не сомневался в жизнеспособности помещичьих и крестьянских хозяйств и после отмены крепостного права. В соответствии с этими выводами находится одно из принципиальных утверждений автора записки — «частная поземельная собственность и существование рядом с малыми и больших хозяйств суть совершенно необходимые условия процветания сельской промышленности» [69]. Это положение станет основой будущей правительственной программы реформы в ее окончательном варианте. Понимание связи помещичьего и крестьянского хозяйств с рынком, зависимости от него, т. е. товарного характера этих хозяйств, как важной экономической причины отмены крепостного права и одновременно основы будущей реформы было для того времени и ново и прогрессивно (сам термин «товарное хозяйство» Кавелин не употреблял). В литературе эти положения записки Кавелина и их связь с историей подготовки реформы не отмечались, в отличие от другого вывода — о невыгодности крепостного труда по сравнению с вольнонаемным (который часто цитировался).

Кавелин был убежден в политической опасности для государства дальнейшего сохранения крепостного права. Он писал: «Бунты Степана Разина, Пугачева и других, менее известных героев и атаманов буйной вольницы,— все эти разрушительные элементы восставали и поднимались из мутных источников крепостного права». Переходя к современности, он подчеркивал: «Зловещим предзнаменованием служит... то обстоятельство, что полумирные восстания крепостных постепенно принимают все более и более обширные размеры». Приводя примеры «движения огромных масс людей» из Могилевской, Витебской, Саратовской, Симбирской губерний в надежде на свободу и получение земли, перечисляя случаи крестьянских волнений в период Крымской войны, он заключал: «Все это может убедить даже самых близоруких и ослеп-

ленных, что народ сильно тяготится крепостною зависимостью, и при неблагоприятных обстоятельствах из этого раздражения может вспыхнуть и разгореться пожар, которого последствия трудно предвидеть» [70]. И этот важный вывод либеральной публицистики о причинах необходимости отмены крепостного права (как и другой — о связи помещичьего и крестьянского хозяйств с рынком) был утрачен либеральной историографией реформы, и только в начале XX в. он появился в трудах некоторых историков.

Кавелин формулирует три «главных основания» освобождения помещичьих крестьян: «1) крепостных следовало бы освободить вполне, совершенно из-под зависимости от их господ; 2) их надлежало бы освободить не только со всем принадлежащим им имуществом, но и непременно с землею, и 3) освобождение может совершиться во всяком случае не иначе, как с вознаграждением владельцев»[71]. Выкуп, по мнению Кавелина, должен был включать стоимость не только земли, но и личности крестьянина. В осуществлении выкупной операции большая роль отводилась государству. Выкупу подлежала та земля, «которая находится в действительном владении и пользовании крепостных», впоследствии это будет выражено понятием «существующий надел». Предусматривалось сохранение общины и создание при осуществлении выкупа общинной земельной собственности крестьян. Предлагалось запретить продажу и залог выкупленных крестьянами земель «по крайней мере на 50 лет, ибо иначе эти земли могли бы быть скуплены у крестьян, на первых же порах, прежними их владельцами и другими за бесценок, как отчасти и случилось в Пруссии»[72]. Решение земельного вопроса было направлено на создание крестьянской мелкой земельной собственности наряду с сохранением помещичьей, на сосуществование двух типов хозяйства.

Кавелин считал необходимым «предварительное опубликование целого плана освобождения крепостных во всеобщее известие», обсуждение этого плана в печати, т. е. гласность при подготовке •и реализации преобразований. Однако осуществление своего плана реформы он считал возможным вначале только в виде опыта в одной из губерний, предпочтительно на западной границе России. На остальной территории следовало подготовить введение выкупа «разными косвенными мерами и полумерами»[73]. В 1855 г. Кавелин не видел возможности осуществления реформы одновременно по всей России.

33

2 Л. Г. Захарова

Опровергая доводы противников отмены крепостного права, считавших, что «уничтожение помещичьей власти необходимо повлечет за собою уничтожение неограниченной монархической власти в России», Кавелин утверждал: «Было бы очень ошибочно полагать силу власти русского императора и нашего теперешнего

государственного порядка в интересах исключительно одного дворянства. Она неизмеримо выше всех вообще сословных интересов»[74]. Тезис о надклассовой роли самодержавной монархии тесно связан в записке с предстоящей правительству преобразовательной деятельностью — отменой крепостного права для всех категорий крестьян, реформами местного управления, военного дела, образования и др. В одном из писем Т. Н. Грановскому Кавелин писал в это время: «Я верю в совершенную необходимость абсолютизма для теперешней России, но он должен быть прогрессивный и просвещенный» [75].

Кавелин приложил много усилий для распространения своей записки, он заботился о том, чтоб с ней ознакомился определенный круг людей, иногда сам читал свою записку и комментировал ее. К марту 1856 г. записка Кавелина была уже представлена вел. кн. Константину Николаевичу, министру государственных имуществ П. Д. Киселеву, товарищу министра внутренних дел А. И. Левшину; автор надеялся довести ее до сведения императрицы, можно предполагать, что такая возможность представилась летом 1857 г., когда Кавелин был назначен наставником к наследнику престола. Об этом времени историк Д. А. Корсаков, биограф и племянник Кавелина, писал, что записку «читал и одобрил» Александр II[76].

С большой запиской «О крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе» осенью 1856 г. выступил другой видный представитель либеральной общественной мысли, ее славянофильского крыла, Ю. Ф. Самарин, впоследствии один из главных составителей законодательства 19 февраля 1861 г. В 1856 г. Самарину было 37 лет. Он окончил Московский университет, был известен как общественный деятель, публицист, историк. И так же, как Кавелин и многие современники его круга, Самарин состоял на государственной службе (в 1844—1852 гг. в Министерстве внутренних дел). В эти годы в записках об уничтожении крепостного права в Лифляндии и о Бибиковских инвен- тарях в Юго-Западном крае 1847—1848 гг. он определил свою позицию как сторонника освобождения крестьян с землей и поддержал принцип инвентарей — сохранение существующего крестьянского надела[77]. Выйдя в отставку в 1852 г., Самарин принялся за управление имением своего отца. Он и сам имел крепостных. «Но сельское хозяйство,— по свидетельству Д. Ф. Самарина,— интересовало его только по связи своей с крестьянским вопросом». «Мы должны,— писал Ю. Ф. Самарин в 1853 г. из деревни К. С. Аксакову,— свое дело сделать, т. е. освободить труд... Я составляю подробную статистику имения; мне хочется до возможной

точности определить сумму вынужденного труда и вывести его неправомерность» [78].

В своей записке Самарин объяснял неизбежность проведения немедленных преобразований: «Мы сдались не перед внешними силами западного союза, а перед нашим внутренним бессилием...» Он доказывал опасность дальнейшей оттяжки решения: «Терпение народное истощается», «теперь уже редко проходят безнаказанно такие злоупотребления, против которых лет 50 тому назад никто бы не стал роптать». Он выражал уверенность, что необходимость преобразований вызвана «порядком вещей», который сложился в России и заключает в себе зародыш будущего развития, т. е. что они органичны, а не переносятся механически из Европы [79].

Самарин предлагал поэтапное решение крестьянского вопроса, начиная от свободных договоров помещиков и крестьян и «усовершенствования» указа 2 апреля 1842 г. об обязанных крестьянах (на первом этапе) до повсеместного перехода к обязательным отношениям (на следующем этапе), а затем выкупа надельной земли у помещиков и превращения ее в полную собственность крестьянского мира как окончательной цели отмены крепостного права [80]. Умеренность записки Самарина несомненна, но так же несомненна ее общая, главная идея — «нераздельность» крестьян и земли, которая цементирует все этапы многоступенчатого плана, состоящего из ряда реформ, следующих одна за другой через определенные (но еще неясно сколь длительные) промежутки времени. Жизнь, развитие общественно-политической обстановки в стране многократно ускорит расчеты Самарина, спрессует все этапы, объединит ряд реформ в одну, и в «Общей записке» к кодифицированным проектам Редакционных комиссий в октябре 1860 г. сам Самарин раскроет суть составленных проектов как личное освобождение крестьян — в начале осуществления — и превращение их в земельных собственников своих наделов — в конечном результате одной реформы.

Признание за крестьянским хозяйством самостоятельной роли в сельскохозяйственном производстве наряду с сохранением и развитием крупного помещичьего хозяйства — как цель и итог отмены крепостного права — характерны и для Самарина и для Кавелина. Это было наивысшим достижением либеральной общественной мысли (и западнического, и славянофильского направления) накануне начала подготовки реформы. Но эта проницательность в решении земельного вопроса, категорическое отрицание возможности безземельного освобождения крестьян сочетались с наивным и полным иллюзий взглядом на роль самодержавной власти как представительницы интересов всех сословий, способной в силу этой своей особенности к прогрессивным преобразованиям.

С записками по крестьянскому вопросу выступили в 1855— 1856 гг. многие либеральные деятели: К. С. Аксаков, А. И. Коше- лев, В. А. Черкасский и др. В начале 1855 г., во время юбилейных торжеств Московского университета, Кавелин договорился с Б. Н. Чичериным о создании серии статей по злободневным вопросам русской жизни. Эта мысль появилась под впечатлением успеха «Историко-политических писем» Погодина. К делу были привлечены единомышленники Кавелина и Чичерина, и идея получила осуществление [81].

Либеральное направление общественной мысли в середине 50-х годов имело определенные организационные формы. Кружок

1. В. Станкевича, объединивший писателей, публицистов, ученых (В. П. Боткин, Е. Ф. и В. Ф. Корш, Н. X. Кетчер, Б. Н. Чичерин и др.) был тесно связан по своим традициям с Московским университетом. Петербургский кружок Н. А. Милютина и К. Д. Кавелина, как и московский, носил общественно-литературный характер, но в отличие от него был тесно связан с либеральной бюрократией и чиновничеством, а также с двумя великокняжескими дворами — Елены Павловны и Константина Николаевича. В кружок входили: Д. А. Милютин, А. П. Заблоцкий-Десятовский, И. П. Арапетов, друг Милютиных, чиновник Министерства уделов, К. К. Грот, сослуживец Н. Милютина; к кружку примыкали
2. П. Безобразов, видный экономист, публицист, и другие представители петербургской интеллигенции и чиновничества. Все участники петербургского кружка были членами Русского географического общества, а некоторые — и Вольного экономического общества, и это способствовало укреплению их связей с либеральными кругами. В Петербургском кружке складывались теоретические основы либеральной программы и конкретные проекты преобразований: записка Кавелина 1855 г., записка Н. Милютина 1856 г. об освобождении крестьян в имении вел. кн. Елены Павловны Карловке, о которой речь пойдет далее, записка Д. Милютина «О необходимости разрешения вопроса о крепостном состоянии...» 1856 г., написанная по поручению вел. кн. Константина Николаевича [82].

Консолидация и развитие либерализма проявляется в это время и в создании в 1856 г. новых влиятельных периодических изданий — «Русского вестника» (издатель-редактор М. Н. Катков) и «Русской беседы» (издатель-редактор А. И. Кошелев). Катков попытался объединить вокруг своего издания всех сторонников преобразований. В списке сотрудников «Русского вестника» значились Кавелин, Н. и Д. Милютины, Заблоцкий, Безобразов, Чичерин, здесь печатался Валуев, и здесь же в 1856 г. начали публиковаться «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина, сразу ставшие событием в общественной и культурной жизни России. Это было время, как писал Л. Толстой, «когда появились журналы

под самыми разнообразными знаменами,— журналы, развивавшие европейские начала на европейской почве, но с русским миросозерцанием, и журналы, исключительно на русской почве, развивавшие русские начала, однако с европейским миросозерцанием» [83]. Но и эти новые издания не могли стать «свободной трибуной» для либералов в России. Многие их работы были опубликованы в Вольной русской типографии в Лондоне А. И. Герценом.

Создавая в 1853 г. Вольную типографию, Герцен писал о ее задачах: «Основание русской типографии в Лондоне является делом наиболее практически революционным, какое русский может сегодня предпринять в ожидании исполнения других дел»[84]. В марте 1855 г., сразу после смерти Николая I, в предвидении общественного подъема в России, Герцен задумал издание «Полярной звезды»; само это название должно было напомнить читателям об альманахе, который в 1823—1825 гг. выпускали декабристы К. Рылеев и А. Бестужев. Программные позиции издания Герцен формулировал как освобождение крестьян с землей и развитие «свободного образа мыслей», гласности. Первый номер «Полярной звезды» появился в свет в августе 1855 г., а через год в Вольной типографии было основано еще одно издание — «Голоса из России». Толчком к его основанию послужили статьи, присланные Герцену в первой половине 1856 г. Кавелиным и Чичериным. Открывая первую книжку «Голосов» предуведомлением «От издателя», Герцен цитировал свои же слова из предисловия к «Полярной звезде»: «Мы равно приглашаем наших европейцев и наших панславистов, умеренных и неумеренных, осторожных и неосторожных. Мы исключаем одно то, что будет писано с целью упрочить современный порядок дел в России, ибо все усилия наши только к тому и устремлены, чтобы его заменить свободными и народными учреждениями. Что же касается до средств, мы открываем все двери, вызываем на все споры. Мы не отвечаем за мнения, изложенные не нами, нам уже случалось печатать вещи прямо противоположные нашему убеждению, но сходные в цели. Роль ценсора нам противна еще со времен русской жизни»[85]. Осенью того же 1856 г. вышла вторая книжка, а затем до конца 1860 г. еще семь. В первых трех книжках были опубликованы только записки либералов (Кавелина, Мельгунова, Чичерина), впоследствии круг авторов расширился, появились материалы демократов-разночинцев. В «Письме к издателю», помещенном в первой книжке, Кавелин и Чичерин не скрывали своих расхождений с Герценом («мы далеко не разделяем вашего образа мыслей, далеко не сочувствуем вашей деятельности с отъезда вашего за границу»), подчеркивая при этом, что выражают «чувства огромного большинства просвещенных и благомыслящих людей в России»[86].

Понимание принципиальных идейных разногласий было свойственно обеим сторонам даже в пору вынужденного сотрудничества.

Издания Вольной русской типографии сразу же сделались известными в России и стали влиять на формирование общественного мнения. Они привлекли внимание и правительства. Первое упоминание о «Голосах из России» в правительственной переписке появляется в донесении наместника Царства Польского М. Д. Горчакова начальнику III отделения В. А. Долгорукову от 28/IX (10/Х) 1856 г. Незамедлительно 1(13)/X Долгоруков под грифом «Весьма секретно» послал распоряжение министру финансов П. Ф. Броку усилить надзор в таможнях в целях предупреждения провоза брошюры «Голоса из России» через границу, что и было выполнено[87]. Однако издания Вольной русской типографии продолжали распространяться в России, привлекая одновременно к ее внутренним делам внимание Европы.

Наряду с ними все большее общественное значение приобретал журнал «Современник» и особенно статьи Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова.

Как же проявляла себя монархия Александра II в обстановке невиданного раньше общественного подъема?