НА ПУТИ К МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОМУ ПОНИМАНИЮ ИСТОРИИ

І5 ПЕРЕДОВОЙ и революционной русской мысли XIX века наряду с поисками научной общефилософской истины — диалектической и материалистической теории — шла интенсивная работа над осмысливанием общих законов исторического развития.

Социологические проблемы не случайно привлекали Чернышевского. Их выдвигали на первый план обострение классовой борьбы в России, назревание революции и необходимость в связи с этим теоретически осмыслить и осветить вопросы о путях развития России, о судьбах русского народа. Чернышевский в исследовании законов исторического развития сделал большой шаг вперёд по сравнению со своими предшественниками. Он внёс в историю русской революционной философии много новых плодотворных идей. Чернышевский ставил перед собой задачу выработать научную теорию общества. Его критическая мысль, стремившаяся проникнуть в сущность исторических законов, основывалась на тщательном и самостоятельном изучении мировой истории.

В многочисленной литературе, имеющейся о Чернышевском, стало чуть ли не традицией изображать его взгляды на историю как идеалистические. К Чернышевскому применялась та же формула, которую относят к французским материалистам XVIII века и Фейербаху: материалист снизу и идеалист сверху — в объяснении истории. Правда, отмечали и материалистические элементы в его социологических воззрениях, но в лучшем случае не шли дальше констатации того факта, что в этих воззрениях материалистические понятия переплетаются с идеалистическими.

Такова, например, точка зрения Плеханова. Отмечая материалистический характер ряда высказываний Чернышевского об обществе и «поразительное совпадение» некоторых из них с взглядами Маркса и Энгельса, Плеханов делает в своей книге «Н.

«Чернышевский прошёл ту же школу, что Маркс и Энгельс: от Гегеля он перешёл к Фейербаху. Но Маркс и Энгельс подвергли философию Фейербаха коренной переработке, а Чернышевский на всю жизнь остался последователем этой философии в том её виде (курсив мой. — М. Р.), какой она имела у самого Фейербаха»

Главный недостаток исторических взглядов Чернышевского заключается в том, констатирует Плеханов, что «материализм чуть не на каждом шагу уступает в них место идеализму, и наоборот, причём окончательная победа всё-таки достаётся идеализму» 2.

Плеханов на основе ряда выписок из сочинений Чернышевского указывает на некоторые материалистические элементы во взглядах последнего на общественную жизнь. Но вместе с тем Плеханов совершенно неправильно характеризует основную направленность социологических исканий Чернышевского. В этом сказались некэто- рые ошибки его собственного понимания основного вопроса материалистической теории истории.

Ссылаясь на статыо Чернышевского о Грановском, написанную в 1856 году, и на цитаты, приводимые в этой статье, из которых явствует, что Грановский считал географические условия главным источником общественной жизни народа, Плеханов пишет, что Грановский понравился Чернышевскому всего вернее «своим настойчизым указанием на зависимость общественных отношений народов от естественных условий их существования. А если это так, то мысль Чернышевского о влиянии природы на человека совершенно сближается с нашим взглядом на тот же предмет: естественные условия влияют на людей, определяя собою их взаимные отношения в обществе. Этот взгляд был прекрасно формулирован Марксом уже за несколько лет до того, как Грановский произнёс в Московском университете свою речь о состоянии и значении всеобщей истории»Затем, приведя цитату из «Наемного труда и капитала» Маркса, где указывается, что производственные отношения людей определяют всё устройство общества, Плеханов заключает: «Взаимные же отношения людей в процессе производства определяются состоянием их производительных сил, которые, в свою очередь, находятся в теснейшей зависимости от естественных условий существования данного народа, т.-е.

Плеханов допускает здесь двойную ошибку. Во-первых, он в данном случае искажает теорию исторического материализма, не имеющую ничего общего с идеями географического направления в социологии. Географический «уклон» самого Плеханова достаточно хорошо известен. Во-вторых, он ошибается, считая, что шаг Чернышевского, сделанный по направлению к материалистическому пониманию истории, состоит в стремлении подвести под жизнь народа географическую основу. Достаточно в опровержение этого мнения напомнить о работе Чернышевского, написанной вскоре после статьи о Грановском. Это рецензия на речь И. Бабста «О некоторых условиях, способствующих умножению народного капитала»3, где Чернышевский решительно критикует географическое понимание истории.

В этой статье он пишет: «Особенно в начале народной жизни географическая обстановка обнаруживает всю свою силу над народными занятиями. Но впоследствии является даже в этих занятиях, не говоря уже об обычаях народа, перемена, не объяснимая ни природою страны, ни географическим её- положением»

В другом месте той же статьи он говорит о «младенческой зависимости от внешней природы»[37], обнаруживая тем самым более глубокое понимание вопроса, нежели то, которое приписывает ему Плеханов, исходивший из своих собственных ошибочных представлений. Но даже из статьи Чернышевского о Грановском, как будет видно дальше, не вытекает, что Чернышевский искал главные источники жизни народа в природных условиях.

Таким образом, Плеханов, на наш взгляд, не дал правильного освещения вопроса о сущности исторических взглядов Чернышевского. Совершенно неверно также мнение Плеханова, что в своих воззрениях Чернышевский на всю жизнь остался последователем философии Фейербаха «в том её виде», какой она имела у немецкого философа. На самом деле Чернышевский был на голову выше Фейербаха в понимании общественной жизни. Фейербах, будучи идеалистом, не интересовался экономическими вопросами, он был далёк от политической борьбы своего времени и своей оторванностью от жизни вообще являлся полной противоположностью Чернышевского — великого революционера и глубокого политика.

В литературе о Чернышевском' имели место и другого рода высказывания: Чернышевский объявлялся историческим материалистом, и всё отличие его от Маркса и Энгельса усматривалось лишь в отсутствии систематизации и определённости некоторых терминов.

Конечно, подобная точка зрения совершенно неосновательна. Чернышевский не был историческим материалистом, хотя он часто и приближался к этой единственно научной теории общества. Он не мог стать историческим материалистом, если учесть те общественные условия, в которых он жил, и те исторические задачи, которые ему пришлось осуществлять в России 60-х годов. Ведь исторический материализм — не счастливая догадка гениальной личности, а научное обобщение всего опыта исторического развития, обобщение, которое могли дать лишь идеологи пролетариата.

Каковы же действительные взгляды Чернышевского на общество, какова тенденция их развития?

Переплетение идеалистических и материалистических понятий в рассуждениях Чернышевского об истории действительно настолько бросается в глаза, что можно на первый, поверхностный взгляд заключить, что у него отсутствует на этот счёт какое-либо определённое, устойчивое воззрение. В самом деле, вот его мысль, анатомируя важный исторический вопрос, последовательно снимает один покров за другим и добирается до самой сердцевины явления и в коротком, полном глубокого смысла предложении резюмирует: не умозаключения, а материальные интересы руководят историей.

Но это не хаотическое, не эклектическое смешение понятий. Величайшей несправедливостью было бы применить к Чернышевскому слово «эклектика»! Ни в одной мысли, ни в одном теоретическом взгляде великого русского мыслителя не содержится и грана эклектического.

филистерского примирения противоположных направлении. Переплетение материалистических и идеалистических понятий, о котором идёт речь, — не успокоительное примирение, а пытливые поиски, развитие гениальной мысли, развитие чрезвычайно не прямолинейное, а зигзагообразное, но всё же развитие, движение, непреоборимое стремление самостоятельно добраться до истины. В этом противоречивом развитии есть борьба и, как во всякой борьбе, есть и победы и поражения. Но основное в нём — явно намечающийся отход от идеалистических представлений, традиционных идеалистических теорий.

Чернышевского нельзя мерить обычной меркой социалистов-утопистов первой половины XIX века. Он прошёл суровую школу классовых битв, в которых был или активным участником и вождём (в России), или внимательным наблюдателем (революций в Западной Европе). Впрочем, трудно назвать Чернышевского простым наблюдателем западноевропейских сражений, которыми ознаменовалась новая глава в истории. Он дал русскому читателю серию великолепнейших работ и обзоров, обобщавших крупнейшие события за рубежом. Достаточно назвать такие его работы, как «Борьба партий во Франции при Людовике XVIII и Карле X», «Июльская монархия», «Кавеньяк» и другие, его обзоры итальянской войны за независимость, гражданской войны в Америке.

147

10*

Анализ антагонизма между помещиками и крестьянами в России и классовой и национальной борьбы на Западе давал огромный материал для общефилософских выводов о сущности исторического развитая, о закономерностях общественной борьбы.

к себе симпатии Чернышевского, как это видно из его юношеских дневников, то впоследствии, изучая опыт революций 1848 года, он понял, что ни Гизо, ни другие историки не могут ещё считаться представителями подлинно научной истории. В упоминавшейся уже статье о Грановском он указывает, что история — наука ещё молодая; на его взгляд только с XIX века началась деятельная разработка.«идей всеобщей истории».

Но никто из историков и социологов не может его удовлетворить. Он вскрывает причины этой неудовлетворённости, и эти причины лучше всего свидетельствуют о том, в какую сторону были обращены взоры Чернышевского.

«Жизнь рода человеческого, — писал он в статье о Грановском, — как и жизнь отдельного человека, слагается из взаимного проникновения очень многих элементов: кроме внешних эффектных событий, кроме общественных отношений, кроме науки и искусства, не менее важны нравы, обычаи, семейные отношения, наконец, материальный быт: жилище, пища, средства добывания всех тех вещей и условий, которыми поддерживается существование, которыми доставляются житейские радости или скорби»

И далее: «О материальных условиях быта, играющих едва ли не первую роль в жизни, составляющих коренную причину почти всех явлений, и в других высших сферах жизни (в изложении идеи истории. — М. Р.), едва упоминается, да и то самым слабым и неудовлетворительным образом» 2.

В том, что сейчас именуется историей, писал Чернышевский, нет коренного понимания истории отношения людей к природе, в процессе которой и создаются средства для человеческой жизни.

Именно об активном отношении людей к природе и истории этих отношений говорит он в своей статье о Грановском, а не о решающем значении географически* условий. Он критикует Гизо за то, что тот мало внимания обращал на эту сторону вопроса.

«Вообще, — пишет он, — Гизо часто повторяет, что излагает историю «внутренней жизни человека и его отношений к другим людям»: об истории отношений человека к природе и не упоминается, а между тем, в природе источники человеческой жизни и вся жизнь коренным образом определяется отношениями к природе»

Как видим, Чернышевский делает упор не на пассивную роль людей, не на влияние природы на человека, а на отношения человека к природе, т. е. активное воздействие людей на естественные условия их существования. Позже, как мы сейчас покажем, он гораздо определённее выразит эту свою мысль. Хотя антропологический материализм толкал Чернышевского в сторону натуралистического понимания общественной жизни и её законов, его решительно нельзя считать натуралистом в подходе к общественным проблемам.

Мы уже приводили его слова о значении географической среды для жизни народа. В той же рецензии на речь И. Бабста «О некоторых условиях, способствующих умножению народного капитала», Чернышевский ставит вопрос: может быть, различные хозяйственные и нравственные особенности народов определяются их племенными и расовыми свойствами?

«Одни говорят: коренное основание различия между народами заключается в племенных особенностях организма. Ленив, беспечен, фанатичен испанец от природы, и как бы ни изменялась его судьба, он никогда не может сравняться с англичанином по трудолюбию и расчётливости, как серна никогда не может получить качеств лошади и навсегда останется неспособной ни к труду, ни к правильной жизни. Но очевидна неосновательность такого предположения. Европейские народы, за очень незначительными исключениями, все принадлежат к одной и той же расе» 3.

Чернышевский был ярым противником расовой теории. Он доказывал, что различия в положении людей внутри наций — различия, которые больше и глубже национальных различий, полностью опровергают теории о решающем влиянии расовых и племенных признаков на жизнь народов.

«Мы убеждены, что и негр отличается от англичанина своими качествами исключительно вследствие исторической судьбы своей, а не вследствие органических особенностей»

Не в географических, не в племенных и расовых особенностях народов нужно искать корни их развития, а в их истории, в особенностях их исторического пути.

«Не гордитесь же тем, — с язвительностью обращался Чернышевский к защитникам расовой теории, — что ваш лицевой угол больше, что скулы у вас менее выдались, — это зависит просто от того, что пережёвывать приходится вам гораздо меньшее количество гораздо менее грубых съестных материалов (чем бедняку. — М. Р.). Болонка вашей супруги также имеет более крутой лоб и гораздо менее развитые челюсти, нежели дворняжка» 2.

В рассматриваемой статье Чернышевский делает, правда, идеалистический вывод. Источник того или иного направления, которое принимает жизнь народа, он видит в гражданском устройстве, в свою очередь обусловливаемом законодательством.

Но мысль о материальных условиях жизни общества, об активном воздействии человека на природу, коренным образом определяющих общественную жизнь, не является у него случайной. Она пробивает себе дорогу сквозь все идеалистические положения, и Чернышевский уделяет ей большое внимание.

Не следует забывать об одной особенности его воззрений, обусловливающей сильные материалистические тенденции в понимании Чернышевским законов общества. Он уделял огромное внимание разработке экономической теории. Его работы по политической экономии Милля и другие экономические произведения, его критика буржуазной политической экономии играли большую роль в развитии его общесоциологнческих взглядов. Ясно, что Чернышевский не случайно много занимался экономическими вопросами, пытался переработать старую экономическую теорию в новую «политическую экономию трудящихся». Значение, которое он придавал экономической теории, показывает его отношение к экономической стороне жизни общества.

Мысль о том, что «материальные условия быта» играют «едва лн не первую роль в жизни», составляют «коренную причину почти всех явлений» gt;, мысль об активном отношении человека к природе и об истории этих отношений, — эта мысль, содержавшаяся уже в его статье о Грановском, специально посвященной вопросу о философии истории, находит своё дальнейшее развитие и уточнение и в других сочинениях Чернышевского.

В статье «Экономическая деятельность и законодательство» он пишет, что вся человеческая деятельность состоит в переделке природы, что каждое действие и каждое желание человека состоят в замене фактов и отношений, даваемых природой, другими фактами и отношениями, более соответствующими потребностям человека.

«Да и что такое вся экономическая деятельность, как не переработка природы для удовлетворения человеческим потребностям? Надобно человеку есть, — ему приходится пахать землю; да ещё мало того, что лахать, надобно удобрять её, надобно переделывать почву. Хочется человеку укрыться от непогоды, опять оказывается, что природа не приготовила для него ничего, кроме пещер, и приходится опять-таки переделывать природу, строить себе жилище. И до чего доходит человек! — отвратительно и подумать: даже те вещи, которые в природном виде могли бы быть для него полезны, он находит всё еще неудовлетворительными и старается улучшить их по своим узким соображениям. Например, есть на овце натуральное руно, он этою шерстью недоволен: говорит, будто она груба; начинает перевоспитывать овец, разводит искусственную породу мериносов. Можно питаться говядиной, — он опять-таки находит, что надобно переделать коровью породу, чтобы мяса было больше и чтобы оно было вкуснее. Словом оказать, до чего ни дотронется человек, всё не по нём, всё не так, всё надобно переделывать. Одно из двух: или весь род человеческий, с той поры, как начал пахать землю, сумасбродствует и куралесит, или в самом деле внешняя природа неудобна для его потребностей, и надобно ему сильно её переделывать»

И далее, перечисляя различные сферы общественной жизни— политическую, государственную, семейную, умственную и другие, он называет экономическое производство самой важной из всех деятельностей.

Конечно, раосуждения Чернышевского и в данном случае не лишены сильного антропологического и идеалистического крена: он говорит о потребностях «человеческой природы», о приспособлении естественных условий к этим «врождённым склонностям» человека и т. п. Но это не мешает ему сквозь все противоречия своей мысли добираться всё глубже и глубже к той материалистической истине, что не идеи, не рассудок правят миром, а «история отношений человека к природе», экономическая деятельность людей, труд.

Однако, чтобы иметь возможность в полной мере оценить силу и значение материалистической тенденции в воззрениях Чернышевского, её, так сказать, удельный вес, чтобы выяснить её истинное влияние на решение основных вопросов исторического развития, а также и влияние другой, идеалистической, тенденции, нужны не те или иные отдельные выдержки из разных работ Чернышевского, а рассмотрение его взглядов на общество в целом.

Только такой подход позволит нам обнаружить действительный смысл его философии истории: как её противоречивость — чрезвычайно сложное переплетение идеалистических и материалистических элементов, так и основное направление, проходящее красной нитью через все противоречия.

« И. Г. Чернышевский, Сочинения, т. IV, стр. 446—447,

152

Каковы же основные вопросы общественной теории, которые Чернышевский особенно тщательно и подробно подвергал анализу? Такими вопросами, бесспорно, являются, во-первых, вопрос об единстве человеческой истории; во-вторых, о прогрессивном развитии общества и законах, управляющих этим развитием; в-третьих, о делении общества на противоположные классы и сословия и роли борьбы между ними в общественной жизни; в-четвёртых, вопрос об основной действующей силе в истории, о роли народа и, наконец, вопрос о государстве.

Рассмотрим каждый из этих вопросов в отдельности.

Об единстве человеческой истории. Этому вопросу Чернышевский придавал большое значение, считая, что в зависимости от его решения определится тот или другой подход ко всем проблемам общественной жизни. Чернышевский ставит этот важнейший вопрос социологии в ряде статей, а также в основном своём философском произведении «Антропологический принцип в философии» и в позднейшей своей работе, написанной незадолго до смерти, — в примечаниях к «Всеобщей истории» Вебера.

Вопрос этот формулируется им так: нужно ли понимать историю человечества как единую историю, имеющую общие корни, одинаковые основные причины в жизни народов, приводящие к сходным результатам, или же в истории народов отсутствует такое единство, и жизнь каждого народа объясняется какими-то особыми, свойственными только данному народу обстоятельствами?

В «Очерках научных понятий по некоторым вопросам всеобщей истории» (примечания к «Всеобщей истории» Вебера) Чернышевский, прежде чем изложить свою собственную точку зрения, рассматривает различные теории, решавшие этот вопрос. Он резко критикует те теории, которые не признают единства человеческой истории и дробят её на истории отдельных народов. По этим • теориям каждый народ в силу присущих ему национальных, расовых свойств идёт своим, особым путём. Со свойственным ему глубоким пониманием зависимости обще- ственных теорий от классовых интересов учёных он вскрывает классовую основу теорий, отрицающих единство человеческой истории.

Показывая корни расовой теории, не допускающей и мысли об единстве истоков развития народов и общности их исторических судеб, Чернышевский ссылается на историю борьбы между белыми и неграми в Америке.

«Рабовладельцы были люди белой расы, невольники — негры; потому защита рабства в учёных трактатах приняла форму теории о коренном различии между разными расами людей»

Историки, продолжает он, склонны наделять народы вечными и неизменными качествами ума, характера, нравственности и т. д. Так, «неподвижность быта и понятий» — это мнимое свойство китайцев; свойство итальянцев — трусость. «Историки, называющие итальянцев трусами, вообще держатся той теории, что качества народа составляют неизменный потомственный характер его, наследуемый потомками от предков...» 2

Чернышевскому «е стоит никакого труда показать, каково действительное происхождение этой лженаучной теории наследственности:

«Теперь заметим, что учёные, держащиеся её, были бы, повидимому, обязаны считать итальянцев очень храбрым народом. Действительно, кто предки итальянцев? римляне; или, если прибавлять и второстепенные элементы, то кроме римлян также греки, лангобарды, норманны, арабы. Все эти народы считаются очень храбрыми. Каким же образом потомки храбрецов могут получать название трусов от людей, постоянно твердящих о неизменной наследственности характера? Это делается тю очень лёгкому способу: теория наследственности проповедуется на тех страницах, на которых автору надобно твердить её, а на промежуточных страницах, для которых она неудобна, место её занимает какая-нибудь другая теория, более удобная (с классовой точки зрения. —

М. Р.) для автора в эти часы его соображений, чаще всего — теория вырождения»

Не расовые и прочие подобные признаки важны в истории народов, возражает Чернышевский, а «обстоятельства жизни», поглощающие второстепенные, внешние свойства. А «обстоятельства жизни» повторяются у народов, и под их влиянием народы проходят в основном одни и те же ступени развития. Отсюда и единство человеческой истории, несмотря на все особенности, отличающие путь одного народа от пути другого народа.

Пытаются, говорит Чернышевский, найти какие-то особые законы развития китайцев, не свойственные никакой части человечества. Однако, возражает он, китайцы подлежат тем же законам жизни и мышления, что и всё человечество.

«При внимательном наблюдении невозможно не видеть, что жёлтые люди думают и чувствуют совершенно то же, что белые люди на подобной им степени развития. Те особенности, какие мы замечаем в китайцах, — не особенности китайцев, а общие качества людей данного исторического состояния и общественного положения» 2.

И далее:

«Китайская история имеет те же самые черты, как история всякого народа при таких же обстоятельствах»3.

Исторический, т. е. диалектический, подход к жизни народа помогает в данном случае Чернышевскому вносить материалистический элемент в своё понимание общих законов развития человечества. Единство человеческой истории существует благодаря объективным обстоятельствам, определяющим одинаковое в основном течение событий. Нет и не может быть каких-то раз навсегда данных и неизменных качеств народов.

Замечательны в связи с этим следующие рассуждения Чернышевского:

«Мы знаем, — говорит он, — не качества народов, а только состояния этих качеств в данное время (курсив

1 И. Г. Чернышевский, Избранные философские сочинения, стр. 237-238.

* Там же. стр. 226. ' Там же. стр. 227.

мой. — М. Р.). Состояния умственных и нравственных качеств сильно видоизменяются влиянием обстоятельств. При перемене обстоятельств происходит соответствующая перемена и в состоянии этих качеств. О каждом из нынешних цивилизованных народов мы знаем, что первоначально формы его быта были не те, как теперь. Формы быта имеют влияние на нравственные качества людей. С переменою форм быта эти качества изменяются»

«Обстоятельства жизни» и их влияние настолько важны, что они вызывают внутри народа различия, более существенные, нежели национальные. Чернышевский имеет в виду классовые, сословные различия, характерные для всех народов на современной ступени их развития. И в этом смысле единство человеческой истории поразительно. Одинаковые обстоятельства жизни делают, например, земледельцев разных наций более близкими друг другу по всем своим качествам, чем землевладельцев и дворянство внутри данной нации.

В книге «Антропологический принцип в философии» Чернышевский очень ярко изображает черты сходства истории самых разных народов. Рассматривая такие далёкие друг от друга по всему своему укладу народы, как англичане и якуты, он пишет: «Оглавление книги о якутах точно таково же, как оглавление книги об англичанах: почва и климат; способы добывания пищи; жилища; одежда; пути сообщения; торговля и т. д. Как? спрашиваете Яы себя: — неужели у якутов есть и пути сообщения, и торговля? Да, разумеется, есть, как и у англичан; разница только та, что у англичан эти явления общественной жизни сильно развиты, а у якутов они развиты слабо... Зародыш один и тот же; он развивается повсюду по одним и тем же законам, только обстановка у него в разных местах различна, оттого различно и развитие...» 2

В статье «Критика философских предубеждений против общинного владения», опровергая доводы в пользу того, что община — чисто национальная принадлеж- ность России, Чернышевский доказывает, что все народы проходили эту ступень развития, что основное направление развития форм жизни у всех народов одинаково: от первобытных общинных форм собственности к частной собственности и от неё — к новой форме общественной собственности.

«Оказалось, — пишет он, — что общинное владение землёю было и у немцев, и у французов, и у предков англичан, и у предков итальянцев, словом сказать, у всех европейских народов; но потом, при дальнейшем историческом движении, оно мало-помалу выходило из обычая, уступая место частной поземельной собственности. Вывод из этого ясен. Нечего нам считать общинное владение особенною прирождённою чертою нашей национальности, а надобно смотреть на него как на общечеловеческую принадлежность известного периода в жизни каждого народа»

Таким образом, человеческая история едина во всех своих проявлениях. Единство это объясняется одинаковыми «обстоятельствами жизни» народов. Но народы не стоят на месте, их жизнь не неподвижна. Она развивается и опять-таки в одинаковом, едином направлении: жизнь народов имеет характер прогрессивного движения. Это общий и непреложный закон человеческой истории.

Выяснение этого нового вопроса о прогрессивном развитии и его законах составляет чуть ли не центральный пункт всей общественной теории Чернышевского.

О прогрессивном развитии общества и законах, управляющих этим развитием. В главе о диалектике было уже сказано, что Чернышевский глубоко понимал прогрессивный характер общественного развития. Прогресс общества Чернышевский рассматривает как объективную необходимость, которую не в силах устранить никакая власть. В одном из своих итальянских обзоров он называет «закон прогресса» чисто физической необходимостью. «Прогресс — просто закон нарастания. Ничто не остаётся без следа; после каждого процесса образуют- ся какие-нибудь остатки, при помощи которых или бывает легче повторяться тому же процессу, или открывается возможность для другого процесса, которому нельзя было бы произойти без помощи этого удобрения и который следовательно принадлежит уже к высшему порядку, нежели прежний»

В этих словах — не только констатация такого факта, как прогресс. Чернышевский нисколько не сомневается в том, что прогресс в обществе существует, — для него это непреложный факт, вытекающий из самой природы законов мирового бытия. Его занимает главным образом вопрос о корнях, источниках всякого прогресса. Уже в словах, процитированных только что нами, он подчёркивает объективный характер прогресса, действие его наподобие физической, стихийной силы. Что же он считает причиной прогрессивного развития общества? И в статьях периода 50 и 60-х годов и в статьях, написанных в 80-е годы, можно отметить немало мест, где Чернышевский отождествляет прогресс с ростом просвещения. В одной из ранних работ, в рецензии на сочинение Аристотеля «О поэзии» в переводе и изложении Ордынского, написанной в 1854 году, мы читаем: «Поэзия имеет высокое значение для образованности и идущего вслед за нею улучшения нравов и материального благосостояния» [39], ясные понятия, просвещение приносят умственную, а потом «и материальную пользу людям» [40].

Значительно позже Чернышевский снова повторяет эту идею, неоднократно выдвигая просвещение в качестве основной движущей силы общества. В этом смысле он никогда не переставал быть просветителем.

В работе «Антропологический принцип в философии», написанной в 1860 году, он заявлял в полном соответствии с требованиями своего гипотетического метода: «Сделаем, например, гипотезу, что праздность приятна, а труд неприятен; если эта гипотеза станет господствующим мнением, каждый человек будет пользоваться все- ми случаями, чтобы обеспечить себе праздную жизнь, заставив других работать за себя; из этого произойдут все виды порабощения и грабежа, начиная от собственного так называемого рабства и от завоевательной войны до нынешних более тонких форм тех же явлений. Эта гипотеза действительно была сделана людьми, действительно стала господствующим мнением [и господствует до сих пор] и действительно произвела [столько страданий, что нет им ни числа, ни меры]»

Разумеется, это идеализм чистейшей воды. В статье «О причинах падения Рима», написанной в 1861 году, Чернышевский снова высказывает тот же взгляд на человеческий прогресс: «Прогресс основывается на умственном развитии; коренная сторона его прямо и состоит в успехах и развитии знаний... Стало быть, основная сила прогресса— наука; успехи прогресса соразмерны степени совершенства и степени распространённости знаний. Вот что такое прогресс — результат знания» 2.

В своих приложениях к русскому переводу «Всеобщей истории» Вебера, написанных во второй половино 80-х годов, в разделе «Общий характер элементов, производящих прогресс», Чернышевский даёт чисто антропологическую трактовку исторического прогресса, говорит о «физиологической истине» истории. Процесс развития человека от первобытного состояния до более высокой ступени он рассматривает как физиологический процесс совершенствования человеческого организма. Схема развития человеческой истории такова: физиологически улучшается организм человека; на этой основе развиваются умственные силы людей; увеличение умственных сил людей служит источником материального прогресса.

«Мы положительно знаем. — говорит Чернышевский, — что улучшение организма людей производится благоприятными обстоятельствами жизни их, что с улучшением организации головного мозга улучшаются умственные силы человека, что нравственный и материальный прогресс — результат улучшения умственных и нравственных сил»

Можно было бы привести ещё немалое количество подобных высказываний, но они ничего нового не прибавят.

Казалось бы, Чернышевский на основании своего взгляда о решающем значении идей, науки в историческом прогрессе должен был бы сделать и соответствующий практический вывод, например следующий: для того чтобы уничтожить всё зло, существующее в современной жизни, неравенство, угнетение, войны и т. д., нужно распространять всеми мерами образование, грамотность. Но если бы Чернышевский сделал такой вывод, он не был бы тем великим Чернышевским, каким мы его знаем и ятим. Чернышевский прекрасно понимает, что одна лишь наука, грамотность бессильны совершить переворот, что, только изменив коренные социальные обстоятельства и прежде всего экономические, можно добиться осуществления этого переворота. Именно такой вывод он и делает. Он ядовито посмеивается над теми «революционерами», которые двумя-тремя статейками, изничтожающими порок и невежество, собираются создать для людей счастливую жизнь.

Хотя Чернышевский часто упоминает о решающем значении просвещения, его взгляд на корни общественного прогресса неизмеримо глубже и соответствует его практическим выводам о средствах перемены жизни общества. Этот более глубокий взгляд и обусловливает его революционные выводы. Самый дух сочинений Чернышевского находится в противоречии с его же собственными словами о решающей роли сознания в обществе. Он неоднократно говорит, что глубоко ошибаются те, кто преувеличивает значение науки и литературы в общественной жизни.

«Люди, преданные литературе и науке, слишком преувеличивают силу науки и литературы над народным сознанием. Учёные и литераторы вовсе не имеют такой власти над развитием общества, чтобы слова их могли раз- будить его, если оно спит, чтобы молчание их могло усы* пить еро, если оно проснулось. Не книгами, не журналами, не газетами пробуждается дух нации, — он пробуждается событиями»

«Не в силах журналистика возбуждать или удерживать движение народов. Оно возбуждается или останавливается силою событий, которые не от вас с нами, добрые люди, зависят... Оставьте все ваши золотые мечты о чрезвычайной силе журналистики». И следующие за этим слова Чернышевского, словно блеск молнии, озаряют истинное понимание им действительных корней прогресса: золотые мечты о первостепенной роли журналистики — «совершенное самообольщение, предаваться которому значит гусиное перо принимать за локомотив...» [41]

Гусиное перо только создаёт слова, а локомотив тащит историю вперёд — вот мысль Чернышевского, выраженная аллегорически. И в этих нескольких словах — весь смысл той глубокой материалистической тенденции, которая пробивается сквозь противоречия концепции Чернышевского.

Чернышевский отнюдь не собирается преуменьшить, а тем более перечеркнуть роль литературы и науки. Он ставит их на принадлежащее им по праву место среди остальных сил, двигающих историю вперёд, и в том, как он это делает, опять-таки обнаруживается основная тенденция его воззрений.

«Не может она (т. е. литература.—М. Р.), — пишет Чернышевокий,— поставить человеку новых целей, к которым бы не стремился он и без неё... Но внести в эти независимые от литературы стремления осмотрительность и благоразумие — это сделать может только литература» [42].

Таким образом, Чернышевский в историческом прогрессе видит такие силы, которые двигают общество независимо от того, что думают и что скажут люди, их литература и наука. Более того, Чернышевский считает, что до сих лор прогресс в обществе происходил так, что часто его осуществляли люди, совсем не собиравшиеся делать человечеству добро. Вот одно из его определений сущности общественного прогресса.

«Но посмотрите... как он (прогресс.—М. Р.), независимо от воли, совершается даже теми людьми, которые вовсе не думают о нём, или, если думают, то разве за тем, чтобы приискивать средства задержать его, — и снова укрепляется убеждение в его неизбежности. Один хлопочет об удовлетворении своего корыстолюбия, другой об удовлетворении своего тщеславия, —и всеми их хлопотами пользуеіся история, чтобы извлечь что-нибудь доброе из действий, направляемых вовсе не заботою о добре, а просто эгоизмом, иногда и очень грубым, извлечь какую- нибудь пользу даже из тех действий, которые имели целью вред»

Далее Чернышевский приводит в пример Крымскую войну, которая дала сильный толчок развитию России.

«Правда, такой путь прогресса и тяжёл и медлителен, но что ж делать, когда он всё-таки самый надёжный путь. Благородный мечтатель может жалеть о том, что почти всё добро, делающееся на земле, делается непреднамеренно, не по доброй воле людей, а силою обстоятельств; он может мечтать о том, как несравненно больше добра произвели бы человеческие усилия, если бы направлены были прямо к добру, а не к целям пустым или эгоистичным. Но когда находишь в себе спокойствие посмотреть на настоящее, как на историческую эпоху, а не как на источник собственных надежд и разочарований, тогда видишь, что и в настоящем действуют те же законы, по которым вечно совершалось 'движение вперёд; и переставая надеяться при своей жизни дождаться исполнения хотя сотой части того, что желал бы видеть исполнившимся, тем крепче уверяешься, что всё-таки кое- как и кое-что улучшается, развивается. История, если хотите, разочаровывает человека, но с тем вместе делает его в известном смысле оптимистом. Многого не ждёшь ни от чего, зато от всего ждёшь хотя немногого. Да, будем оптимистами» 2.

В этих словах Чернышевского прогресс общества выступает как объективная историческая необходимость. С этой точки зрения он рассматривает и роль личности в истории. Личность зависит от исторической необходимости: не личность формирует и определяет историческую необходимость, а историческая необходимость предъявляет запросы на тех или иных деятелей, и они появляются. Личность «является только служительницею времени и исторической необходимости» О Белинском он говорит: «Его личность была именно такова, какой требовала историческая необходимость. Будь он не таков, эта непреклонная историческая необходимость нашла бы себе другого служителя с другою фамилиею, с другими чертами лица, но не с другим характером: историческая потребность вызывает к деятельности людей и даёт силу их деятельности, а сама не подчиняется никому, не изменяется никому в угоду» 2.

11*

163

Но что же это за «обстоятельства» и «законы», которые лежат в основе исторической необходимости и определяют характер деятельности человека? Вот тут-то и проявляется в полной мере теоретическая сила Чернышевского, мысль которого разрывает антропологические путы и выходит на широкую дорогу, ведущую к материалистической теории общества. Обстоятельствами, направляющими историческую необходимость, Чернышевский считает экономическую жизнь общества, материальную жизнь людей. Без изменения экономической стороны жизни он не мыслит себе действительного изменения общественного устройства. Никакие красивые слова не могут заменить улучшение материальных средств жизни людей. Экономическую сторону, как мы уже говорили, он выделяет из всех проявлений общественной жизли; он ставит исполнение многих целей в зависимость от экономических перемен. Чернышевский резко критикует социалистов-утопистов Фурье, Сен-Симона за их пылкие тирады о какой-то «любви», которая якобы владычест-

вует над человеком (хотя и сам он нередко говорит о «взаимном доброжелательстве» людей, свойственном им по природе). В «Дополнениях к Миллю» он высказывает свой взгляд на значение и роль экономического развития в общественной жизни, называя его «основным мотивом» жизни общества.

«Общий ход исторических явлений, — пишет Чернышевский, — состоит в том, что основные мотивы движения выступают всё ярче и ярче на первый план по мере его развития и затемняют собою те, хотя и сродные с ним, но не прямо принадлежащие к нему элементы, из которых оно ещё не выделялось в первое время. Сущность социализма относится собственно к экономической жизни»

Конечно, это и подобные ему положения выступают не в чистом, свободном от идеалистических наслоений виде. Они сопровождаются рассуждениями о человеческой природе и т. д.

В статье «Экономическая деятельность и законодательство» Чернышевский замечает, что «с переменою юридических отношений неразрывно соединена экономическая перемена; в юридическом вопросе является экономическая сторона и оказывается столь важною, что совершенно заслоняет собою юридическую сторону... И не думайте, — говорит он, — чтобы одно это дело было таково; ныне во всех делах экономическая сторона очень важна» 2.

В том же «Современном обозрении» за 1857 год, из которого уже приводились слова о сущности исторического прогресса, Чернышевский разъясняет, что в новое время в основе прогресса лежит развитие промышленности.

Он пишет: «Да, будем оптимистами. Это тем легче, что в наше время главная движущая сила жизни, промышленное направление, всё-таки гораздо разумнее, нежели тенденции многих прошлых эпох... Быть может, иным из нас приятнее было бы господство какого-нибудь более возвышенного стремления, — но чего нет, того нет, а из того, что есть, более всего добра приносит промышленное направление. Из него выходит и некоторое содействие просвещению, потому что для промышленности нужна наука и умственная развитость; из него выходит и некоторая забота о законности и правосудии, потому что промышленности нужна безопасность; из него выходит и некоторая забота о просторе для личности, потому что для промышленности нужно беспрепятственное обращение капиталов и людей.

...'Когда развивается промышленность, прогресс обеспечен»

Чернышевский прекрасно видит буржуазный характер результатов развития промышленности. Он иронически говорит о «невозвышенной» их природе, но такова историческая необходимость — констатирует он. Здесь важно то, что и просвещение, и законность, и относительную свободу личности Чернышевский выводит из экономического прогресса общества.

Экономические интересы эпохи Чернышевский считает главенствующими. В конечном счёте его исторический оптимизм, о котором он неоднократно говорит, опирается на понимание этого факта. Нововводителей, говорит Чернышевский, ругают, их не любят. Но они не потому нововводители, что им приятно быть таковыми, их порождает общественная, экономическая потребность, и если они в конце концов побеждают, то этс не только их заслуга, а требование условий общественной жизни.

«Но ведь в том именно и состоит общественная потребность, что старые отношения не соответствуют новым условиям жизни, стало быть должны замениться новыми» [43].

Очень важно отметить, что неизбежность победы нового строя социальных отношений — социализма Чернышевский связывает с экономическими интересами новой эпохи. В дальнейшем, в главе о социализме Чернышевского, мы об этом скажем подробнее, сейчас же только приведём его слова о роли экономических интересов в грядущей победе пролетариев в Западной Европе, победе, которую он считает неизбежной.

В статье «Франция при Людовике Наполеоне», отмечая неустойчивость первых успехов новых сил в их борьбе против старого общества, Чернышевский пишет: «Существенный смысл борьбы, начатой французской нациею при Луи Филиппе Орлеанском, ясен даже для людей самых непроницательных: все говорят, что волнения возникли от недовольства городских работников своим экономическим положением. Из этого начала не ясен ли конец? Промышленная деятельность во Франции с каждым годом увеличивается, следовательно возрастает и число работников. С тем вместе они становятся год от году просвещённее. Не ясно ли, что они приобретают силу предъявить свои требования с большей настойчивостью, с большей расчётливостью, следовательно с большим успехом? Не ясно ли, что победы старого порядка вещей над ними могут быть только мимолётными задержками окончательного торжества новых экономических интересов? И если новые экономические интересы, для своего осуществления в национальной жизни, требуют известных форм государственного устройства, то не ясно ли, что подавление политической самостоятельности, которая неразлучно связана с экономическою самостоятельностью, также только мимолётная дремота, за которою должно последовать их пробуждение с обновлёнными, благодаря видимому бездействию, силами? И не ясно ли, что чем круче средства, за которые должен браться старый порядок вещей, чтобы удержаться против напора новых интересов, тем яснее свидетельствуется ими сила новых интересов?» 1

Интересно с этой точки зрения посмотреть, как оценивал Чернышевский ход гражданской войны в Америке в серии превосходных обзоров, помещённых в «Современнике». Чернышевский абсолютно не сомневался в положительном для Северных штатов исходе войны. И основанием для такого оптимизма служила его философия истории, согласно которой прогрессивные общественные потребности не могут в конечном счёте не победить.

В обзоре, написанном в феврале 1861 года, Чернышевский заявляет:

«Общий ход цивилизации не оставляет никакого сомнения в том, которые из них (т. е. североамериканские, демократические, или южноамериканские, невольнические, отношения. — Af. Р.) изменятся: очевидно, что не северные учреждения станут одинаковыми с нынешними южными, а напротив, уничтожится в южных штатах невольничество, с которым не согласны законы Севера и которое служит основанием южного гражданского устройства»

Известно, что ход войны в Америке был чрезвычайно противоречив, нередко Южные штаты наносили поражение Северным, которые в те или иные моменты нерешительно и вяло действовали. Даже Энгельс на этом основании однажды выразил сомнение в возможности победы Севера. В одном из писем к Энгельсу Маркс раскритиковал его точку зрения, указав, что она страдает односторонностью, чрезмерным подчёркиванием одной лишь военной стороны. Маркс (да и Энгельс, по существу, тоже) был уверен, что экономически более передовые Северные штаты победят, как бы ни складывались перипетии войны.

К чести Чернышевского надо сказать, что именно в этом духе он ориентировал русскую публику: когда неожиданно были получены известия о поражениях северян, он писал, что, какова бы ни была неудача, «общий ход войны от неё не изменится: если она велика, Север только воодушевится к усилиям, ещё более энергическим» 2. Источник неминуемой победы Севера он видел в передовом характере его общественного устройства, в его экономической силе и мощи по сравнению с экономически деградирующим Югом.

Конечно, было бы ошибочно из приведённых материалов заключить, что Чернышевский, ставивший во главу угла общественного прогресса экономические интересы (а это не вызывает сомнений, если исходить из духа его сочинений), давал правильное с нашей, марксистской, точки зрения объяснение самого понятия «экономические интересы». Чаще всего это понятие выступает у него в таких неопределённых словах, как «экономический быт» и т. п. Под словами «экономические интересы» он подразумевал всю область материальной жизни, но даже и в таком понимании это определение было чрезвычайно плодотворным для его исторической концепции: оно было формой перехода к более точному и глубокому пониманию «экономических интересов».

Однако и на этом понятии мысль Чернышевского не остановилась в своём стремлении добраться до самых коренных причин общественного развития. Не будучи знаком с теорией исторического материализма Маркса и Энгельса, Чернышевский самостоятельно формулировал некоторые теоретические принципы, приближающиеся к историческому материализму.

Вот одна такая формулировка центрального вопроса всякой философии истории, показывающая, как глубоко проникала мысль Чернышевского в сущность человеческой истории.

В главе «Малый и большой размеры производства» своих прибавлений к политической экономии Милля Чернышевский формулирует, как он сам говорит, закон развития производства. Закон этот гласит: успех производства является следствием двух факторов; один из факторов — «степень совершенства производительных операций», другой фактор — «качество труда». Общественная форма труда зависит от техники.

«При грубых процессах- производства, — пишет Чернышевский,—какими ограничивалась техника варварских обществ, рабский труд не представлял несообразности с орудиями, к которым прилагался: то и другое было одинаково дурно. Когда техника несколько развилась, когда явились довольно многосложные и деликатные орудия, грубый труд раба оказался непригодным: машина не терпит подле себя невольничества; она не выдерживает тяжёлых рук его беспечности. Не выдерживают невольничества и все те мастерства, в которых вве- дены сколько-нибудь усовершенствованные инструменты. Для них необходим вольный человек»

«Мы видим, — пишет далее Чернышевский, — что перемены в качествах труда вызываются переменами в характере производительных процессов. С одной стороны, это значит, что если изменился характер производительных процессов, то непременно изменится и характер труда, и что, следовательно, опасаться за будущую судьбу труда не следует: неизбежность её улучшения заключается уже в самом развитии производительных процессов» 2.

Как видим, Чернышевский поднимается над своим гипотетическим методом и выступает как глубокий диалектик, что даёт ему возможность вполне материалистически взглянуть на ход истории. Будущее человеческого общества он выводит из анализа настоящего, притом из анализа технической основы капиталистического общества. Именно в характере производительных процессов, в характере производства он видит залог неизбежной перемены в современных «качествах труда», т. е. в замене наёмного труда, или, как он ещё говорит, труда «вольного человека» трудом, при котором сам работник будет хозяином своей судьбы.

Вслед за приведёнными словами следуют строки, которые у Маркса, делавшего на полях книги Чернышевского пометки, заслуженно вызывают восклицание: «Браво!» Чернышевский указывает, что не сразу обнаруживается перемена в характере производительных процессов, — часто проходит немало времени, пока старые формы труда уступят место новым.

Так и сейчас, продолжает Чернышевский, назрело время "для замены наёмного труда более высокой формой, и эта замена должна будет произойти. Трудно указать исторические сроки, в которые она произойдёт, но что она произойдёт, в этом нельзя и минуты сомневаться.

«Если невольничество, — пишет Чернышевский, — продержалось силою рутины несколько столетий, после того как перестало быть удобною формою производства, то и форма наёмного труда в передовых странах Европы может быть продержится ещё довольно долго, — быть может несколько десятилетий, а быть может даже и несколько поколений. В вопросах о будущем можно опре- делительно видеть только цель, к которой идёт дело по необходимости своего развития, но нельзя с математической точностью отгадывать, сколько времени потребуется на достижение этой цели: историческое движение совершается под влиянием такого множества разнородных влечений, что видно только бывает, по какому направлению идёт оно, но скорость его подвержена постоянным колебаниям, как возрастание температуры от зимы к лету: вообще она возрастает, но нельзя предугадать, какова именно будет температура следующего дня. Так и в истории: нельзя определить, благоприятны ли или неблагоприятны будут ближайшие годы экономическому прогрессу. Если благоприятны, в несколько лет произойдёт развитие, на которое при неблагоприятных временах понадобится несколько десятков лет, а, пожалуй, и несколько столетий. Но эта хронологическая разница имеет только практический интерес для живущего поколения: доведётся ли ему пользоваться лучшими условиями производства или нет, для него это, конечно, очень важно. А в отвлечённой формуле нет этой неизвестности, потому что нет в ней и хронологических указаний; она только говорит факту: ты минуешь, и место твоё займёт другой факт; она говорит только: из настоящего положения вещей произойдут такие-то и такие-то перемены в таких-то и таких-то фактах. Но когда произойдут, этого она не говорит. Быть может завтра, быть может очень не скоро. Так физиология говорит каждому из нас: «ты умрёшь», но когда кто из нас умрёт — этого она не говорит; это уже дело обстоятельств, ещё ускользающих от точного определения»

Таково самое глубокое и самое яркое выражение материалистической тенденции во взглядах Чернышевского на корни и причины исторического прогресса. Эта тенденция, повторяем, брала верх в рассуждениях Чернышевского о законах общественного развития, она была источником его- непоколебимых политических позиций.

Однако брала она верх не в том смысле, что она была последним словом, окончательной истиной, найденной Чернышевским. Нет, это не так. Достаточно взять одну из последних работ Чернышевского — «Общий характер элементов, производящих прогресс» (Примечания к «Всеобщей истории» Вебера), чтобы снова натолкнуться на чисто идеалистические рассуждения о корнях прогресса. Мы уже приводили некоторые выдержки из этой работы. Чернышевский видит источники прогресса общества в двух элементах: в стремлении человека заботиться о хорошем удовлетворении потребностей своего организма и во взаимном доброжелательстве людей. Он ставит коренной вопрос о причинах выделения человека из мира животных, бьется над решением этого вопроса, подходит к правильной постановке его и всё же решает его явно неудовлетворительно.

Конечный вывод Чернышевского гласит: «Собственно превосходством ума и объясняется весь дальнейший прогресс человеческой жизни»

Если мы говорим, что у Чернышевского при решении вопроса о корнях и источниках прогрессивного развития общества, несмотря на очень сильные идеалистические элементы, всё же брала верх материалистическая тенденция, то это надо понимать в следующем смысле: критическая сила его анализа человеческой истории не могла удовлетвориться тем, чтобы обнажать поверхностные слои общественной жизни; она толкала его мысль дальше и требовала проникновения в глубинные слои, в подпочву общественной жизни народов. И, проникая туда, мысль Чернышевского совершенно явственно нащупывала материальные, конкретнее — производственные, экономические источники прогрессивного развития человечества. Повторяем еще раз: выводы, которые делал Чернышевский из своего анализа развития истории в применении к задачам практического преобразования существующих общественных порядков, основывались преимущественно на материалистической тенденции в его объяснении истории и только с этой точки зрения могут быть поняты. Дальнейшее рассмотрение новых вопросов общественной теории Чернышевского ещё больше подтвердит наш взгляд.

О делении общества на классы и сословия и о роли борьбы между ними в развитии общества. Плеханов в своём разборе исторических взглядов Чернышевского лишь слегка затронул этот вопрос. Между тем воззрении Чернышевского на классовое деление общества, глубокое понимание значения борьбы различных классов и сословий очень важны для оценки его теории исторического развития в целом.

Чернышевский хорошо знал, что за всеми противоборствующими силами человеческого общества стоят определённые группы людей, классы, сословия, политические партии. Чернышевский сам был представителем определённого класса и политической партии. Резкая размежёвка классов в России, о которой говорил Ленин, а также прогрессирующий раскол классов на Западе нашли своё яркое теоретическое обобщение в сочинениях Чернышевского. От его сочинений веет духом классовой борьбы — эти слова Ленина дают оценку очень важной стороны социологической теории Чернышевского, стороны, которая опять-таки тесно связана с материалистическим направлением в его теории.

Надо отметить, что понятия Чернышевского о классах не отличаются ещё чёткостью и строгостью. Он говорит о «трудящихся», о «простолюдинах», о «сословиях», о «сословии богатых простолюдинов» и т. п. Но за этой нечёткой и неопределённой терминологией скрывается ясное понимание классового раскола общества, в основе которого лежит противоположность материальных интересов.

У Чернышевского нельзя найти и тени иллюзии насчёт характера современного общества. Он неоднократно высказывает взгляд, что деление общества на классы и сословия имеет глубокий и всесторонний характер, что в этом смысле можно говорить о двух нациях в каждой стране.

«Эти сословные или профессиональные особенности (в каждом народе. — М. Р.) так важны, — пишет Чернышевский,— что каждый данный сословный или профессиональный отдел данного западноевропейского народа, помимо своего языка и патриотизма, менее похож умственно и нравственно на другие отделы своего народа, чем на соответствующие отделы других западноевропейских народов. По образу жизни и по понятиям земледельческий класс всей западной Европы представляет как будто одно целое; то же должно сказать о ремесленниках, о сословии богатых простолюдинов, о знатном сословии. Португальский вельможа по образу жизни и по понятиям гораздо более похож на шведского вельможу, чем на земледельца своей нации; португальский земледелец более похож в этих отношениях на шотландского или норвежского земледельца, чем на лиссабонского богатого негоцианта»

Поэтому, говорит Чернышевский, каждый историк, рассказывающий о жизни народа, должен помнить, что «народ — соединение разных сословий, связи между которыми в прежние времена не имели такой прочности, чтобы выдерживать порывы взаимного ожесточения»[44].

В одном из итальянских обзоров, будучи менее стеснён цензурой, Чернышевский высказал свою точку зрения ещё яснее: «По выгодам, всё европейское общество разделено на две половины: одна живёт чужим трудом, другая своим собственным; первая благоденствует, вторая терпит нужду. Это разделение общества, основанное на материальных интересах, отражается и в политической деятельности* 3.

Классовое деление общества является основой деления на политические партии: каждая политическая партия выражает материальные и общественные интересы своего класса. В точности определить политику партии — значит видеть за её деятельностью коренные материальные интересы класса, представителем которого она выступает.

Чернышевский не только теоретически обосновывал это своё понимание классового характера общества, — он мастерски применял свою теорию к общественной истории и к современности.

Характернейшая черта Чернышевского — его умение отделять видимость от сущности дела, нетерпимость и отвращение к фразе, затуманивающей реальную суть вопроса. Когда он анализирует поведение политических партий в борьбе, их лозунги и тактику, он прекрасно видит классовый корень самых замысловатых и часто противоречивых ходов, и поэтому ему удаётся удивительно Легко и просто раскрыть весь сложный механизм политической борьбы.

Он знает, что политический лозунг не имеет никакого самостоятельного, самодовлеющего значения, что любой политический лозунг подчинён материальным интересам класса и может меняться в зависимости от потребностей момента. Казалось бы, говорит Чернышевский в своей статье, посвящённой борьбе партий во Франции периода реставрации (до июльской монархии), какая пропасть отделяла роялистов от либералов, боровшихся между собой за преобладание и господство в обществе: первые были поборниками престола, монархии, вторые — «свободы», первые объявляли себя последовательными защитниками престола, вторые — столь же последовательными защитниками свободы и противниками престола. На самом деле, обстоятельства в ходе борьбы складывались так, что либералы временами становились более ярыми монархистами, чем самые крайние представители роялизма, а роялисты временами становились такими левыми либералами, каких свет не видал. Чем это объяснялось? Тем, говорит Чернышевский, что престол или свобода хороши для этих партий лишь в том случае, если они защищают материальные интересы того или иного сословия. Людовик XVIII, вынужденный лавировать, делал уступки буржуазии, и тогда либералы становились монархистами, а монархисты — либералами. Затем ко- роль делал уступку монархистам, и тогда либералы готовы были даже напялить на себя красный колпак, а монархисты—объявить короля самим богом.

«Они заботились об интересах, гораздо более близких им, нежели престол или свобода, — пишет Чернышевский. — Люди, называвшиеся роялистами, просто хотели восстановить привилегии, которыми до революции пользовалось дворянство и высшее духовенство» Буржуазия же хотела сохранить те порядки, которые были утверждены революцией, свергнувшей аристократию. Этим простым, но главным фактом и объясняются все метаморфозы в тактике партий.

Чрезвычайно тонко и остро объясняет Чернышевский эти классовые мотивы, заставляющие целые классы действовать часто безрассудно, во вред самим же себе. Совершенно очевидно было, говорит Чернышевский, что королевской власти и всему дворянству разумнее всего было после реставрации пойти на некоторые уступки буржуазии и народу; нужно было быть ослеплёнными людьми, чтобы не видеть, что уже нельзя коренным образом изменить течение событий после революции, что историю нельзя окончательно повернуть вспять; «о классовые интересы — это такая сила, которая подобно стихийным, независимым от человека законам неодолимо влечёт в одну и только в одну сторону. Убедить дворянство вести иную политику — это всё равно, что «доказывать выгодность течения Волги с юго-востока на северо- запад, от Камышина к городу Либаве: вещь оно была бы прекрасная, слова нет, но совершенно несообразная с законами природы. Бурбоны по своей истории, по своей натуре, по всей своей обстановке не могли действовать иначе, нежели как действовали... Напрасно очевиднейшая выгода, настоятельнейшая необходимость указывала им иной путь—в них не было сил идти по этому счастливому пути, в них не было даже способности видеть этот путь. Так, рассудок чуть ли не совершенно бессилен в истории. Напрасно говорить о нём, это пустая идеология»2.

gt; Н. Г. Чернышевский. Сочинения, т. IV, стр. 163. 3 Там же, стр. 206—207. Подчёркнуто мной. — М. Р.

Последние слова о бессилии рассудка в истории, о «пустой идеологии» очень важны для понимания и правильной оценки взглядов Чернышевского на историю. Это не случайная обмолвка, а вывод из анализа конкретной исторической эпохи борьбы между классами. Кстати, нужно заметить, что там, где Чернышевский рассуждает об истории и её законах вообще, он более абстрактен, и идеализм тогда чаще одерживает победу над его материалистическими воззрениями; там, где он имеет дело с анализом конкретных исторических событий, он поднимается до замечательных социологических обобщений. Так и в данном случае. Всесторонний и чрезвычайно конкретный анализ борьбы между классами во Франции после революции 1789 года неопровержимо доказывает, что в основе этой борьбы, как и исторического развития вообще, лежат не те или иные идеи, а материальные интересы различных общественных сил, что голос «рассудка» бессилен перец лицом материальных, т. е. самых существенных, интересов.

И Чернышевский делает вывод: «Рассудок чуть ли не совершенно бессилен в истории. Напрасно говорить о нём, это пустая идеология». И эти слова принадлежат тому, чьи исторические взгляды безоговорочно называют просветительскими и идеалистическими!

Такой подход к общественной борьбе не единичен у Чернышевского. Во всех своих исторических сочинениях, во всех выступлениях, посвящённых борьбе классов в России и в Западной Европе, он глубоко проводит эту точку зрения. Он раскрывает внешнюю юридическую и политическую оболочку борьбы «сословий» и партий, показывает материальную основу вражды между ними.

Вот как он объясняет различие между революционерами и реформаторами. Одни, говорит он, «находят, что красноречие и правда бессильны над человеком, когда противны его выгодам, и потому объявляют, что никакими доводами нельзя людей, находящих свою выгоду в реакции и обскурантизме, обратить в друзей прогресса и что прогреосисты должны стоять к таким людям в одном неизменном отношении, в отношении непримири-

мой вражды; это революционеры. Реформаторы, надеющиеся обратить реакционеров в прогрессистов, думают, что именно только вражда революционеров, а не инстинкт собственных выгод восстановляет реакционеров против реформ, и за то преследуют революционеров, как людей вредных делу реформы»

«Инстинкт собственных выгод», «материальные интересы» — вот движущая сила социальной борьбы по взглядам Чернышевского. Он издевается над «реформаторами», которые боятся больше всего на свете того, как бы «не запугать» реакционеров; «реформаторы» не видят и не хотят видеть, чем руководствуются реакционеры в своей борьбе против революционеров.

Нечего поэтому удивляться, говорит далее Чернышевский, что связь по классу, партии гораздо крепче, нежели связь по национальности, «а вражда по различию партий — выше недоверия, внушаемого иноземцами» 2. В силу этого «по всему материку Западной Европы реакционеры составляют нечто в роде старинного Мальтийского ордена, в котором были люди всех национальностей и все стояли друг за друга, и все стояли за свой орден» 3.

177

12 м. Роэенмлъ

Чернышевский прекрасно понимает, что интересы нации, её самые глубокие и насущные интересы выражают лишь левые партии, т. е. «крайние прогрессисты», как он их именует. В разгоревшейся полемике по поводу оценки позиций итальянского либерала Кавура Чернышевский подвергался бесчисленным нападкам реакционеров за своё резко отрицательное отношение к Кавуру. В связи с выступлениями реакционеров Чернышевский писал: «В каждом обществе есть консерваторы и прогрессисты. Займёмся прогрессистами. Между ними есть множество подразделений, но интерес нации требует, чтобы они понимали одинаковость главного своего стремления и соединялись в одно целое для борьбы с общими своими противниками, отвергающими прогресс. Исполняется или не исполняется это важное условие нацио-

нального блага, зависит от умеренных прогрессистов. Крайние прогрессисты так преданы делу совершенствования, что всегда готовы, принося в жертву и самолюбие и мелкие расчёты, поддерживать умеренных.

Если умеренные прогрессисты одарены политическим тактом, они понимают это и принимают союз, предлагаемый им крайними прогрессистами. Тогда дело совершенствования идёт настолько успешно, насколько может итти при данном состоянии национального расположения»

Эти слова не потеряли своей свежести по сегодняшний день: история нашего времени даёт немало примеров, подтверждающих истину, высказанную Чернышевским.

Чернышевский связывает с материальными интересами определённых классов и такое явление, как война. Трудящиеся, заявляет он, не заинтересованы в тех войнах, которые обычно ведутся из-за выгод богатых классов. Такие войны в интересах только господствующих классов. Поэтому, когда решающее значение в делах общества приобретут «трудящиеся классы», исчезнет, говорит Чернышевский, всякая возможность войн.

По цензурным условиям Чернышевский не мог свободно и открыто анализировать классовую борьбу в России. Но, несмотря на это, его работы, посвящённые крестьянской реформе, борьбе вокруг неё, содержат глубокий анализ классового характера русского общественного движения в 60-х годах, расстановки классовых сил и роли каждого класса. Обходя все рогатки цензуры, Чернышевский умел в своих выступлениях давать совершенно ясную картину социальных взаимоотношений и конфликтов, возникавших на почве борьбы против крепостничества. Своими статьями он воспитывал в передовой части общества сознание непримиримости между классовыми интересами крестьян и помещиков.

«Нужна была именно гениальность Чернышевского,— писал Ленин, — чтобы тогда, в эпоху самого совершения крестьянской реформы (когда еще не была доста-

» «Современник* Jamp;4, 1861 г., стр. 137. Подчёркнуто мной —М. Р.

точно освещена она даже на Западе), понимать с такой ясностью ее основной буржуазный характер, — чтобы понимать, что уже тогда в русском «обществе» и «государстве» царили и правили общественные классы, бесповоротно враждебные трудящемуся и безусловно предопределявшие разорение и экспроприацию крестьянства. И при этом Чернышевский понимал, что существование правительства, прикрывающего наши антагонистические общественные отношения, является страшным злом, особенно ухудшающим положение трудящихся»

Чернышевский в своих статьях, посвященных подготовке и проведению крестьянской реформы, даёт великолепный анализ соотношения классовых сил в России. Он показывает прежде всего, что крепостничество есть лишь одна из форм проявления целого, всей системы, т. е. господствующего самодержавия. Общество в результате Крымской войны увидело, говорит он, связь между поражением в войне и крепостным правом.

Но крепостное право «было только одним частным приложением принципов, на которых был устроен весь прежний порядок» [45].

Общество этого ещё не понимало, замечает Чернышевский, и поэтому заблуждением было думать, что сам по себе существующий строй способен отменить крепостничество. «А между тем общество предполагало отменить крепостное право силою старого порядка» [46].

В «Письмах без адреса», в «Прологе» и ряде других своих произведений Чернышевский показывает, какие социальные группы определяют ход и исход реформы. Существовали «четыре главные элемента в этом деле: власть, имевшая дотоле бюрократический характер; просвещённые люди всех сословий, находившие нужным уничтожение крепостного права (под «просвещёнными людьми» он имеет в ©иду, как разъясняет сам Чернышевский, «либеральную партию». — М. Р.); помещики, желавшие отсрочить это дело из опасения за свои денежные интересы, и, наконец, крепостные, тяготившиеся этим правом»[47].

Что касается власти, то великий писатель прекрасно знал, что она способна лишь, как выразил точку зрения Чернышевского Ленин, «произвести «мерзость», жалкий компромисс интересов либералов... и помещиков, компромисс, надувающий крестьян призраком обеспечения и свободы, а на деле разоряющий их и выдающий головой помещикам»2.

Особенно тонко выяснил Чернышевский классовые позиции либеральной партии, которая шла на сделку с царским правительством, затушёвывала коренную противоположность между крестьянством и дворянством. С неподражаемым искусством рисует он в «Прологе» либеральную партию, её робкую оппозиционность к власти. Он понимает, что ей нужен только такой исход дела, который бы привёл к разорению крестьянства и капиталистическому обогащению дворянства и буржуазии.

В романе есть такая сцена. В связи с опубликованием «Манифеста» об «освобождении» либералы, желая привлечь на свою сторону провинциальных помещиков и навязать им свою программу, придумывают званый обед, на котором помещики хитростью должны быть привлечены на сторону Рязанцева (вождь либеральной партии, его прототип — Кавелин). Хитрость состоит в следующем:

«За обедом хозяин скажет о том, что дворянству надобно согласиться, как держать себя в деле, которое провозглашено, и попросит Рязанцева изложить свой взгляд. За речью Рязанцева начинается роль Волгина (вождя революционной партии; как известно, в образе Волгина выведен сам Чернышевский. — М. Р.). Рязан- цев не враг дворянства, только друг крестьян. Волгин идёт гораздо дальше его, не правда ли?

Волгин сказал, что правда. После того, что будет говорить Волгин, взгляд Рязанцева будет представляться очень умеренным, не правда ли?

Волгин сказал, что это совершенная правда, и остроумно прибавил, что позволительно сомневаться в других его достоинствах, но если хотят его показать, как пугало, ошибки не будет: пугало он очень хорошее: все побегут от него и упадут в распростёртые объятия Рязанцева»

В этой сценке как нельзя лучше выражено понимание Чернышевским соотношения между либеральной и революционной партиями в борьбе за реформу. Только революционная партия — подлинная выразительница интересов крестьян. Он с полным основанием не видел и не хотел видеть существенной разницы между «прогрессистами и помещичьей партиею». Общий * классовый интерес объединял их против закабалённого крестьянства. Была бы между ними колоссальная разница, говорит Волгин в «Прологе», если бы крестьяне получили землю без выкупа.

«Чего же вы хотели бы? —спрашивает его один из персонажей романа. — Освобождения с землёю без выкупа? — Это невозможно» [48].

Далее Волгин говорит: «Вопрос поставлен так, что я не нахожу причин горячиться даже из-за того, будут или не будут освобождены крестьяне; тем меньше из-за того, кто станет освобождать их, либералы или помещики. По-моему все равно. Помещики даже лучше».

Ленин, приводя эти слова в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», отмечает, что Чернышевский превосходно понимал антагонистичность русских общественных классов. Чернышевский хотел одного: чтобы «правительство запуталось в своей эквилибристике между либералами и помещиками и получился крах, который бы вывел Россию на дорогу открытой борьбы классов»[49].

С ненавистью говорит Волгин о помещиках и их либеральных покровителях. «Ему противно становилось смотреть на этих людей, которые останутся безнаказанны и безубыточны; безубыточны во всех своих, заграбленных у народа доходах; безнаказанны за все угнетения и злодейства; противно, обидно за справедливость, — и он опускал, опускал нахмуренные глаза к земле, чтобы не видеть врагов народа, вредить которым был бессилен...» [50]

Единственной ставкой Чернышевского был народ. Он понимал, что помещики не имеют права ни на грош вознаграждения за землю, «а имеют ли право хоть на один вершок земли в русской стране, это должно быть решено волею народа» [51].

Великий революционер страстно мечтал о том, чтобы народ взял свою судьбу в собственные руки, и твёрдо верил, что Sto сбудется. В «Письмах без адреса» он говорит о народе:

«Когда люди дойдут до мысли: «ни от кого другого не могу я ждать ПОЛЬЗЫ для своих дел», они непременно и скоро сделают вывод, что им самим надобно взяться за ведение своих дел» [52].

Но не только статьи Чернышевского, непосредственно посвящённые русской действительности, выполняли задачу воспитания классовой ненависти к врагам народа. В немалой степени этой задаче были подчинены и многочисленные политические статьи Чернышевского о событиях за рубежом, о которых он мог писать свободнее. Русскому читателю не трудно было подставить под иностранные классы, партии и имена соответствующие русские и понять точку зрения Чернышевского на классы и классовую борьбу.

Исключительно глубокий классовый анализ событий дал Чернышевский в своих обзорах, посвящённых итальянской войне за независимость. Его понимание взаимоотношений классов, партий часто помогало ему точно и правильно разбираться во всей дипломатической борьбе его времени и поразительно метко предвидеть конкретный ход событий. Когда в 1859 году началась война союзников—Италии и Франции — против Австрии, Чернышевский пророчески предсказал все основные линии раз- вития политических и военных событий. Неожиданно быстрый для многих мир, который был заключён по желанию Луи-Наполеона между Францией, Италией и Австрией в момент поражений последней, для Чернышевского не был неожиданностью.

Отвечая на недоуменные вопросы многих, по какой причине Франция, помогая Италии освободиться от австрийского ига, в самый разгар австрийских поражений совершила резкий поворот в своей политике и помогла Австрии выйти из войны почти без поражения, Чернышевский развёртывает перед читателем яркую картину классовых симпатий и антипатий противников и классовой обусловленности именно такого, а не иного политического исхода. Чернышевский говорит: всё общество делится на два враждебных класса и соответствующие им политические партии. Наполеон III, начав войну против Австрии, имел в виду вовсе не национальное объединение Италии, а некоторое ослабление Австрии за счёт усиления её итальянского противника. Когда ход событий начал угрожать превращением войны в народное движение за полное объединение Италии, Наполеон III, будучи представителем международной реакции, круто повернул свою политику: национальное объединение итальянского народа и полное поражение реакционной Австрии противоречили его интересам, означали подрыв французской реакции.

В самой Италии были партии, которые боялись народного движения чуть ли не больше, чем своих исконных внешних врагов. Вот почему представители реакционных и антинародных партий Австрии, Италии и Франции быстро договорились между собой, несмотря на то, что ещё не успело остыть оружие, которым они наносили друг другу удары. «...Связь по принадлежности к одной и той же партии, — поясняет Чернышевский, — гораздо крепче, нежели связь по национальности...» 1

Именно классовый подход в анализе итальянской войны позволил Чернышевскому в самом начале её видеть, как будут действовать Франция, либеральная партия в Италии и т. д.

Огромный интерес представляет сопоставление того, что писал об этой войне Чернышевский, и обзоров, с которыми выступали в это же время Маркс и Энгельс. Мы увидим почти полное совпадение их точек зрения на решающие вопросы этой войны и убедимся, что уменье Чернышевского в своём анализе политических событий подняться в некоторых случаях до уровня Маркса и Энгельса объясняется именно его классовым подходом к этим событиям.

Так, выясняя, какие цели преследовала Франция в войне против Австрии, Маркс говорит: Наполеон заявляет, что цель его — восстановить независимость Италии, а не подстрекать «беспорядок», ибо он «враг анархии». «Но представьте себе, — продолжает Маркс, — что итальянские правительства, независимость которых по отношению к Австрии предполагается восстановить, стали бы тревожить — как это, по всей вероятности, и будет — те, кого Луи-Наполеон изображает как «подстрекателей к беспорядкам и неисправимых членов старых клик». Что же тогда? «Франция, — говорит Луи-На- полеон, — выказала свою ненависть к анархии». Этой самой ненависти к анархии, по его заявлению, он обязан своей нынешней властью. В этой ненависти к анархии он нашел свое полномочие на разгон республиканской палаты, на нарушение своих собственных клятв, на свержение республиканского правительства военной силой, на уничтожение всякой свободы печати, на ссылку в изгнание или отправку в Кайенну всех противников своей неограниченной диктатуры. Не поможет ли ему это «подавление анархии» в свою очередь так же и в Италии? Если «подавление подстрекателей к беспорядкам и неисправимых членов старых клик» оправдывало уничтожение французской свободы, не может ли это точно так же послужить прекрасным предлогом для уничтожения итальянской независимости?» 1

Понимая классовую природу власти Луи-Наполеона, Маркс ясно предвидел, какую контрреволюционную роль может сыграть Франция в войне за итальянскую независимость.

• /С. Маркс н Ф. Энгельс, Сочинения, т. XI, ч. II, стр. 152.

Теперь послушаем Чернышевского. Приводя те же слова Луи-Наполеона, Чернышевский пишет:

«Но что же, если бы оказалось, что итальянцы наклонны к произведению «беспорядков»? — Ясно, что Франция стала бы удерживать их от такого гибельного заблуждения, — этим именно и занималась до сих пор Австрия. Вся политика её в Италии направлена была исключительно к предупреждению «беспорядков». Власть папы должна остаться непоколебимою; но что, если окажется в римлянах желание колебать её? Франция принуждена будет охранять папу от недоброжелательства его подданных. Таким образом, самая прокламация (Луи-Наполеона. — М. Р.) довольно точно показывает, что Франция в Италии главною своею заботою будет иметь пресечение беспорядков и народных волнений; она предоставит итальянцам ту степень независимости, какая может остаться у них без нарушения законного порядка; условия мира с австрийцами поставляются в зависимость от прекращения опасности для Пиэмонта, и мы видели, что опасность эта может быть устранена множеством разных способов, не требующих изгнания австрийцев из Италии»

Как видим, Чернышевский, исходя из своей классовой точки зрения на власть Наполеона III, пришёл к одинаковому с Марксом выводу о той опасности, какую представляет Франция для дела итальянской независимости и для итальянского народа в первую очередь.

Чернышевский со свойственной ему тонкой проницательностью предсказал, что Луи-Наполеон вовсе не обязательно изгонит Австрию из Италии, что она даже может оставить ей кое-какие итальянские территории.

Одинаково оценили Маркс в статье «Перспективы войны во Франции», написанной в марте 1859 года, в Чернышевский в политических обзорах «Современника» за 1859 год цель созыва мирного конгресса для разрешения конфликта между Сардинией и Австрией. Глубокие обзоры чисто военных событий, данные Чернышевским, в частности его анализ причин поражения Австрии, часто очень близки обзорам и анализу Энгельса.

Маркс по поводу Вилла-Франкского мира, который поспешил заключить Луи-Наполеон с Австрией, писал:

«Мотив, приводимый Наполеоном для объяснения внезапного окончания войны, заключается в том, что эта война стала принимать размеры, не соответствующие интересам Франции. Другими словами, она начала превращаться в революционную войну с восстанием в Риме и возмущением в Венгрии, в качестве ее характерных черт»

По поводу этого же мира Чернышевский писал: «Дивная энергия, выказ'анная волонтёрами Гарибальди, была выражением народных сил Италии... Подходило время, когда уже невозможно было бы остановить развитие народных сил Италии. Потому-то и поспешили заключением мира» 2.

Вывод, который делает после окончания войны Чернышевский, в концентрированном виде выражает его понимание значения классов и классовой борьбы как для отдельной страны, так и для международных отношений.

Он пишет:

«Итальянская независимость составляет предмет желания для итальянских революционеров (Маццини) и конституционалистов или модерантистов (граф Кавур и пиемонтская партия). Партия итальянских реакционеров смертельно боится освобождения Италии. Австрия — представительница принципа реакции. Бонапартизм держится реакциею. Элементы реакции, модерантизма и революции разлиты по всем странам Западной Европы, и падение или усиление какого-нибудь из этих элементов в одной стране непременно облегчает подобную перемену во всех других странах. Поэтому усиление конституционной партии в Италии... необходимо вело к усилению конституционной партии в самой Франции. Ослабление Австрии также вело бы к ослаблению реакции во Франции» 3.

Ясно, говорит Чернышевский, что война окончилась так, как она могла и должна была окончиться вследствие расстановки сил.

1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XI, ч. И. стр. 221.
2. Я. Г. Чернышевский. Сочинения, т. V, стр. 319.
3. Там же, стр. 344.

Такова одна из блестящих страниц классового анализа конкретных исторических событий, данного Чернышевским.

Когда речь шла о борьбе между буржуазией и пролетариатом, понимание классов и классовой борьбы давало великому мыслителю возможность высказывать соображения, верность которых история неоднократно подтверждала.

Так, он писал: «Орлеанисты, легитимисты, умеренные республиканцы, т. е. весь высший и весь средний класс, готовы были переносить в течение многих лет владычество не только Наполеона III, но и Абделькадера или Нена-Саиба, Калигулы или Нерона, нежели, хотя бы несколько месяцев, владычество социалистов»

Всё сказанное нами, однако, не означает, что Чернышевский рассматривал природу классов и классовой борьбы с позиций исторического материализма. Несмотря на всю глубину классового анализа общественной жизни, даваемого Чернышевским, он не дошёл до марксистской теории классов и классовой борьбы. Так, отличие одного класса от другого он определяет не по положению людей в общественном производстве, а по имущественному положению. Поэтому он и не выделяет рабочий класс в самостоятельный и отличный от крестьянства класс. И крестьянство и пролетариат он объединяет в один класс простолюдинов, трудящихся, не замечая особой социальной природы рабочего класса. И, конечно, — едва ли есть необходимость в такой оговорке, — он не доводил теорию классовой борьбы до идеи диктатуры пролетариата.

Но Чернышевский понимал различие между противоположными классами, материальные корни этого различия, непримиримый характер противоречий между основными классами, и этот взгляд он неуклонно проводил во всех своих сочинениях. Никогда, ни при каких условиях, в самые тяжёлые моменты его жизни, у него не вырывался ни один фальшивый звук, не проглядывала ни одна «примиренческая» нота.

В его концепции исторического прогресса революция, революционное разрешение противоречий, последовательно вытекает из всех других предпосылок, в частности из понимания непримиримой противоположности материальных интересов классов: не случайно он говорил, что девять десятых всего прогресса совершаются в моменты наиболее интенсивной работы истории. С этим убеждением связана черта Чернышевского, которую отмечал Ленин: его ненависть ко всякого рода либерализму. Великий русский демократ не упускал случая ущемить либералов, разоблачить их пустословие и скрывающееся за ним верноподданничество. Революция и либерализм для Чернышевского — два несовместимых понятия. Только революция может быть движущей силой истории. «История, — говорит Волгин в «Прологе», — борьба», и «в борьбе нежность неуместна».

О позиции либералов Чернышевский писал: «Вечно предлагаются вопросы, почему земледелец пашет поле грубым железным плугом или сошником! Да чем же иначе можно вспахать плодородную, но тяжёлую на подъём, почву? Ужели можно не понимать, что без войны не решается ни один важный вопрос, а война ведётся огнём и мечом, а не дипломатическими фразами, которые уместны только тогда, когда цель борьбы, ведённой оружием, достигнута?» [53]

Плодородной и благодатной почвой считал Чернышевский и историю человечества, но он больше, чем кто- либо из домарксовских социалистов и революционеров, понимал, что эта плодородная почва «тяжела на подъём», что вспахать её для своего блага человечество может лишь «грубым железным плугом», революцией, войной. Он видит всю беду таких социалистических доброжелателей народа, как Луи Блан, в том, что они боятся малейшего насилия и выступают перед народом в роли его утешителей. «Его образ мыслей, — писал он о Луи Бла- не, — был таков, что насилие ни в каком случае не может вести ни к чему хорошему, что всё в мире лучше, нежели быть виновником смут»[54]. Чернышевский даёт убийствен- ную характеристику поведения «левых» реформаторов в революции 1848 года. «Это были люди не уличных волнений, а учёных рассуждений в тишине кабинета, заваленного головоломными книгами... Действия таких людей не могли в сущности представлять ничего опасного для материального порядка»Он глубоко презирает крохоборов-либералов, которые больше всего на свете боятся революции. «Все у Рязанцева повесили носы, — вы говорите, — обращается в «Прологе» Волгин к своему собеседнику. — То-то же и есть, видите, какой народ эти ваши господа либералы; как щёлкнули их по носу, они и повесили его. Приятная компания».

Как рассказывали ссыльные, бывшие вместе с Чернышевским в Сибири, он даже сочинил пьесу, в которой высмеивал либералов. Сюжет этой пьесы был таков: два либерала — поэт и юрист, проходя мимо одного дома, услышали крики женщины, которую избивал муж-тиран. Движимые любовью к человечеству, либералы зашли в дом и начали перед слугой произносить длинные речи о законах, о правах женщин и т. п. Но вот входит сам муж-тиран, и с либералами происходит чудесное превращение: при виде грозного супруга они мгновенно вянут, робеют, а когда тот вооружился страшным оружием — нагайкой, они упали перед ним на колени и начали молить о пощаде. Муж смягчился и даже преподнёс им чарку водки. Либералы в восторге и складывают в честь его оду. Только старый слуга не выдержал позорной картины и выгнал прочь мужа и его либеральных друзей. Такими представлял себе Чернышевский русских либералов периода крестьянской реформы; он считал их опасными врагами, мешавшими принять борьбе между помещиками и крестьянами открытые, революционные формы.

Чернышевский знает, что революция масс не может иметь прилизанный, осторожный, «законный» характер. В революции он видит взрыв возмущения масс, накопленного в течение целых веков, а возмущение масс не может вылиться в какие-либо «допустимые», «законные» формы.

Когда в одном из городов Италии во время войны за независимость произошёл эксцесс и толпа разнесла в клочья какого-то негодяя, притеснявшего народ, либеральные сторонники национального движения подняли вой по поводу кровожадности толпы. Чернышевский, рассказывая об этом инциденте, не преминул и в этом случае .ещё и ещё раз пригвоздить либералов, обнаруживая и здесь своё глубокое понимание сущности революции.

«Кто берётся за дело, тот должен знать, к чему поведёт оно; и если не хочет он неизбежных его принадлежностей, он не должен хотеть и самого дела. Политические перевороты никогда не совершались без фактов самоуправства, нарушавшего формы той юридической справедливости, какая соблюдается в спокойные времена. Перевороты волнуют народное чувство, взволнованное чувство забывает о формах. Кто не знает этого, тот не понимает характера сил, которыми движется история, не знает человеческого сердца. Человек, который принимает участие в политическом перевороте, воображая, что не будут при нём много раз нарушаться юридические принципы спокойных времён, должен быть назван идеалистом»

Сам Чернышевский был по натуре своей человеком мягким, нежным, сердечным, неспособным зря обидеть кого бы то ни было. Но в этом мягком и нежном человеке жил грозный мститель за все страдания русского народа и всего угнетённого человечества, непреклонный революционер и борец, знающий, что революция, насилие неизбежны. В одном из писем к издателю, К. Солдатён- кову, у него вырвалось замечательное признание о самом себе:

«Я мягок... Но... я ломаю каждого, кому вздумаю помять рёбра; я медведь. Я ломал людей, ломавших всё и всех, до чего и до кого дотронутся; я ломал Герцена (я ездил к нему дать ему выговор за нападение на Добролюбова; и — он вертелся передо мной, как школьник); я ломал Некрасова, который был много покрепче Герцена» [55].

В этих словах выражена огромная внутренняя сила, железное упорство, стальная воля — качества истинно революционного вождя.

Об основной действующей силе в истории. Роль народа. Основной действующей силой истории Чернышевский считал народ, народные массы. Правда, там, где на первый план в истории он выдвигает сознание, просвещение, рассудок, там народ выступает главным образов в качестве силы, которую нужно просветить, чтобы она пришла в действие. Но Чернышевский понимал, что рассудок в истории — «пgt;чггая идеология», как он полушутя, полусерьёзно выразился, и что именно материальные интересы, а не умозаключения дают силу движению истории. А там, где материальные интересы, там и потребности народных масс и их борьба составляют главный элемент истории.

В этом смысле чрезвычайно интересен его взгляд на историю французских революций. «Либералы, совершившие июльский переворот, — писал он, — не могли бы ничего сделать, если б не помогли им парижские простолюдины. Те же простолюдины давали силу людям, низвергнувшим старинное французское устройство в конце прошлого века. Они же давали силу Наполеону, пока считали его своим защитником от возвращения старого порядка дел. Когда они убедились, что Наполеон действует в свою, а не в их пользу, они покинули его, и только это охлаждение массы к Наполеону дало возможность низвергнуть его в 1814 году. Когда она увидела, что при Бурбонах не стало для неё лучше, чем было при Наполеоне, она низвергла их, в надежде приобресть нечто лучшее без них. Источником всей силы, какую имело то или другое французское правительство, бывала надежда массы, что оно благоприятно для неё; недовольство её своим положением было всегда причиною катастроф»

Опыт всемирной истории, которую Чернышевский внимательно изучал, подсказывал ему, что всегда в конечном счёте судьбу общественного движения решает народ. В его анализе итальянской войны за независимость центральное место среди всех действующих в ней сил занимает народ. Чернышевский с великой симпатией относится к волонтёрам Гарибальди; в народном движении под руководством итальянского борца за национальную независимость он видит решающий залог победы.

«Мы считаем действия волонтёров Гарибальди, — писал Чернышевский, — заслуживающими самого точного изучения не по одному только уважению к этим истинно благородным людям, жертвующим собою не из видов честолюбия, не по личным расчётам, действительно по искреннему желанию освобождения отечеству, а не чего- нибудь другого, — нет, их судьба приковывает к себе наше заботливое внимание и потому, что собственно только их сила могла бьГ служить неизменною опорою для независимости Италии»

С горечью, с презрением к Наполеону III и итальянским либералам рассказывает Чернышевский о героическом походе Гарибальди в Ломбардию, когда ему отказывали в элементарной помощи пушками, лошадьми и т. п.

«Итальянские либералы, вместо того, чтобы искать единственно верной опоры себе в массе своих соотечественников, предали себя во власть иноземному реакционному союзнику» 2.

И если, констатирует Чернышевский, дело объединения Италии победило, то победило оно прежде всего благодаря народному движению.

Все свои надежды на уничтожение крепостничества в России Чернышевский также возлагал на народное движение. У него временами вырывались горькие слова по поводу пассивности масс, но он никогда не терял уверенности, что в народе имеется огромный запас сил, что эти силы зреют. Он обращался к народу с призывом подготовиться и выступить, когда пробьёт час. Его уверенность в народные силы покоилась не только на знании народа, но и на теоретическом убеждении, что народ есть главное действующее лицо в истории.

Чернышевский верил в русский народ. Он знал, что нет и не может быть другой силы, которая бы вывела

страну на широкий и просторный путь строительства новой, социалистической жизни. И поэтому, когда Герцен в моменты колебаний в сторону либерализма полагал, что крестьяне могут быть освобождены сверху и что можно убедить правящие круги пойти на этот шаг, Чернышевский со всем гневом обрушился на него. В специальном письме к Герцену [56] он писал, что не к милости дворян,^ к народу нужно обращаться с призывом готовиться к революции. Он был демократом в лучшем смысле этого слова, и народ для него был всё. У него не было и тени сомнения в разуме и творческих способностях народа самостоятельно строить свою жизнь, в том, что народ должен взять свою судьбу в собственные руки.

Говоря о значении, какое придавал народу, народным массам в истории Чернышевский, важно обратить внимание на мотивы, по которым он считал народ основным действующим лицом исторического развития. Мы увидим, что его точка зрения на роль народа объясняется не только демократическими позициями, но и определённым философским взглядом на закономерность истории.

193

із м. роден таль

Дело в том, что Чернышевский считал «общественные потребности», т. е. в первую очередь потребности народа, основной движущей силой истории, притом потребности не нравственные и т. п., а материальные. Та или иная политическая форма, рассуждал он, держится лишь до тех пор, пока она удовлетворяет потребностям народа. Как только она перестаёт удовлетворять жизненным потребностям народа, — она теряет свою опору. Чернышевский превосходно понимал, что народ терпит страшные материальные лишения и что поэтому на первом плане у него должны стоять интересы материальные. Под последними же он имел в виду общественные потребности самой истории. Иначе говоря, своими воззрениями на роль народа в истории Чернышевский вносил

сильнейший материалистический элемент в историческую теорию.

Приведём только некоторые из многочисленных высказываний Чернышевского.

В статье о Кавсньяке, посвящённой анализу революции 1848 года и причин её поражения, Чернышевский, критикуя «чистых республиканцев» за то, что они «забывали» интересы масс, пишет:

«Чистые республиканцы» забывали, что политическая форма держится только тем, когда служит средством для удовлетворения общественных потребностей; они воображали, что слово «республика» само по себе чрезвычайно привлекательно для французской нации; они хлопотали о форме, не считая нужным позаботиться о том, чтобы форма принесла с собою исполнение желаний французского народа; они мечтали, что народ, не получая от формы никаких существенных выгод для себя, станет защищать форму ради самой формы. И форма упала, не поддерживаемая народом»

Далее Чернышевский показывает, что июньское восстание было вызвано тем, что «работников» (т. е. пролетариат) обманули, не оправдали их ожиданий, не выполнили обещанного.

Он всячески подчёркивает главенствующую роль рабочих в образовании республики.

«Республика была провозглашена во Франции по настоянию республиканцев и работников. Республиканцы шли впереди, но их требования не имели бы никакой силы, если бы не были поддерживаемы работниками. Но работники увлекались вовсе не теоретическими рассуждениями о качествах республиканской формы политического устройства, — они хотели существенных изменений в своём материальном быте, и когда республиканцы, достигшие власти их силою, показали вид, что хотят ограничиться изменением политической формы, работники потребовали от них, на другой же и на третий же день после победы, принятия мер к улучшению материального положения низших классов» 2.

Для Чернышевского характерно отсутствие всякой фетишизации политической формы устройства общества. Последнюю он ставил в зависимость от того, в какой мере она выражает потребности и чаяния народа*

С этой точки зрения большой интерес представляет его критика либерализма, всегда игнорирующего стремления масс. О, да, говорит он, либералы хотят «свободы». Но что это за свобода? Либералы понимают свободу «очень узким, чисто формальным образом». Для них свобода — это провозглашение разных «прав». Но для народа «права» — пустой звук, если они не подкрепляются материальными средствами. Между прочим, Чернышевский пускает свои стрелы и против тех «идеальных» революционеров, которые слишком предаются идеальной и политической стороне дела, забывая о материальных потребностях масс. Но особенно достаётся за это либералам. Чернышевский объясняет, почему народные массы в конце концов уходят от либералов.

«Само собою разумеется,— пишет он в статье «Борьба партий во Франции при Людовике XVIII и Карле X»,— что теоретическая несостоятельность либерализма чувствуется только теми, кому цроме юридического разрешения нужны ещё и материальные средства»

Либералы, как показывает опыт истории, терпят поражение по той причине, продолжает свои мысли Чернышевский, что не опираются на народ. Так, итальянские либералы в 1859 году, вместо того чтобы искать единственно верной опоры в массе своих соотечественников, предпочли опереться на иноземного реакционного союзника. Они должны, говорит иронически Чернышевский, раз навсегда решить для себя: способны или неспособны они включить в свою программу требования народной массы; если не могут, то пусть «сидят тихо и молча, потому что без возбуждения энтузиазма к движению в массе движенио не может кончиться ничем иным, кроме гибели либералов от торжествующей и мстительной реакции» 2.

Следовательно, только то общественное движение, по Чернышевскому, сильно и непреоборимо, которое, во- первых, выражает самые глубокие материальные потребности народа и, во-вторых, опирается на народ, вызывает «энтузиазм к движению в массе».

Вот основной вывод Чернышевского: «Как ни рассуждать, а сильны только те стремления, прочны только те учреждения, которые поддерживаются массою народа» [57].

Таково его замечательное решение одного из коренных вопросов науки об обществе, и это решение вытекает из материалистических тенденций в его взглядах на историю человечества.

О государстве. Вопрос о понимании Чернышевским государства и его роли в обществе редко поднимался в литературе — его обходили. Между тем Чернышевский по вполне понятным причинам не мог обойти проблему государства: его критический анализ человеческой истории давал огромный материал, характеризующий роль Тбсударства в обществе, и подсказывал новую постановку вопроса по сравнению с той, которая имелась в буржуазных теориях. Кроме того, Чернышевский, революционный демократ и борец за новый строй жизни, практически на каждом шаі^ сталкивался с вопросом о государстве. Мы находим поэтому в его сочинениях чрезвычайно меткие высказывания о государстве в его прошлом, настоящем и будущем.

Особенный интерес представляет уже упоминавшаяся нами статья Чернышевского «Экономическая деятельность и законодательство», в которой его взгляды на государство получили полное и законченное выражение. Замечательна в этой статье сама постановка вопроса о государстве. Чернышевский связывает существование государства, его возникновение и будущее его с определёнными экономическими отношениями.

Статья была написана как продолжение «Критики философских предубеждений против общинного владения». Она, следовательно, имела общефилософский характер, т. е. преследовала цель установить общие закономерности развития общества, тенденции этого развития и значение государства для прогресса общества.

^ И. Г. Чернышевский, Избранные сочинения, т. I, 1928. стр. 233.

Чернышевский подвергает всестороннему анализу принцип буржуазных экономистов о невмешательстве государства в экономическую жизнь. Он так излагает сущность этого принципа:

«Экономической деятельности отдельного лица должна быть предоставлена совершенная свобода. Общество не имеет права налагать на неё никаких стеснений. Государство не имеет права заниматься ни одним из тех предметов деятельности, которые осуществляются или могут быть осуществлены силами отдельного лица. Государство существует только для ограждения безопасности частных лиц и для отвращения стеснений, которые могли бы мешать полнейшему развитию частной деятельности. Иначе говоря, заботе государства подлежит только то, что не достигается и не может быть достигнуто деятельностью частных лиц; иначе сказать, государство есть только страж безопасности частных лиц; безусловная свобода для деятельности частного лица есть верховный принцип общества, и государство должно иметь существование и деятельность только в той мере, какая нужна для осуществления этого верховного принципа. Иначе сказать, идеал государственной деятельности есть нуль, и чем ближе может оно подойти к этому идеалу, тем лучше для общества»

Эти обычные буржуазно-либеральные взгляды на сущность государства и его роль и рассматривает Чернышевский в своей статье, причём даёт глубокую критику их и противопоставляет им своё понимание вопроса.

Чернышевский прежде всего видит относительно-историческую истинность такой концепции государства.

В борьбе буржуазии против средневековой феодальной регламентации, говорит он, когда нужно было раскрепостить силы общества и человека и дать простор развитию богатства, принцип свободы личности, частной деятельности был прогрессивным принципом, и подобная теория была оправдана. Но нельзя рассматривать условия того времени как постоянные и подходить к принципу о невмешательстве государства в экономическую жизнь как к «абсолютному принципу». Новые условия, пришедшие на смену старым, должны изменить и этот принцип. Присущая Чернышевскому в высокой мере диалектическая гибкость мысли позволяет ему не отвергать этот буржуазный принцип с порога, а обосновывать его известную оправданность в определённых исторических условиях.

При этом Чернышевский решительно отвергает буржуазную теорию о независимости государства ог экономических отношений. Он полностью развенчивает легенду о свободе личности в буржуазном обществе и «невмешательстве» государства в её деятельность.

Чернышевский глубоко и тонко доказывает зависимость государства от экономических условий. В основе его теории происхождения государства лежит сходная с ней идея Фурье, идея о том, что источник всех общественных зол заключается в противоречии между потребностями людей и имеющимися средствами удовлетворения их. Он выдвигает две причины возникновения государства: 1) несоразмерность между средствами удовлетворения потребностей людей и этими потребностями (он заявляет, что причина эта имеет чисто экономический характер) и 2) вызываемые этой несоразмерностью столкновения интересов между людьми, раздоры, противоречия. Из этих причин вытекает необходимость* в государстве, в определённых гражданских и прочих законах, без которых общество, основанное на таких противоречиях, не может существовать.

«В каждом обществе, — пишет Чернышевский, — необходимы правила для государственного устройства, для отношений между частными людьми, для ограждения тех и других правил. Таким образом возникают законы политические, гражданские и уголовные. Дух и размер этих законов могут быть, при различных состояниях общества, чрезвычайно различны; но без законов, в том или другом духе, в том или другом размере, установляемых рассудком и изменяющихся сообразно с обстоятельствами,- не может обойтись общество, пока существует несоразмерность между средствами удовлетворения человеческих потребностей и самыми потребностями» 1.

Следовательно, государство обязано своим возникновением и существованием конкретным экономическим обстоятельствам и противоречиям между людьми, вызываемым этими обстоятельствами. Чернышевский, как видно из приведённых слов, подходит к государству не как к вечной, внеисторическон категории, а как к временному явлению, вызываемому к жизни определёнными условиями. Он прекрасно понимает, что государство не будет вечно существовать и что, когда обстоятельства изменятся, исчезнет и необходимость в нём. Но об этом речь будет впереди.

Свой взгляд на происхождение государства Чернышевский устанавливает для того, чтобы показать главное: зависимость государства от экономических условий и его вмешательство в экономическую жизнь. Доказывая, что весь смысл существования государства, начиная с момента его возникновения, состоит в том, что, оно порождено экономическими причинами и выполняет функции, обусловленные этими причинами, он бьёт по теориям буржуазных экономистов и философов, отделяющим государство от экономической жизни непроходимой пропастью. Как можно говорить о невмешательстве государства в экономическую жизнь, когда оно произошло из объективной потребности такого вмешательства — вот основная его мысль.

Но Чернышевский не ограничивается изложением этого общего своего теоретического взгляда на сущность и происхождение государства. Он даёт—и это самые яркие страницы его прекрасной статьи — конкретный анализ положения дел в буржуазном обществе и фактами опровергает буржуазную теорию о невмешательстве государства в частную деятельность, доказывая иллюзорность «свободы личности», «свободы деятельности» и т. п. Блестяще и остроумно он показывает истинную подоплёку несомненных, казалось бы, фактов и приходит к неприятному для защитников принципа невмешательства выводу, а именно, что «невмешательство» на деле означает самое всестороннее вмешательство, что «свобода» в буржуазном обществе есть не что иное, как безграничный произвол общественной власти над отдельной личностью.

Чернышевский-диалектик проявляется с колоссальной силой в этой критике, в этом превращении фактов в их противоположность по сравнению с их обманчивой видимостью. Не сомнительными хитросплетениями и жонглированием дефинициями, а неумолимым и беспощадным анализом действительности он убеждает, что теория невмешательства государства в экономическую жизнь есть прикрытие того факта, что оно вмешивается в дела общества ради интересов одних и в ущерб интересам других. Искусно подготовляет Чернышевский читателя к выводу, что открытое вмешательство государства в экономическую жизнь общества в новых исторических условиях, в условиях не буржуазного государства, а государства трудящихся, будет означать действительную свободу деятельности всего общества и каждого отдельного человека.

Теория невмешательства государства в экономическую жизнь общества утверждает: «Общество не имеет права налагать на экономическую деятельность отдельного лица никаких стеснений» Хорошо, говорит Чернышевский, но тогда частное лицо ничем не стеснено и может делать всё, что угодно. Но вы, конечно, имели в виду, обращается он с иронией к защитникам «свободы», право общества налагать на личность подати и повинности или делать полицейские распоряжения для охраны порядка,

Чернышевский язвит:

«Я знаю, что вы хотели понимать вещи рассудительно и... что, говоря «никаких стеснений», вы подразумевали: «кроме стеснений, действительно нужных для ограждения порядка и для избежания других более неприятных стеснений» 2.

Что же тогда получается? Оказывается, государство «в интересах порядка» может делать с личностью, что хочет. «Вы догадываетесь, что прибавкою к словам «общество не имеет права налагать на отдельного человека никаких стеснений» вашей милой оговорки: «кроме стеснений, нужных для ограждения порядка и для избежа- ния других более неприятных стеснений», вы обратили вашу теорию свободы в теорию безграничного произвола общественной власти над отдельною личностью, предали личность связанною по рукам и по ногам в жертву не- обузданнейшего деспотизма»

Но, может быть, оговорка не нужна, продолжает иронизировать Чернышевский, и надо принять на веру прямой смысл теории о том, что государство не имеет права ничем стеснять личность? Допустим. Что же получится в этом случае?

«Итак,—«никаких стеснений». Ну, и прекрасно. Пусть гак и будет, без всяких ограничений и исключений. Я чувствую наклонность к огородничеству. Прохожу по Обводному Каналу, вижу огород, вижу заступ у одной гряды, начинаю копать, душа моя в восторге, моя деятельность полезна обществу, намерения мои чисты. Но приходит сторож, видит незнакомого человека, подозревает во мне намерение воспользоваться его огурцами, призывает будочника и будочник соглашается с ним, что я не смею заниматься работою на его огороде без его согласия. Что же мне делать? (Если меня не посадили под арест за подозрение в намерении похитить чужую собственность). Общество говорит: «ты наймись в работники у огородника». Но если огородник предлагает мне условия, стеснительные для моей свободы? Например, если он требует, чтобы я каждый день приходил работать к нему? Я этого не могу. Итак, моя деятельность стеснена» 2.

И Чернышевский делает из всего этого вывод, ярко вскрывающий классовый характер «свободы», отстаиваемой буржуазной теорией:

«Мы с вами вовсе не восстаём против собственности, — сохрани нас бог! — но пример огородника показывает нам, что принадлежность известной собственности известному одному лицу может налагать стеснительные усло- _вия на экономическую деятельность других лиц»3.

Показав таким образом, что в буржуазном обществе свобода одних в действительности предполагает несвободу других, Чернышевский далее подвергает критиче- скому анализу другой принцип рассматриваемой им теории — принцип, согласно которому государство существует только для ограждения безопасности.

Но беда этой «теории богатых людей», доказывает Чернышевский, в том и состоит, что она отнимает у личности право заниматься общественными, государственными делами и интересами и передаёт всё это государству; расширяя сферу частной деятельности человека, она полностью подавляет его как политическую личность, урезывает сферу его деятельности как гражданина и члена общества.

Чернышевский совершенно ясно раскрывает смысл теории: личность занимается частными делами, государство охраняет общественную безопасность. Эта теория, говорит он, выдаёт человека с головой государственной власти, которая под предлогом охраны общественной безопасности может делать и делает, что хочет. Ограничивая личность сферой частной деятельности, буржуазная теория государства делает человека бессильным перед неограниченной властью государства. В анализе Чернышевского факт невмешательства государства в частную жизнь и принцип ограничения его одной лишь функцией охраны общественной безопасности диалектически превращаются в свою полную противоположность- буржуазное государство на деле подавляет личность.

«Желая ограничить деятельность государства одною заботою о безопасности, она (теория. — М. Р.) между тем предаёт на полный произвол его всю частную жизнь, даёт ему полное право совершенно подавлять личность. В самом деле, чего нельзя оправдать под предлогом охранения порядка?.. Реакция всегда являлась для поддержания общественной безопасности. Деспотизм, открытый нами в теории, виден на практике в обществах Западной Европы: повсюду были найдены необходимыми террористические меры для восстановления порядка. Надобно только вспомнить о последней половине 1848 и следующих годах во Франции, Германии, Италии. Народные массы были взволнованы, и оказалось, что нечем укротить их, кроме физической силы»

Следовательно, государство имеет определённый характер и выполняет определённые задачи, и, хотя согласно рассматриваемой теории деятельность его должна равняться нулю, на самом деле оно —та опора, без которой современный порядок не мог бы держаться. «Ни одно из государств Западной Европы, — говорит Чернышевский, — не могло бы сохранить своего настоящего устройства, если бы не опиралось на вооружённую силу» Буржуазное государство при таком положении вещей есть не что иное, как «полицейский и военный надзор для усмирения и наказания».

Разоблачив сущность буржуазного государства, Чернышевский ставит вопрос о новой роли государства, о значении государства для создания нового, разумного строя общественной жизни. Здесь с полной силой проявилась глубина мысли Чернышевского: во-первых, он понял необходимость государственной власти как орудия уничтожения старых противоречий и создания общественного устройства, в котором люди смогут удовлетворять свои потребности; во-вторых, он понял, правда, по-своему, невозможность экономической деятельности в новую эпоху развитых отношений без разумной организации её со стороны государства; наконец, в-третьих, он видел временный характер государства и неизбежность его исчезновения в новых исторических условиях.

Основным фактом в современном обществе является несогласованность между потребностями и средствами их удовлетворения, говорит Чернышевский. Пока это противоречие существует, имеется необходимость в государстве. Но это противоречие не вечно. С уничтожением его отпадает основание и для существования государства.

«Тогда, конечно, возникнут для общественной жизни,— пишет Чернышевский об этом будущем времени, — совершенно новые условия и между прочим прекратится нужда в существовании законов для экономической деятельности. Труд из тяжёлой необходимости обратится в лёгкое и приятное удовлетворение физиологической по- требности, как ныне возвышается до такой степени умственная работа в людях просвещённых; как вы, читатель, перелистываете теперь книгу не по какому-нибудь принуждению, а просто потому, что это для вас занимательно и что было бы для вас скучно не посвящать чтению каждый день известное время, так некогда наши потомки будут заниматься материальным трудом. Тогда, конечно, производство ценностей точно так же обойдётся без всяких законов (государственных. — М. Р.), как теперь обходится без них прогулка, еда, игра в карты и другие способы приятного препровождения времени. Каждая пробуждённая потребность' будет удовлетворяться досыта и всё-таки останется за потреблением излишек средств удовлетворения: тогда, конечно, никто не будет спорить и ссориться за эти средства и распределение их вообще будет обходиться без всяких особенных законов, как ныне обходится без особенных законов пользование водами океана: плыви, кто хочет, — места всем достанет. Надежда на такое время—простой арифметический расчёт. Время это настанет; тут.расчёт так же верен, как то, что в прогрессии 1. 2. 4. 8. 16... явятся наконец члены, которые будут более миллионов, или какого вам угодно данного числа. Но близко ли или далеко до этих членов, близко ли или далеко это время, — вопрос другой; мы думаем, что оно ещё очень далеко, хотя, быть может, и не на тысячу лет от нас, но вероятно больше, нежели на сто или на полтораста» Ч

Мы выписали эту длинную цитату из статьи Чернышевского, потому что она ярко показывает его понимание сущности и значения государства, условий, вызывающих его к жизни и подготовляющих его ненадобность в будущем. Для нашей цели важно ещё раз подчеркнуть, что Чернышевский ставил государство в прямую зависимость от определённых экономических условий.

Но исчезновение государства — дело будущего, полагает Чернышевский. В нынешних же условиях государство необходимо. Экономическая сфера ныне ещё не такова, чтобы она могла обойтись без специальных за- конов. Наоборот, её особенности по сравнению с прошлым, когда экономические условия нуждались в освобождении от регламентации, таковы, что только вмешательство государства в экономическую жизнь способно её организовать и разрешить основную задачу общества: уничтожение противоречия между потребностями и средствами их удовлетворения.

Было бы неправильным приписать Чернышевскому марксистское понимание причин необходимости нового типа государства для построения социалистического общества. При всей глубине его подхода к вопросу о государстве он не мог объяснить истинных причин происхождения, а также сущности государства. Как мы подробнее скажем в главе о социализме Чернышевского, великий писатель понимал, что выросшие производительные силы и богатства общества требуют их разумной организации, и высказал в связи с этим много гениальных мыслей. Но он всё же «е мог вскрыть и сформулировать, почему необходимо возникновение государства нового типа и его прямое вмешательство в экономическую жизнь. Чернышевский больше говорит о неразумной трате сил при отсутствии организующей роли государства, о невозможности контроля за экономической деятельностью частных лиц со стороны общества и т. д. Только марксистская теория, единственно научно объясняющая происхождение и сущность государства, могла обосновать роль нового (пролетарского) государства в переустройстве общества.

Однако величайшим достижением теории Чернышевского было то, что он доказывал необходимость на новом этапе общественной жизни государственной организации экономической деятельности — организации для создания коммунистического общества.

Что же касается роли нового государства в отличие от роли старого государства, то Чернышевский высказывается на этот счёт совершенно ясно.

Новое государство будет отличаться от старого тем, что оно сознательно организует общество и его экономическую деятельность и направит все его усилия по определённому пути.

Направление же этого пути Чернышевский указывает совершенно точно. Это — путь организации общественной собственности, общественного производства и потребления. Естественно, что иного направления и не мог указать автор «Критики философских предубеждений против общинного владения». Продолжением этой критики и была рассматриваемая статья «Экономическая деятельность и законодательство».

Огромный интерес представляют и мысли Чернышевского о характере вмешательства нового государства в экономическую жизнь общества. Как читатель видит, Чернышевский совсем не сомневается в том, что всякое государство вмешивается в экономическую жизнь общества, в том числе и буржуазное государство, которое как будто существует для того, чтобы ограждать частных лиц от всякого стеснения их деятельности. И вот опять великий русский диалектик блестяще демонстрирует противоречивый характер общественных явлений: он доказывает, что благодаря общественной собственности сводятся к минимуму стеснения, накладываемые на личность государством; личность свободна от мелочной опеки власти, от административного и прочего произвола и т. п., при частной же собственности личность, якобы свободная от вмешательства государства в её жизнь, ограничивается на каждом шагу. Вот как он это доказывает на примере общинного владения:

«Существенное отличие общинного владения от всякого другого рода собственности со стороны юридической безопасности состоит в том, что оно основано исключительно на одном свежем материальном факте, который держится в памяти всех окружающих людей (членов общины) и не может подвергаться никакому оспариванию, между тем как собственность всякого другого рода зависит от бесчисленного множества фактов, обстоятельств и документов, чуждых публичной известности и часто неизвестных даже тому лицу, к которому они относятся. Положим, например, что известное лицо получило владение частной собственностью по наследству, и возьмём самый краткий и безопасный путь перехода: наследство от отца к сыну. Сколько и тут может возникнуть непредвиденных опасностей, сколько может обнаружиться безвестных документов, противных праву наследника! Во-первых, законен ли был брак, от которого произошёл наследник? Законность брака зависит от тысячи отношений и никогда нельзя поручиться, что все они уже разъяснены и решены в пользу наследника. Во-вторых, действительно ли произошёл он от этого брака, а не от его нарушения? Тут опять всё зависит от бесчисленного множества доказательств, из которых довольно одного, хотя бы самого пустого, чтобы надолго подорвать безопасность наследника» *.

Чернышевский приводит ещё ряд «запутанностей и затруднений», но всех их перечислить и невозможно, говорит он.

Совсем не то при общинном владении. Чем яснее, проще гражданские отношения, «тем менее предлогов для мелочного контроля» и стеснения жизни. Далее, общественная собственность воспитывает не обман и гражданские пороки в человеке, а прямодушие и хорошие качества гражданина. Личный интерес связан с общественным, и каждый член общества принимает участие в решении общих вопросов и т. д.

Следовательно, участие государства в экономической жизни общества не только не будет означать регламентации и стеснения жизни личности в прежнем смысле слова, урезывания её прав и т. п. Напротив, оно будет иметь одно назначение: вывести трудящихся людей из нужды, освободить их от полицейского произвола старого государства, дать им возможность чувствовать себя уверенно и свободно и строить жизнь, соответствующую новым потребностям.

Так Чернышевский решает вопрос о государстве. Конечно, строгий читатель найдёт в его статье немало поводов для критики идеалистических и антропологических положений, с которыми переплетены гениальные искания мысли великого революционера. Но, как и во всех остальных случаях, глубокая постановка вопроса о государстве и его роли, о его прошлом и будущем покоится у Чернышевского на материалистической тенденции его социологических воззрений, на понимании тесной связи между государством и конкретными экономическими условиями жизни общества.

Интересно отметить, что враги Чернышевского сумели увидеть в его воззрениях эту тенденцию и вели по этой линии атаку на него. Они ругали его за то, что преобладающее значение в общественной жизни он придавал экономическим условиям, и противопоставляли его взглядам свои идеалистические теории.

«Для вас, — писал один из его противников, обращаясь к Чернышевскому, — прежде всего существует известное положение политической экономии, из которого вы выводите всю систему мира, от философии до сельского хозяйства, и которому в жертву приносите личность отдельного человека, народ, общество и государство; для нас, наоборот, личность имеет капитальное значение, народ существует как данное, для которого изобретены всевозможные теории...» 1

И ещё:

«Ваш-е видимое единство направления есть не что иное, как перенесение экономического вопроса в историю, в литературу, в право, в фельетон... Такое единство не совсем трудно достаётся; оно происходит оттого, что одним началам даётся исключительное господство, а все остальные уничтожаются»2.

Эти цитаты приведены нами, разумеется, не в качестве ещё одного доказательства. Мнение врагов Чернышевского о его взглядах — не доказательство, тем более что они приписали ему вздорную мысль об отрицании всякой роли неэкономических сторон общественной жизни. Но всё же эти цитаты любопытны: в бессильной ярости против деятельности передовой исторической личности враги её способны иногда высказать частичку истины.

* *

*

Мы изложили основные взгляды Чернышевского на общество. Теперь, в заключение, можем снова вернуться к общей оценке этих взглядов. Нам кажется, что анализ того, как Чернышевский подходил к основным проблемам общественной жизни, к вопросам о единстве истории человеческого общества, о прогрессивном развитии общества, о классах и классовой борьбе, о народе и его роли в истории, о государстве, даёт полное основание заключить, что великий русский мыслитель сделал серьёзнейший шаг от традиционного в домар- ксовской философии идеалистического понимания в сторону материалистической теории общественного развития. Он, конечно, не преодолел окончательно и, повторяем, в условиях тогдашней России не мог преодолеть идеалистический подход к истории. Отсюда сложный, противоречивый характер его философии истории. Но во многом, что он говорит об обществе и законах его развития, чувствуется глубокая неудовлетворённость господствующим идеалистическим объяснением общественной жизни, стремление уйти от него. Как ни противоречивы его взгляды, в них видна основная, решающая тенденция — материалистическая. Только этим можно объяснить, что, освещая коренные вопросы общественной жизни, Чернышевский сумел многие из них поставить по-новому, а в ряде случаев довольно близко подойти к историческому материализму.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ СОЦИАЛИСТ И ДЕМОКРАТ

С ФИЛОСОФСКО-ИСТОРИЧЕСКИМИ воззрениями Чернышевского тесно связаны его идея социалистического переустройства общества, его политические теории.

Ленин называет Чернышевского величайшим представителем утопического социализма, великим русским социалистом. В отличие от многих западноевропейских и русских представителей утопического социализма Чернышевский далёк от взгляда, будто социализм ссть изобретение сильного, недостававшего до сих пор человечеству ума. У Чернышевского социализм как новая форма общества вытекает логически и закономерно из всего предшествующего развития истории. В его социализме также ничего общего нет с теориями, которые имели место на русской почве, теориями о том, что социализм — особенность национального характера, а не результат всемирно- исторического развития.

Чернышевский говорит о социализме как о знамении времени, как о живой, новой эпохе, которая в силу объективной необходимости должна наступить и наступит не в одной какой-нибудь стране, а во всех странах. Социализм, с его точки зрения, есть историческая необходимость, обусловленная всем развитием человечества, и никакая сила неспособна задержать развитие истории

в этом направлении. Его вывод о неизбежности социализма — результат глубокого анализа современной ступени общественного устройства, анализа экономического, политического, исторического. В развитии своих социалистических идей Чернышевский исходил из критики капитализма и буржуазных теорий политической экономии. Он сумел трезво увидеть и оценить как отрицательные, так и некоторые положительные стороны капиталистического развития и всех сопутствующих ему явлений. Слабость и ограниченность его социализма, утопический в целом характер его социалистических взглядов объясняются тем, что в силу объективных обстоятельств он не сумел развить некоторые свои гениальные предвидения и понять действительный процесс рождения социализма.

Критикуя - существующее положение вещей, Чернышевский понимал, что оно не может остаться неизменным. В классовой борьбе между сторонниками господствующего общественного устройства и его противниками, в июньской битве 1848 года он увидел симптомы назревающих перемен, признаки глубокого кризиса. Он видел также, что многочисленные социалистические учения, появившиеся в первой половине XIX века, и попытки осуществить социалистические идеалы указывают на наличие реальной, исторически необходимой тенденции эпохи.

В статье «Капитал и труд» он писал: «Открытая ненависть между простолюдинами и средним сословием (т. е. буржуазией. — М. Р.) во Франции произвела в экономической теории коммунизм»

Как относился Чернышевский к западноевропейскому утопическому социализму? В каком отношении стоит его собственная социалистическая теория к теориям других утопистов? Сделал ли он шаг вперёд по сравнению с ними, или его взгляды являются простым воспроизведением их учений?

211

14*

Эти вопросы необходимо выяснить для того, чтобы понять место Чернышевского в истории социалистических

учений. Это тем более необходимо, что в литературе о Чернышевском имеются неверные или упрощённые оценки его действительных воззрений.

В своей книге о Чернышевском Г. В. Плеханов, справедливо возражая против исследователей, считавших русского мыслителя чуть ли не представителем научного социализма, сделал, однако, неправильный вывод о том, что Чернышевский почти ничем не отличается от западноевропейских утопистов — Сен-Симона, Фурье и других.

Плеханов не мог игнорировать ясные критические высказывания самого Чернышевского о социал-утопистах, но полагал, что эта критика направлена лишь против внешней фантастической формы их взглядов. В основном же, в главном, в содержании их учений Плеханов не видел ничего такого, что отделяло бы позиции Чернышевского от их позиций.

«Чернышевский считал отжившими только те формы, в которые облекали свои мысли социалисты-утописты. Содержание же этих мыслей не вызывает возражений с его стороны»

Далее Плеханов пытается доказать, что в самом подходе к проблеме социализма, в основных пунктах своей социалистической системы Чернышевский ничем не отличается от западноевропейских утопистов первой трети XIX века. Как и они, Чернышевский подходит к вопросу о социализме, указывает Плеханов, идеалистически, абстрактно, вне времени и пространства: «Чернышевский, подобно всем прочим социалистам-утопистам, рассматривал вопрос общественного переустройства в полусвете абстракции, независимо от условий времени и места» 2.

Чернышевского не интересует, утверждает Плеханов, насколько осуществление социализма обеспечено объективным ходом общественного развития: «Егб интерес ограничивается рассмотрением того, насколько хорош этот идеал сам по себе, насколько он удовлетворителен с точки зрения понятия (данной группы интеллигенции) об общественной пользе, справедливости и т. д.»3

Плеханов доказывает далее, что подобно Сен-Симону и Фурье Чернышевский ставил осуществление социалистического идеала в зависимость от убеждения «власть имеющих» в выгодности перехода к новому строю жизни; считая интеллигенцию основной движущей силой истории и понимая, что она не имеет власти, Чернышевский якобы думал, что интеллигенция должна повлиять на господствующий класс с целью привлечения его на свою сторону. Плеханов так и пишет, что на взгляд Чернышевского интеллигенция добьётся своей цели, «если ей удастся повлиять на людей, власть имеющих. Поэтому Чернышевский и старается показать этим людям, какие большие выгоды извлечёт Россия из сохранения поземельной общины»

Наконец, Плеханов считает, что подобно первым социалистам-утопистам Чернышевский был равнодушен к вопросу о том, в каких политических условиях произойдёт переход к социализму, что он не придавал значения политике или, во всяком случае, в теории не придавал ей значения.

«Социалисты-утописты в самом деле были, за немногими исключениями, совсем, или почти совсем, равнодушны к политике, и им в самом деле было «почти всё равно», при каких политических условиях начнётся введение нового общественного строя. Понятно поэтому, что Чернышевский, который сам стоял на точке зрения утопического социализма, мог, нисколько не изменяя своим передовым стремлениям, отодвигать вопросы политического строя на самый задний план...» [58]

Такова концепция Плеханова. Плеханов считает необходимым оговориться, что в отождествлении позиций Чернышевского с позициями западных социалистов-уто- пистов он не видит ничего зазорного, ибо последние сами были великими людьми, и присоединение к ним Чернышевского нисколько не умаляет его роли.

Нет сомнения, конечно, что в этом нет ничего зазорного. Но разве в этом дело? Дело в чрезвычайной абстрактности самой постановки вопроса Плехановым. Он прав в том, что социализм Чернышевского был утопиче- скым, но на одном этом основании нельзя ставить знак равенства между Чернышевским и западноевропейскими утопистами. Плеханов не делает даже попытки выяснить, в каких конкретных исторических условиях строил свой социалистический идеал Чернышевский и чем отличались эти условия от условий начала и первой трети XIX века, когда выступали Сен-Симон и Фурье. Плеханов не учитывает, что Чернышевский был уже свидетелем ожесточённой классовой борьбы «городских работников» против буржуазии, движения чартистов, что он видел предательство буржуазных классов в революции, их ненависть к свободе народных масс и сам возглавлял революционную борьбу против самодержавного, помещичьего государства, клеймил трусость и примиренчество либералов и т. д. Неоднократные высказывания Чернышевского со всей неопровержимостью свидетельствуют о том, что он прекрасно понимал фантастичность пути и средств осуществления социализма, предлагавшихся западными утопистами. Что же, неужели всё это никак не отразилось в социалистической теории Чернышевского? Неужели он прошёл равнодушно мимо уроков, преподанных бурной революционной эпохой 40-х годов, а также по- еледующим историческим периодом?

Своей постановкой вопроса, абстрактностью и отвлечённостью своего анализа, в силу того, что сам он в данном случае грешит игнорированием «условий времени и места», Плеханов принижает взгляды Чернышевского Он настолько односторонне исходит из идеалистического взгляда Чернышевского на историю, что в интересах своей абстрактной концепции перечёркивает революционный демократизм идеолога крестьянской революции, боевой политический дух и пафос его борьбы.

Ленин в своих заметках на полях книги Плеханова о Чернышевском отметил эту порочность плехановского метода анализа. Подчеркнув то место, где Плеханов упрекает Чернышевского в абстрактности, надисторнчности, Ленин замечает:

«Таков же недостаток книги Плеханова о Чернышевском» И далее:

«Из-за теоретического различия идеалистического и материалистического взгляда на историю Плеханов просмотрел практически-политическое и классовое различие либерала и демократа»

Если подойти к социализму Чернышевского не с абстрактной точки зрения и придерживаться марксистского правила исследования, учитывая, как и насколько глубоко в сочинениях foro или иного мыслителя отразились конкретные исторические условия развития общества, — то мы, несомненно, придём к выводу, что Чернышевский, хотя и оставался утопическим социалистом, всё же сделал серьёзный шаг вперёд по сравнению со своими предшественниками и наиболее близко по сравнению с ними подошёл к научному социализму.

Чернышевский подвергал утопических социалистов критике не только за форму, но и за содержание их взглядов. Он видел и рациональное ядро в их системах— идею замены существующего строя новым, социалистическим строем. Но Чернышевского не удовлетворяла ни одна из утопических систем. Он понимал историческую закономерность возникновения подобных систем, но относился к ним, как к первому, ещё фантастическому, проявлению объективных требований исторического развития общества.

В статье «Июльская монархия», в разделе «Процесс Менильмонтанского семейства», он писал:

«Первые проявления новых общественных стремлений всегда имеют характер энтузиазма, мечтательности, так что более походят на поэзию, чем на серьёзную науку. Таков был и характер сен-симонизма» [59].

Чернышевский очень метко и верно объясняет корни возникновения социалистических теорий в XIX веке. Он видит их в противоречиях буржуазного общества. Например, о Сен-Симоне он пишет:

«Повсюду вокруг себя он видел ожесточённую борьбу: борьбу производителей между собою за сбыт товара, борьбу работников между собою за получение работы, борьбу фабриканта с работником за размер платы, борьбу бедняка против машины, отнимающей у него прежнюю работу и прежний кусок хлеба; эта война называется конкуренциею и нас уверяют, что она приносит больше пользы, чем вреда; очень может быть; но страдания ею приносимые неизмеримо велики, потому что она губит всех слабейших в каждом звании, в каждом промысле. У кого больше капитала, тот богатеет, а все другие разоряются; из самой Свободы возникает монополия миллионеров, порабощающих себе всё; земли обременены долгами; ремесленники, сами бывшие хозяевами, заменяются наёмными рабочими; дух спекуляции влечёт общество к отчаянному риску, кончающемуся коммерческими кризисами; выгода каждого противоположна выгоде других людей и каждый род занятий враждебен другому. Рынки завалены товарами, не находящими сбыта, фабрики запираются и рабочие остаются без хлеба. Все открытия науки обращаются в средства порабощения и оно усиливается самим прогрессом: пролетарий делается просто рукояткою машины и беспрестанно бывает принуждён жить милостынею; в шестьдесят лет он остаётся без всяких средств к жизни; его дочь продаёт себя от голода, его сын с семи лет дышит заражённым воздухом фабрик. Таково было материальное положение общества, представлявшееся Сен- Симону»

Чернышевский, таким образом, понимал, что социалистические теории утопистов возникли не случайно, что таково стремление века и что они выражают назревшие потребности времени. Он принимает в их теориях только это стремление, только идею социализма. Но он не может согласиться с их взглядами на пути, ведущие к переустройству жизни, и также во многом с конкретной картиной будущего общества, рисовавшейся их воображению.

Говоря о сен-симонистах, он заявляет:

«Энтузиасты прогресса ошибаются в одном: в том, что цель их будет достигнута их путём; но они правы, не сомневаясь в том, что она будет достигнута» [60].

Он высмеивает их представления об учреждении всеобщей ассоциации, основанной «на любви». «Человечество действительно идёт к заменению вражды, принимающей в промышленных делах форму конкуренции, товариществом, союзом. Мо совершенно напрасно ожидать, что основанием этого союза может служить любовь»

Основной недостаток их взглядов он видит в том, что они не выделяли экономической основы социализма и не с этой, решающей, главной стороны подходили к проблеме будущего устройства общества. А социализм с точки зрения Чернышевского есть прежде всего задача экономической перемены жизни людей.

«У сен-симонистов, — пишет он, — эта экономическая задача ещё расплывалась в неопределённой экзальтированной жажде пересоздать вообще всю жизнь человека» 2, т. е. они ещё брали человеческую жизнь в целом, не умея выделить основную, главную её сторону — экономическую.

«В сен-симонизме элемент, собственно называющийся социализмом, был ещё под владычеством стремлений, принадлежащих не экономической жизни, а так называемой жизни сердца» 3.

То же у Фурье и фурьеристов. Хотя они и занимались экономическими исследованиями, но корнем всего их учения была, как выражается Чернышевский, их «психологическая теория».

«Мы хотим сказать, — писал Чернышевский, — что фурьеризм ещё имеет характер слишком энциклопедический или философский...» 4

Чернышевский указывает на различие исторической обстановки в начале XIX столетия и в его время — различие, обусловившее дальнейшее развитие взглядов на социализм. И в данной связи он снова подчёркивает экономическую сторону проблемы социализма:

«Фурье совдал свою систему лет 50 тому назад; его школа окончательно установилась лет 20 тому назад. А общий ход исторических явлений состоит в том, что основные мотивы движения выступают всё ярче и ярче на первый плен по мере его развития и затемняют собою те, хотя и сродные с ним, но не прямо принадлежащие к нему элементы, из которых оно ещё не выделялось в первое время. Сущность социализма относится собственно к экономической жизни»

Чернышевский, далее, в отличие от старых утопистов понимал, что только простому народу выгоден социализм, и, конечно, у него не было вопреки мнению Плеханова и тени мысли о том, что «власть имеющие» могут ввести' социализм, если их убедить в его необходимости. Коренным условием, делающим возможным переход к социализму, он считал наступление такого времени, когда «простой народ» приобретёт в обществе «господство».

В том же отрывке из «Дополнений к Миллю», откуда мы цитировали вышеприведённые высказывания, Чернышевский ставит вопрос, из которого ясно видно, как он представлял себе путь к социализму. «Сколько же времени, — пишет он, — понадобится, чтобы приобрёл господство в исторической жизни простой народ, которому одному и выгодно и нужно устройство, называющееся социалистическим?» [61]

Чернышевский понимал необходимость политической борьбы за социализм, и только собственными меньшевистскими позициями Плеханова (он писал свою последнюю книгу о Чернышевском в 1910 году) можно объяснить допущенное им искажение облика великого революционера. Недаром Ленин тщательно сличил эту работу Плеханова о Чернышевском со старыми плехановскими работами 90-х годов, вскрыв её явную тенденцию притупить революционно-политическое остриё выступлений вождя революционной партии 60-х годов! [62].

Чернышевский резко критикует сен-снмонистов за боязнь массовой политической борьбы, за отрыв от масс, за сектантство. В то время, указывает он в своём сочинении «Июльская монархия», когда 6 июня 1832 года республиканцы подняли в Париже восстание и на улицах гремели пушки, сен-симонисты под руководством Анфантена в его доме в Менильмонтанском предместье ломали комедию «вступления в новую жизнь»1 и т. п.

«Безмятежно приступая к своей внутренней организации среди грома пушек, истреблявших малочисленные отряды инсургентов, сен-симсгнисты как будто показывали, что нет им никакого дела до старых радикальных партий, идущих к преобразованию общества путём, который сен-симонисты считали ошибочным, и даже не понимающих, какие реформы нужны для общества...»

В другом месте, в «Дополнениях к Миллю», Чернышевский совершенно ясно заявляет, что только политическая борьба мас(gt; только революционные сражения против существующего порядка являются условием, обеспечивающим коренное изменение существующего положения вещей. При этом он говорил о борьбе и революционных сражениях пролетариата.

Вот его замечательные слова, не оставляющие никаких сомнений насчёт его истинных взглядов на этот вопрос:

«По одному большому сражению в. начинающейся вековой борьбе за социализм было уже дано в обеих передовых странах Западной Европы. Во Франции Это была июньская битва на улицах Парижа; в Англии колоссальная апрельская процессия хартистов по лондонским улицам. Обе битвы были даны в 1848 г. Обе были проиграны. Но на нашем веку ещё будут новые битвы, — с каким успехом, мы увидим. А «Впрочем с каким бы успехом ни были даны они, мы должны вперёд знать, что проигрыш только возвращает дело к положению, из которого должны возникать новые битвы, а выигрыш, — не только первый, который и сам когда-то ещё будет, — но и второй, и третий, и может быть десятый ещё не даст окончательного торжества, потому что интересы, охраняющие нынешнюю экономическую организацию, страшно сильны. Разве одним ударом или двумя ударами была разрушена Римская империя?» [63]

Сколько хотите отворачивайтесь от последствий исторического развития, говорит Чернышевский, а всё-таки хода истории не остановить[64].

Можно, пожалуй, возразить, что Плеханов не знал этих высказываний Чернышевского, впервые опубликованных лишь в наше время. Но едва ли это может служить оправданием, так как точка зрения Чернышевского совершенно ясно выражена во многих его сочинениях. В частности в статье «Июльская монархия» Чернышевский подвергает резкой критике теорию Сен-Симона, полагавшего, что для введения социализма нужна религия, что только через нравственное совершенствование люди могут установить между собой отношения сотрудничества и товарищества:

«Он думал, будто бы католичеству принадлежала власть над развитыми умами и будто бы можно восстановить над ними владычество авторитета; он думал, что этим восстановлением внесётся в общество гармония понятий, что из гармонии понятий возникнет гармония стремлений и действий, которая приведёт людей к благоденствию» [65].

И далее Чернышевский показывает, как одна за другой проваливались попытки Сен-Симона получить содействие в своих реформаторских планах у учёных, промышленников и т. д., т. е. у «власть имеющих». Именно эта статья заканчивается упрёком и насмешкой над сенсимонистами, равнодушно взиравшими на вооружённую борьбу республиканцев.

В последних строках статьи Чернышевский даёт общую оценку утопического социализма и заявляет: до сих пор идея социализма была выражена неудовлетворительно; «...а когда станет рассудительно заботиться о своём благосостоянии тот класс, с которым хотели играть кукольную комедию сен-симонисты, тогда вероятно будет лучше ему жить на свете, чем теперь»

Как видим, действительное отношение его к утопическому социализму первой трети XIX века мало напоминает то, что приписывает Чернышевскому Плеханов.

Чернышевский сознательно ставит перед собой задачу придать социализму научную форму, совлечь с него фантастический покров, в который облекли его ранние социалисты, теоретически определить социализм как неудержимо© стремление века. В ряде существенных пунктов ему удаётся отойти от утопического социализма и изобразить действительно объективную картину развития общества к социализму, осветить некоторые объективные тенденции капитализма, создающие экономические предпосылки для возникновения социализма. Но в своём движении от утопизма к научному социализму Чернышевскому не удалось дойти до конца, и b его теоретическом обосновании социализма нашли место некоторые идеи, которые он со всей справедливостью опровергал у своих предшественников. И в данном случае мы видим печать своеобразных исторических условий, отразившихся во всём мировоззрении Чернышевского. Обобщение происходившей борьбы, первых схваток пролетариата с буржуазией в Западной Европе и теоретический анализ капитализма позволили Чернышевскому далеко отойти от многих идей утопического социализма первой половины XIX века. Но он был деятелем того времени, той ступени общественного развития в стране, когда социализм неизбежно должен был иметь ограниченный характер крестьянского социализма, т. е. утопический характер.

Конкретный анализ его социалистических взглядов лучше всего поможет установить их истинный характер.

Мы уже приводили слова Чернышевского о том, что социализм утопических социалистов — это «жизнь сердца», а не «экономическая жизнь». Свою теорию социализма Чернышевский пытается обосновать прежде всего экономически. Известна высокая оценка Чернышевского как экономиста, данная Марксом. Маркс считал его единственным оригинальным экономистом того времени и ставил его выше всех тогдашних буржуазных экономистов. Ленин также считал Чернышевского «замечательно глубоким критиком капитализма».

Чернышевский прежде всего наносит сильный удар по вульгарной политической экономии за её приверженность к существующим порядкам, за замазывание глубочайших противоречий капиталистического общества. Он обвиняет вульгарных экономистов в сознательном, намеренном искажении действительности ради корыстных целей определённого класса, класса капиталистов. Между современными вульгарными экономистами и Смитом и Ри- кардо существует, говорит Чернышевский, глубокое отличие: последними руководило стремление найти истину, тогда как вульгарными экономистами руководит животный страх перед коммунизмом. Смит и Рикардо не видели и не могли ещё видеть всех противоречий капитализма, поэтому у них и была ошибочная тенденция доказывать непреложность и вечность современных им форм экономического быта.

Всякие Сэи, Бастиа, Кэри и другие видят и не могут не видеть этих противоречий, но они их сознательно прячут под вульгарным пустословием.

«Адам Смит и Рикардо, когда писали свои произведения, вовсе не думали о коммунистических теориях, которые во время Смита не существовали, а во время Рикардо казались невинною шуткою, не обращавшею на себя ничьего серьёзного внимания. Нынешний французский экономист, которому каждая блуза, встречаемая на улице, представляется символом коммунизма, грозящего разрушением французскому обществу... не может ни одной буквы написать, не думая о коммунизме»

Эти замечательные слова напоминают высказывание Маркса о том, что современных буржуазных экономистов больше всего интересует, насколько их теории сообразуются с полицейской точкой зрения.

Чернышевскнй не щадит вульгарных экономистов, он презирает их, как людей, продающих свою совесть и честь науки, он называет их «шарлатанами, порющими дичь», «мёртвыми схоластиками», «тупыми мономанами», «ветхой дрянью» и т. п.

Критика вульгарной политической экономии у Чернышевского имеет характер критики основ капитализма. Современные буржуазные экономисты, говорит Чернышевский, утверждают, что нынешняя общественная форма соответствует интересам личности, что она означает свободу личности. В статье «Экономическая деятельность и законодательство» он не оставляет камня на камне от такой мистификации капиталистической действительности. Для нас, говорит он, выше человеческой личности нет ничего на земном шаре. Но разве интересы человеческой личности хоть сколько-нибудь обеспечены при капиталистических порядках?

Современные экономисты превозносят свободу труда, право каждого трудиться, где и как он хочет, но это право, возражает Чернышевский, при господстве частной собственности означает полное бесправие бедняков и пролетариев. Экономисты — Тюрго и другие—допускают «право искать работы, а не право иметь её — различие существенное, до сих пор ещё не вполне понятое» «...человек, зависимый в материальных средствах существования, не может быть независимым человеком на деле, хотя бы по букве закона и провозглашалась его независимость» 2. И Чернышевский делает вывод о сущности буржуазного права: «Таким образом право, понимаемое экономистами в абстрактном смысле, было не более как призраком, способным только держать народ в мучении вечно обманываемой надежды» 3.

Чернышевскому не стоило большого труда опровергнуть апологетическую басню экономистов о гармонии, господствующей в производстве и торговле современного буржуазного общества, о «великой стихийной силе», с какой осуществляется необходимое для общества обращение капиталов, и т. п. Он вскрывает анархическую природу капитализма, указывает на колоссальную растрату материальных средств и человеческой энергии, на закон соперничества, который несовместим с гармоничным ведением хозяйства, на то, что избыток богатства имеет своей оборотной стороной катастрофическую нищету миллионов людей. Основной корень всех бедствий народа при капитализме он видит в том, что результат труда не принадлежит тем, кто трудится, что общество делится на тех, кто имеет собственность, и тех, кто не имеет её. На примере Франции он .даёт характеристику положения трудящихся классов при господстве капиталистических порядков.

«Если бы земледелец во Франции пользовался сам плодами своих трудов, он жил бы безбедно, — а он тер- лит нужду. Ещё безотраднее положение фабричных и заводских работников, которым ещё легче было бы иметь изобилие во всём, нужном для жизни. Но весь труд во французском обществе производится под гнётом своекорыстных эксплуататоров, которые могут быть прекрасными людьми, но которые, как всякий человек, заботятся о собственных, а не о чужих выгодах, думают об увеличении своих доходов, а не об улучшении участи зависимого от них рабочего населения. Точно таков же порядок экономических отношений и во всей остальной Западной Европе»

Само собой разумеется, что, говоря это, Чернышевский имел в виду Россию в первую очередь.

Свою экономическую теорию социализма Чернышевский изложил в статье «Капитал и труд» и в работах о политической экономии Милля.

Эта теория может быть сведена к трём основным пунктам:

1. Как и все социалисты-утописты, Чернышевский исходит из учения о трудовой стоимости. Он делает типичную для всех утопических социалистов ошибку, отождествляя понятия «труд» и «рабочая сила». Порочность капиталистических порядков он усматривает в том, что работник не получает сполна «стоимости своего труда». Поэтому общественное уотройство должно быть таким,

чтобы весь труд принадлежал работнику. Весь продукт обязан своим возникновением труду, говорит Чернышевский, стало быть, весь он должен принадлежать тому, чьим трудом создан.

Отсюда и основная идея Чернышевского: в понятие труда должно входить право работника на продукт своего труда, т. е. должно быть «полное соединение качеств собственника и работника в одном и том же лице»[66]. Такова, говорит Чернышевский, «основная идея учения о производстве». Он часто повторяет эту свою идею, она является центральной во всех его рассуждениях. В утопической форме он ставит действительно кардинальный вопрос социализма — об отношении людей к средствам производства.

2. Основой учения о распределении должна быть идея удовлетворения людей в первую очередь предметами насущной необходимости. При капитализме невозможно осуществить эту идею, так как в нём господствуют анархия, расточительность и т. д. Правильная, т. е. социалистическая, идея распределения считает производительным лишь такой труд, который удовлетворяет коренные потребности народа. Предметы роскоши імогут производиться лишь тогда, когда удовлетворены насущные потребности. Распределение должно быть равномерным и охватывать всё население.

«Основною идеею учения о распределении ценностей, — пишет Чернышевский, — мы находим стремление к достижению, если можно так выразиться, такого порядка, при котором частное число (количество ценностей, принадлежащих лицу) определялось бы посредством арифметического действия, где делителем ставилась бы цифра населения, а делимым цифра ценностей» а.

225

IS М. Розенталь

3. Способом экономического устройства, в котором рациональные социалистические идеи могут найти своё воплощение, должны быть товарищества работников, коллективное владение средствами труда, коллективное производство и коллективное пользование средствами потребления.

Таковы в самом общем виде рамки, в которых мысль Чернышевского пытается экономически обосновать социалистическую теорию. Но не здесь он достигает свойственной ему глубины в постановке и решении вопроса. В каждом из трёх перечисленных пунктов его теории легко увидеть ещё печать идеалистического, гипотетического подхода к действительно существенным вопросам капитализма и социализма, элементы этического социализма; проблемы им решаются с точки зрения того, что есть и что по здравому смыслу должно было бы быть.

Маркс был совершенно прав, заметив на полях книги Чернышевского, что последний не понял сущности капиталистического способа производства. Чернышевский возвышается над толпой буржуазных экономистов своим ясным пониманием непримиримости интересов капиталистов и рабочих. Он приходит к выводу, что улучшить положение рабочих можно лишь при условии уничтожения наёмного труда: «величина рабочей платы может быть удовлетворительна лишь тогда, когда в действительности не будет наёмного труда, то-есть не будет и рабочей платы...» 1

Именно на понимании непримиримости противоречий интересов капиталистов и «работников» и обосновано его положение о необходимости коренного уничтожения старого порядка. Но само обоснование этого положения» метод анализа капиталистической формы производства, конкретные мысли, высказываемые им при этом о стоимости, распределении прибыли и т. д., имеют очень отвлечённый характер. Здесь его гипотетический метод находит широкое применение.

Ход мыслей Чернышевского такова Он зло и беспощадно ругает новейших буржуазных экономистов за то, что они видят в капитализме естественный порядок вещей, превозносят силу стихийных законов, регулирующих обмен, распределение, вносящих «стройный порядок» в общественную жизнь, и т. п.

- Чернышевский ставит современным ему экономистам роковой для них вопрос: это всё хорошо, говорит он, с

» Н. Г. Чернышевский, Избранные произведения, т. II, полутом I, стр. 599.

точки зрения капиталистов, а с точки зрения работников? Каково им при этом порядке вещей? Для вас, обращается он к апологетам буржуазных порядков, рабочий — лишь средство, необходимое для производства, он вас интересует лишь с этой точки зрения, а затем вы его забываете. Для меня же он — главное. С точки зрения интересов рабочих капиталистический порядок не выдерживает никакой критики. Нужен другой порядок. И Чернышевский начинает конструировать по своему гипотетическому методу «разумное» общество.

В основе этого конструирования лежит неверное понимание стоимости, цены и стоимости, действительного механизма капиталистического производства и обмена. Соглашаясь в общем со взглядом Милля, по которому стоимость создаётся рыночным механизмом, обменом, а не производством, Чернышевский вместе с тем делает оговорку: это верно лишь по отношению к такому обществу, где труд — товар, где господствует обмен и где производитель — не хозяин. Но такое общество есть искажение естественного порядка и должно быть устранено.

Чернышевский выдвигает понятие внутренней стоимости, или, как он выражается, «внутренней ценности», в отличие от «меновой ценности». Меновая ценность товаров— это ценность, определяемая спросом и предложением на рынке, а не действительным их содержанием, это — покупательная способность вещи; «меновая ценность... вещей имеет такую величину, при которой снабжение и запрос равны друг другу». Под «внутренней ценностью» Чернышевский понимает «коренное понятие о количестве труда», затраченного на производство товара, и в ней выражается действительная потребность людей общества в продукте; «внутренняя ценность, — заявляет он, — измеряется потребностями человека».

В нашу задачу не входит подробная оценка этих понятий Чернышевского, как и вообще конкретный разбор его теории политической экономии. Нас эта теория интересует лишь постольку, поскольку она даёт возможность понять экономические основы его социалистической концепции. Ясно, что определения стоимости, даваемые Чернышевским, его рассуждения о внутренней и меновой ценности не выдерживают критики с точки зрения марксистской политической экономии. Для нас лишь важно понять, с какой целью он ввёл эти понятия.

Чернышевский считает, что в капиталистическом обществе, где царствует анархия производства и обмен, где работник — не хозяин производства, а труд равен товару, — в этом обществе меновая ценность отрывается от внутренней, искажает её — и всё ставится на голову." Каждый производит, что ему угодно и сколько угодно, нет непосредственного и прямого отношения между людьми, всё совершается через длинную и запутанную цепь обмена. В результате страдают трудящиеся.

Иначе говоря, мысль Чернышевского заключается в том, что рыночная конкуренция, или, как он говорит, соперничество, затемняет суть дела, искажает внутреннюю ценность; каждая вещь, независимо от потребности в ней, становится меновой ценностью, и от этого выигрывают капиталисты. Расчёт по цене, а не по стоимости, говорит он, выгоден классам, пользующимся чужим трудом. Им поэтому удобно это затемнение сущности дела.

В «разумном» обществе меновая ценность должна полностью совпадать с внутренней. А это возможно тогда, когда над работником не будет стоять капиталист, когда труд (Чернышевский говорит «труд», а не рабочая сила) перестанет быть товаром и в основе производства и распределения будет лежать «расчёт». При таком порядке вещь, в которой нет потребности, не будет меновой ценностью. Истинная ценность вещи будет измеряться количеством труда и потребностью в ней.

Чернышевский разделяет всё производство на три основные области: предметы необходимости, предметы комфорта и предметы роскоши — и с точки зрения своей теории стоимости выводит следующий закон: «Пока нет достаточного количества предметов необходимости, не должны иметь никакой ценности предметы комфорта; когда нет достаточного количества предметов комфорта, не должны иметь никакой ценности предметы роскоши»

Прибегая к помощи своих любимих математических выкладок и гипотетического метода, Чернышевский так формулирует идеал организованного и разумного общества:

«Если же труд не считать продажным товаром [каким он и не должен быть], то меновая ценность совпадает с внутреннею, и понятия запроса, снабжения, стоимости производства получают точнейший характер, возводясь прямо к основным элементам экономической деятельности, к потребностям человека. Размер снабжения тут определяется количеством производительных сил; размер запроса — интенсивностью надобности производителя в продукте; стоимость производства определяется прямо количеством труда»

Таков ход мыслей Чернышевского. Ясно, что, не поняв коренной сущности капиталистического способа производства, он не мог дать научного обоснования социализма. Его ошибочное толкование таких категорий политической экономии капитализма, как стоимость, цена, прибыль, непонимание прибавочной стоимости (хотя в его высказываниях можно найти приближение к пониманию этой категории) и т. д. наложили сильный отпечаток утопизма на его взгляды о путях перехода капитализма к социализму. Эти пути он ищет, сопоставляя капитализм с некоей идеальной, гипотетической формой общества, а не в развитии самого капиталистического способа производства, подготовляющего материальные условия для нового строя и создающего в лице рабочего класса силу, осуществляющую переход к социализму. Он говорит о недостатках «принципа соперничества», недостатках капитализма: «Его недостатки — недостатки не по сравнению с патриархальными формами расчёта, а с теми формами, каких требует разум» [67].

В силу всего этого Чернышевский не сумел понять, что только капитализм создаёт предпосылки для более высокого, социалистического строя и что только пролетариат есть тот класс, который может осуществить назревшую историческую потребность развития общества. Это и имел в виду Ленин, указавший, что Чернышевский «не видел и не мог в 60-х годах прошлого века видеть, что только развитие капитализма и пролетариата способно создать материальны© условия и общественную силу для осуществления социализма»

Однако в экономической теории Чернышевского проявились не только слабые стороны его метода и антропологического материализма — в ней нашли выражение его диалектика, материалистическая тенденция в понимании истории, позволившие ему увидеть некоторые черты внутренней логики развития капитализма, создающего объективные условия для неизбежного перехода к социализму.

В его экономической теории со всей силой сказалось понимание того, что никакими частичными изменениями и реформами нельзя уничтожить противоречий капитализма. Только при коренном уничтожении порядка, при котором труд, т. е.'рабочая сила, — товар, и рабочие — не хозяева производительных сил, и возможно преодоление глубочайших противоречий капитализма. В основу нового общественного устройства должна быть положена организация производства и распределения со следующей точки зрения: «по какой пропорции должны быть распределены производительные силы по разным занятиям для наилучшего удовлетворения надобностей человека».

Эта глубокая и ценная сторона экономических взглядов Чернышевского поднимала его намного выше старых утопистов-социалистов, мечтавших о примирении противоречий капитализма, о том, что сильные мира сего осуществят их идеальные планы и т. д. Эта сторона его экономических убеждений питала его революционные взгляды на переустройство общества, формировала определённое воззрение на государство и помогла ему сделать значительный шаг їв сторону научного социализма.

Во многих своих работах Чернышевский повторяет мысль, что для капиталистической промышленности и земледелия характерна высокая степень концентрации производства, рост техники и что крупные размеры производства и высокий технический уровень всё более и более становятся несовместимыми с частной собственностью, с системой наёмного труда. 'Мы уже приводили в предыдущей главе некоторые его высказывания.

Вот ещё некоторые положения, подтверждающие, что Чернышевский подходил к формулированию решающего противоречия капиталистического способа производства и из этого противоречия выводил неизбежность социализма.

И земледелие и фабричная промышленность, говорит Чернышевский, находятся под властью безграничной конкуренции; «чем обширнее размеры производства, тем дешевле стоимость произведений, потому большие капиталисты подавляют мелких, которые мало по малу уступают им место, переходя в разряд их наёмных людей»

Говоря о капиталистическом землевладении, Чернышевский делает следующий ВЫВОД:

«Таков закон самобытного действия экономических принципов, управляющих движением частной поземельной собственности. Быстрота и интенсивность их стремления к её сосредоточению так велики, что смены немногих поколений достаточно было бы для соединения почти всей поземельной собственности целой страны в руках нескольких сот человек, если б эти законы действовали беспрепятственно» 2.

Какие же следствия вытекают из этого экономического закона? В фабричном производстве концентрация и крупные размеры производства не могут совмещаться с существующей системой труда и требуют других общественных форм — перехода фабрик в руки самих работников, ликвидации системы наёмного труда.

Правда, Чернышевский не мог до конца понять сущность этого решающего противоречия капитализма, но важно то, что он берёт действительно основной вопрос и пытается его По-своему решить.

Чернышевский так освещает этот вопрос в своих прибавлениях к Миллю (гл. IX): развитая техника требует вольного человека, т. е. наёмного рабочего, но «когда производство совершенствуется до того, что требует ведения в широком размере, для него становятся недостаточным одно то условие, чтобы работник был свободен. В небольшой мастерской, в маленьком хозяйстве хозяин может наблюдать за исполнением дела; тут нет большой разницы между работою хозяина и наёмника, потому что наёмник работает на глазах у хозяина, который может уследить за всякой мелочью. Но чем обширнее становится размер хозяйства, тем меньше возможности одному хозяину усмотреть за постоянно возрастающим числом работников, за подробностями дела, принимающего громадную величину. Тут наёмный труд даром тратит половину времени, даром пропадает половина силы, даваемой машинами. Вместо наёмного труда, выгодою дела требуется тут уже другая форма труда, более заботливая, более добросовестная к делу. Тут нужно, чтобы каждый работник имел побуждение к добросовестному труду не в постороннем надзоре, который уже не может уследить за ним, а в собственном своём расчёте; тут уже нужно, чтобы вознаграждение за труд заключалось в самом продукте труда, а не в какой-нибудь плате, потому что никакая плата не будет тут достаточно вознаграждать за добросовестный труд, а различать добросовестный труд от недобросовестного становится всё менее и менее возможным кому бы то ни было, кроме самого трудящегося»

Чернышевский видит одну сторону дела: при наёмном труде рабочий не имеет никакого стимула добросовестно трудиться, а это ведёт к растрате сил людей, к расточению техники. Он чувствует всю остроту проблемы, заключающейся в том, что при огромном росте развития производства нужна не частная собственность, а коллективное владение хозяйством и плановая организация его. Правда, он не говорит о главном — об общественном характере производства и антагонизме его с частнокапиталистическими формами присвоения, о кризисах как следствии этого противоречия и т. д. Он только ощупью, сбиваясь с пути, подходит к этой проблеме. Пусть в не- совершенной ещё форме, но он всё-таки ставит вопрос об экономических основах социализма и справедливо усматривает эти основы в крупном производстве, создаваемом самим развитием капитализма.

Из факта концентрации сельского хозяйства и роста техники в земледелии он выводит то же заключение —о неизбежности перехода к социализму. На примере Франции и Англии он рисует яркую картину распределения собственности в земледелии: на одном полюсе возникают и развиваются крупные хозяйства, имеющие возможность обрабатывать землю новейшими, чрезвычайно прогрессивными способами, а на другом полюсе происходит такой процесс раздробления земель, что становится всё более и более трудной задачей применять не только машину, но даже соху. «Раздробление земель, — указывает Чернышевский, — уже таково, что большая половина поземельных владельцев не может даже действовать сохою на своём участке и содержать лошадь для земледельческих работ. А техника предлагает бросить соху; орошать и осушать поля; иметь улучшенные породы скота и производить над землёю усиленные удобрения; жать и молотить машинами, наконец, даже пахать паровым плугом — всё это доступно только хозяйству огромного размера, располагающему значительными капиталами»

Следовательно, и в земледелии Чернышевский вскрывает то же противоречие, которое свойственно новым формам хозяйства, противоречие между ростом техники и частной собственностью. И он делает вывод: мелкие землевладельцы «или должны отказаться от возделывания своих участков, или соединиться в общество для обработки земель» 2.

Вот ещё одно место из его высказываний: «Много раз положительно и подробно говорили мы о том, что при быстром развитии механических и других средств для обработки и улучшения земли, при быстром развитии других промышленностей и торговли, при улучшении средств сообщения и т. д., нашему земледелию предстоит вступить в новую эпоху, когда потребуются от него улучшенные способы производства, в которых оно ещё не нуждается теперь или довольно мало нуждается; к тому времени относили мы осуществление многих наших понятий, исполнение которых вовсе не требуется настоящим; также положительно говорили мы о том, что все эти улучшения, относимые нами к будущему, будут происходить постепенно, сообразно развитию потребности в них»

Таким образом, Чернышевский понимал, что будущее социалистическое общество органически связано с происходящим техническим прогрессом современного общества и что будущее придёт в силу «развития потребностей» в нём. Это понимание составляет гениальную крупицу истины в попытках Чернышевского подойти к научному социализму. Чрезвычайно важно, что, на его взгляд, этот объективный процесс лежит в основе той политической борьбы за социализм, которая уже началась. А он ясно представляет себе, что началась «вековая борьба за социализм», в которой объективные потребности, хотят этого философы или не хотят, должны будут победить.

'К проблеме русского социализма Чернышевский подходил не со стороны своеобразия особой роли России в истории и т. п., а рассматривал и решал эту проблему в тесной связи с общим вопросом о социализме, с закономерностями всего мирового развития. В этом огромное преимущество Чернышевского перед таким крупнейшим представителем русского социализма, как Герцен. Последний выдвигал русскую общину как единственный островок в мире, дающий ещё возможность спасти человечество. Корни социализма в России он усматривал в особой к нему наклонности русского крестьянина. Правда, Чернышевский тоже обращает свои взоры на русскую общину и питает надежды использовать её для перехода к социализму, но для Чернышевского вопрос о русском социализме есть лишь часть вопроса об обшей мировой закономерности развития, а русская община — лишь сохранившееся на русской почве благоприятное условие, облегчающее переход к новым формам жизни.

«Мы совершенно ошиблись бы, — пишет он, — если бы вздумали считать наклонность к обшинн^діу уравни- тельному владению в наших поселянах какой-ниОудь таинственною чертою исключительном национальной организации славянского вообще, или в частности великорусского племени. Дело просто в том, что сохранение уравнительного права на общинный участок чрезвычайно выгодно для общего благосостояния крестьян»

Чернышевский говорит о страданиях пролетариев, но не делает скептических выводов. Наоборот, перед ним совершенно ясная оптимистическая перспектива. «Мы ни мало не сомневаемся в том, — писал он, — что эти страдания будут исцелены, что эта болезнь «не к смерти, а к здоровью» [68].

Если в общине Чернышевский видит спасительное средство, то не потому, что она для него какое-то изолированное и особое явление в мире, а потому, что эта сохранившаяся форма первобытного коллективного владения даёт, по его мнению, сравнительно лёгкую возможность осуществить задачу, к которой трудными п мучительными путями идёт весь мир. «Порядок дел, к которому столь трудным и долгим путём стремится теперь Запад, ещё существует у нас в могущественном народном обычае нашего сельского быта... Пример Запада не должен быть потерян для нас» [69].

В статье «От какого наследства мы отказываемся» Ленин ясно указал, что нельзя смешивать взгляд на общину, какой был у «наследства» (т. е. у Чернышевского и его сподвижников), со взглядом народников.

Ленин писал:

«Всякое учение о самобытности России находится в полном несоответствии с духом 60-х годов и их традицией. Еще более не соответствует этой традиции народническая идеализация, подкрашивание деревни. Эта фальшивая идеализация, желавшая во что бы то ни стало видеть їв нашей деревне нечто особенное, вовсе непохожее на строй всякой другой деревни во всякой другой стране в период докапиталистических отношений, — находится в самом вопиющем противоречии с традициями трезвого и реалистического наследства»

Кроме того, нужно иметь в виду, что Чернышевский нисколько не заблуждался насчёт судеб русской общины. Он прекрасно понимал, что рано или поздно Россия встанет «а путь капиталистического развития и община подвергнется тому же разложению, какое она претерпела в других странах.

«Мы живём в эпоху значительных экономических преобразований», — писал он по этому поводу. «Того нельзя скрывать от себя, что Россия, доселе мало участвовавшая в экономическом движении, быстро вовлекается в него, и наш быт, доселе остававшийся почти чуждым влиянию тех экономических законов, которые обнаруживают своё могущество только при усилении экономической и торговой деятельности, начинает быстро подчиняться их силе. Скоро и мы, может быть, вовлечёмся в сферу полного действия закона конкуренции» 2.

Хотя Чернышевский иначе, чем Герцен, подходил к общине и ставил вопрос о русском социализме в связи с общими закономерностями исторического развития, вся его теория перехода к социализму через общину была утопической, а его борьба за освобождение крестьян имела не социалистическое, а буржуазно-демократическое содержание.

Но эта ограниченность и утопичность социализма Чернышевского — не вина его; причина лежит в тех противоречивых условиях, обобщение которых составляет суть его теории, в той исторической потребности, которая стояла тогда в развитии России на первом плане.

Ленин неоднократно указывал, что в России 60-х годов освободительное движение находилось ещё на том этапе, когда социализм и демократия (демократия крестьянского типа) ещё слиты, ещё не отделились друг от друга.

В такие исторические периоды социализм не может ещё выступить в своём чистом виде, потому что рабочего класса нет и на очереди дня стоят задачи не социалистического, а буржуазно-демократического преоб- разования. Социалистические теории в таких условиях неизбежно имеют сильную примесь буржуазного демократизма.

Эту особенность социализма 60-х годов Ленин отметил в своей статье «Крестьянская реформа», написанной в 1911 году. В течение полувека, прошедшего после «реформы», пишет Ленин, росли «силы демократии и социализма— сначала смешанных воедино в утопической идеологии и в интеллигентской борьбе народовольцев и революционных народников»

Но по мере роста рабочего класса и самостоятельных его действий, демократия и социализм начали отделяться друг от друга; социализм нашёл свою естественную опору в революционном классе — пролетариате, демократия — в крестьянстве. Ленин отмечает, что эти две силы, неизбежно слитые раньше воедино, стали с 90-х годов прошлого века всё яснее и определённее расходиться «по мере перехода от революционной борьбы террористов и одиночек-пропагандистов к борьбе самих революционных классов»2. Образовалась рабочая партия социал-демократов, на знамени которой уже были начертаны принципы научного социализма.

«Тенденции демократическая и социалистическая отделились от либеральной и размежевались друг от друга. Пролетариат организовался и выступал отдельно от крестьянства, сплотившись вокруг своей рабочей с.-д. партии» 3.

Слова об отделении пролетариата от крестьянства нужно понимать в том смысле, что образовалась самостоятельная пролетарская партия, действующая под знаменем научного социализма. Такое отделение создало предпосылки для объединения рабочего класса с крестьянством под руководством пролетариата в целях общей борьбы против помещиков и капиталистов.

Эти положения Ленина, дающие замечательно ясную концепцию общественного развития в России и его основных тенденций, помогают понять и неизбежную ограниченность социализма Чернышевского. Он—деятель

' В. И. Ленин, Сочинения, т. XV, стр. 144.

» Там же, стр. 144—145.

8 Там же, стр. 145.

той эпохи, когда социализм и демократия были ещё нераздельны. Отсюда и утопический характер его социалистических взглядов.

Изучение западноевропейских социальных отношений дало Чернышевскому возможность увидеть общую закономерность, общее направление исторического развития и понять -некоторые общие экономические принципы, управляющие этим развитием. Он сравнивал — и не мог не сравнивать — социальные отношения, развивающиеся на капиталистической почве, с социальными отношениями в основной области русской экономики — в земледелии. Изучение порядков Запада не имело для русского мыслителя самодовлеющего абстрактно-научного, интереса. Всю свою жизнь Чернышевский — великий патриот своего народа — посвятил родине, которую он хотел видеть воспрянувшей из её тяжёлого состояния к новой, счастливой жизни. Поэтому и его мысль постоянно переносилась от опыта западноевропейских стран к русскому опыту и наоборот.

Он видел, что на Западе тяжёлым и противоречивым путём, губительным для трудящегося населения, идёт дело к уничтожению «трёхчленного» распределения продуктов (капитал, земля, труд), к сосредоточению результатов труда в одних руках — тех, кто трудится. И мысль Чернышевского ставит вместо этого положения другое, кажущееся на фоне разорения и пролетаризации масс на Западе идеалом, ибо всё историческое развитие ведёт к совпадению труда с собственностью, к полному соединению «качеств собственника и работника в одном и том же лице». Таким идеалом в смысле сочетания труда и собственности Чернышевский считал положение поселянина-собственника. Иначе говоря, Чернышевский брал тот материал, который давала ему сама русская действительность. Он сам пишет об этом: «Фантазия—способность очень слабая, она не в силах отдаляться от действительности. Она не в силах создать для своих картин ни одного элемента, кроме даваемых ей действительностью. В действительности по вопросу о пользовании продуктом труда высший элемент, знакомый нашему воображению, — положение поселянина-собственника. Все теории коренных улучшений человеческого быта построены на этом понятии. Со временем, конечно, будет представлять действительность данные для идеалов, более совершенных; но теперь никто не в силах отчётливым образом описать для других или хотя бы представить самому себе иное общественное устройство, которое имело бы своим основанием идеал более высокий» А суть этого идеала в простой истине: организация такого быта, в котором «каждый человек мог бы работать действительно в свою пользу»

Говоря так, сам Чернышевский не сознавал, как глубоко эти слова характеризуют его собственные усилия и тот уровень в развитии социалистических учений, достигнуть которого ему было дано историей.

Так мысль Чернышевского пришла к общине. Чернышевский видел, что «самобытное действие экономических принципов» ведёт современное общество к восстановлению на новой основе коллективных форм жизни. Такую форму он нашёл в русской действительности — в пережитках уравнительного общинного пользования землёй. Поэтому в его социалистической теории община занимает важнейшее место, точно так же, как в романе «Что делать?» социалистические артели, организуемые героиней романа Верой Павловной, есть, собственно, прикрашенная копия с обычных трудовых артелей, каких на Руси было немало.

Чернышевский не понимал, что положение поселя- нина-собственника, выдвигаемое им в качестве идеала, рождает тот самый капитализм и ту самую «язву проле- тариатства», которые он отрицал. Он не смог понять социальную природу крестьянства, понять и то, что только капитализм создаёт объективные предпосылки для социализма, а с ними итог класс, который в силу своей социальной сущности способен совершить исторический переворот.

И он, конечно, не мог ещё дойти до мысли, что именно пролетариат его родной страны станет силой, • которая сломает без остатка крепостнические отношения и осуществит все его социалистические чаяния.

Таким образом, социализм Чернышевского, в силу объективных обстоятельств, не смог выйти за пределы утопической системы.

Стремление создать научную форму социализма, характерное для теории Чернышевского и связанное с рядом действительно плодотворных и гениальных мыслей, осталось лишь величественным памятником могучей силы его ума. Никому, даже сверхгениальному мыслителю, не дано перешагнуть границы'своей исторической эпохи. Великий представитель русской общественной мысли XIX века также не избежал этой участи, и поэтому утопический характер его социализма не умаляет значения Чернышевского как мыслителя. То, что он сделал, высоко поднимает его славу, и не только его славу, но и славу народа, давшего такого мыслителя.

Выдвигая крестьянскую общину как сохранившуюся форму уравнительного землевладения, Чернышевский далёк был от того, чтобы отождествлять её с социализмом. Социализм или коммунизм в его представлении рисуется как высшая по своему развитию форма общества, где труд «из тяжёлой необходимости обратится в лёгкое и приятное удовлетворение физиологической потребности» Вообще, у Чернышевского не было ясного представления об устройстве будущего общества. Мы находим у него ряд высказываний, имеющих огромный интерес, но всё же многое в них остаётся неясным.

Прежде всего, Чернышевский трезво говорит о социализме как о сравнительно далёкой перспективе. Его представления ничего общего не имеют с приписываемыми ему некоторыми его исследователями взглядами, что крестьянская община есть уже социализм и что переход от неё к социалистическому устройству лёгок и прост. Он понимает социализм как огромный скачок в развитии общества, резко изменяющий существующее положение. В «Дополнениях к Миллю» он пишет:

«Но мы не думаем, чтобы и самый социализм скоро приобрёл господство в экономической жизни. Мы видим в истории, что очень долгого времени требовало порядочное осуществление перемен, совершенно ничтожных

перед этою. Посмотрите, например, сколько десятков лет тянулась в Англии и тянется теперь в других странах борьба между протекционизмом и свободною торговлею. А что такое эта перемена перед изменением, какое соединено с социализмом? — не больше как поправка одной очевидной опечатки перед полною переработкою всей книги, устаревшей по своему содержанию»

Переход к социализму Чернышевский рассматривает как отдалённую перспективу главным образом потому, что связывает его с необходимостью внедрения в жизнь и быт высокой техники. В своём романе «Что делать?» он так описывает жизнь людей в будущем обществе:

«Почти всё делают за них машины, — и жнут, и вяжут снопы, и отвозят их, — люди почти только ходят, ездят, управляют машинами» 2.

Он нисколько не идеализирует первобытный, примитивный коллективизм. Он знает, что без развития промышленности нельзя поднять производительность труда, а без высокой производительности социализм — только красивая мечта.

«С одной стороны, — пишет он, — труд будет становиться всё производительнее и производительнее, с другой стороны, всё меньшая и меньшая доля его будет тратиться на производство предметов бесполезных. Вследствие дружного действия обоих этих изменений, люди придут когда-нибудь к уравновешению средств удовлетворения со своими потребностями» 3.

• Главное для него — то, что при социализме труд перестаёт быть подневольным, производители сами становятся хозяевами своих производительных сил и труд достигает такого уровня, когда он делается физиологической потребностью. Исчезает старое, уродующее людей разделение труда. И в будущем разделение труда сохранится. Но чем выше уровень производства, тем легче работнику освоить самые разнообразные формы деятельности. Развитый принцип разделения труда, гово-

1 Н. Г. Чернышевский, Избранные сочинения, т. II, полутом II, стр. 546. Подчёркнуто мной. — М. Р.

1 Н. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XI, 1939, стр. 278.

241

16 М. Розенталь

1 И. Г. Чернышевский, Сочинения, т. IV, стр. 449.

рит Чернышевский, «должен выводить человека из монотонности одного занятия в живую смену разнообразных занятий»

Трудность и отдалённость перспективы перехода к высшему устройству общества, к социализму, Чернышевский связывает не только с необходимостью высокоразвитой машинной техники, но и с тем, что люди не легко переходят к новому, что в сознании людей упорно сохраняется старый взгляд на вещи.

В «Дополнениях к Миллю» мы находим интересные соображения по этому поводу. Чернышевский отличает социализм от коммунизма, считая коммунизм более высокой формой новой общественной организации.

Он пишет: «Нравы, обычаи, понятия, нужные для коммунистического быта, чрезвычайно далеки от понятий, обычаев, нравов нынешних людей, и при первых же попытках устроить свою жизнь по своим коммунистическим тенденциям люди находят, что эти тенденции, быстро увлёкшие их, нимало для них не пригодны» г.

В дальнейшем своём изложении этого вопроса Чернышевский прибегает к излюбленной им параболической форме. Смысл параболы заключается в том, что социализм, как ступень развития будущего общества, непосредственно следующая за старым общественным строем, более понятен и доступен людям, воспитанным условиями жизни старого общества. Если социализм требует существенного изменения понятий людей, то тем более высокие требования предъявляет коммунистическое общество. Жизнь в условиях социализма подготовляет людей к восприятию этих высоких принципов коммунистического строя.

Иначе говоря, Чернышевский понимал, что социализм и коммунизм являются не только революцией в экономическом устройстве общества, но и грандиозным переворотом в умах, в сознании людей, в их нравах и обычаях.

Эта сторона его социалистических воззрений представляет для нас особый интерес в связи с той борьбой за

1 Н. Г. Чернышевский. Сочинения, т. VII, стр. 185. * //. Г. Чернышевский. Избранные сочинения, т. II, полутом II, стр. 546.

коммунистическое воспитание масс, против пережитков капитализма в сознании людей, которую зедёт советское общество. Взгляды Чернышевского свидетельствуют о трезвости и реалистичности его подхода к проблемам будущего общества, тогда как старые утописты, например, полагали, что социалистические реформаторы могут просто убедить людей стать социалистами.

В тех же «Дополнениях к 'Миллю» Чернышевский пишет: «Коммунизм, по справедливому замечанию Милля, берёт за основание общественного устройства идеал более высокий, чем каковы принципы социализма. По этому самому эпоха коммунистических форм жизни вероятно принадлежит будущему ещё гораздо более отдалённому, чем те, быть может также очень далёкие времена, когда сделается возможным полное осуществление социализма»

В чём же конкретно состоит это отличие с точки зрения форм общественного устройства, основных принципов, господствующих при социализме и при коммунизме? Судя по соответствующим отрывкам, приводимым им из Милля, а также по некоторым его собственным высказываниям, основное различие между этими двумя формами будущего устройства — социализмом и коммунизмом — Чернышевский видел в том, что при социализме обобществлены лишь орудия производства и земля; люди получают соответственно своим способностям; при коммунистическом устройстве обобществлено и распределение, продукты разделяются по потребностям.

Вот какие высказывания Милля по этому поводу приводит Чернышевский: по коммунистической теории «не только орудия производства, земля и капитал составляют общую собственность ассоциации, но продукт разделяется между членами и труд назначается для них с соблюдением всевозможного равенства... Системы, говорящие, что вознаграждение должно быть соразмерно труду, уже различны от строгой теории коммунизма»2;

«под социализмом понимаются и такие системы, которые не требуют коммунизма, не требуют совершенного отменения частной собственности, а требуют только, чтобы земля и орудия производства были собственностью не отдельных лиц, а товариществ, или ассоциаций, или правительства» Луи Блан «предлагает равенство распределения только как переход к принципу ешё высшей справедливости, требующему, чтобы каждый работал по своим способностям, а получал по своим потребностям» 2.

К представителям коммунистической теории Милль относит Оуэна, к сторонникам социализма — Сен-Симона и Фурье.

Чернышевский считает, что будущее общество будет прогрессировать от низших ступеней к высшим, более совершенным, а именно: от общинного владения землёй к общинному совместному производству и затем к общинному потреблению, к обобществлению быта.

Это движение определяет, таким образом, восходящую линию развития общественных отношений. Само по себе общинное владение для Чернышевского не имеет самодовлеющего значения. Общинное владение, заявляет он, имеет то значение, что даёт возможность в будущем .подняться на следующую ступень, перейти к коллективному производству; «...не можем сказать, чтобы это соображение не оказывало сильного влияния на нашу приверженность к общинному владению»[70].

По поводу примера совместной обработки земли уральскими казаками Чернышевский замечает:

«Если уральцы доживут в нынешнем своём устройстве до того времени, когда введены будут в хлебопашество машины, подобные по силе своего действия ткацким машинам... то... будут тогда очень рады, что сохранилось у них устройство, допускающее употребление таких машин, требующих хозяйства в огромных размерах, на сотнях десятин... Успехи механики и технологии несомненно доказывают, что такое время прийдёт»

Хотя Чернышевский понимал, что будущее устройство не может сразу победить, он вместе с тем имел смутное понятие о том, какие принципы распределения могут и будут господствовать на той или иной ступени развития коммунизма и почему именно такие, а не иные принципы. Выше мы привели его высказывания, дающие основание полагать, что великий русский социалист понимал необходимость такой стадии нового устройства, когда распределение не будет ещё обобществлено и люди будут получать соответственно своему труду. Но вот в статье о сен-симонистах он резко обрушивается на их принцип, согласно которому каждый получает по своим способностям, а «каждая способность по своим делам». К критике этого принципа он подходит с отвлечённой, надисториче- ской точки зрения разумного и необходимого удовлетворения человеческих потребностей.

Доказывая «неудовлетворительность» формулы «каждому по его делам», он пишет о сен-симонистах:

«Право человека пользоваться житейскими удобствами они основывали только на его способностях, забывая, что человек имеет уже известные права просто как человек, независимо от того, умён он или глуп; — на обширности результатов его деятельности, забывая о том, что у человека с крепкими и с слабыми мускулами желудок одинаково требует пищи. «Каждому по его способности»: если—так, Ньютон должен получить сотни миллионов, — на что ему они? ему довольно простого благосостояния; для него и для других людей было бы не выгодно, если бы его обратить в Ротшильда, да он и не сумел бы справиться с ротшильдовскими делами; но учитель арифметики в приходской школе, человек бедных дарований, едва сам выучившийся тройному правилу, должен быть нищим, потому что он человек очень ограниченного ума. А что же будет с большинством людей всякого сословия, в которых не обнаруживается способности ни к чему кроме механического исполнения рутины, у которых совершенно нет никаких умственных прав? Но мало того, что каждому даётся по его способности,— сама способность измеряется делами: что же тогда будет с людьми поражёнными параличем, или другими хроническими болезнями, или увечными? — они не имеют никакого права на самое сохранение жизни»

Принципу сен симонистов Чернышевский противопоставляет свой принцип.

«Если общество располагает такими средствами, что за достаточный удовлетворением всех законных потребностей каждого человека остаётся у него излишек, пусть оно распределяет этот излишек на каком ему 'угодно основании: раздаёт ли его по способностям, или по результатам деятельности, или, может быть, по другим расчётам, более выгодным для общественного благосостояния; но прежде всего каждый человек имеет право на удовлетворение своих человеческих потребностей; общество только потому и существует, что предполагается надобность его для обеспечения каждому из его членов полнейшего удовлетворения человеческих нужд» 2.

Из этиэ? выписок мбг видим, что Чернышевский идеалом считает такое устройство общества, при котором люди будут получать по потребностям. Он верно критикует недостаточность принципа распределения по способностям. Но критикует он его, повторяем, с отвлечённой точки зрения более справедливого принципа, не видя, что на известной ступени будущего общественного устройства сами экономические условия необходимо выдвигают принцип распределения по способностям как господствующий принцип распределения. Вот этого понимания связи между принципом распределения и определённым историческим уровнем производительных сил общества мы не видим у Чернышевского. Впрочем, это и естественно: иначе Чернышевский был бы марксистом, представителем научного, а нс утопического социализма. Только с точки зрения научного социализма и исторического материализма можно правильно решить этот вопрос.

Чернышевский неправильно с нашей точки зрения —

с точки зрения научного социализма — трактует и принцип распределения по потребностям. Он понимает такое распределение как удовлетворение насущных потребностей человека, дающее людям полную возможность не знать никакой нужды. Уровень материальной жизни при таком положении абсолютно несравним с прежним уровнем жизни. Картины будущего общества, данные в романе «.Что делать?», свидетельствуют о том, как высоко оценивал Чернышевский материальные и духовные возможности коммунистического строя.

Вместе с тем Чернышевский полагал, что принцип распределения по потребностям дополняется и принципом «расчёта», т. е. дополнительным распределением благ «по способностям». Это видно из последней выписки, приведённой нами. Это видно также из его романа «Что делать?», где изображается уже вполне сложившееся и сформировавшееся общество будущего: «...кому угодно, тот имеет лучше, какой угодно (стол, обед. —М. Р.), но тогда особый расчёт; а кто не требует себе особенного против того, что делается для всех, с тем нет никакого расчёта. И всё так: то, что могут по средствам своей компании все, за то нет расчётов; за каждую особую вещь или прихоть — расчёт»

Ясно, что в своих взглядах на'коммунизм Чернышез- ский не мог ещё вполне отрешиться от порядков, существующих в старом мире. С точки зрения научного, марксистского, социализма при коммунизме не будет никакого «расчёта» в смысле распределения по способностям и какой-то дополнительной оплаты. 'Каждый будет работать в меру своих способностей и получать по потребностям. Не может быть никакого «расчёта», ибо будет изобилие предметов потребления и каждый станет получать в меру своих потребностей. Коренной основой такого порядка вещей явится высочайший уровень произ-' водительных сил общества.

Большой интерес представляет вопрос о том, как Чернышевский представлял себе форму организации хозяйства и сотрудничества людей в будущем обществе.

К сожалению, мы не находим у него ясных высказываний на этот счёт. В своей отатье «Капитал и труд» он подробно излагает свой план организации товариществ производителей — товариществ, очень напоминающих ассоциации западноевропейских социалистов-утопистов. Это промышленно-земледельческие товарищества. Каждая ассоциация состоит из 1 500—2 ООО человек обоего пола. Участие в товариществе исключительно добровольное.

Каждое товарищество снимает у государства здание, пригодное для своих целей. Квартиры устроены со всеми удобствами. При здании находятся школа, зала для театра, концертов и вечеров, библиотека, больница.

Высшим органом товарищества является административный Совет, «без согласия которого не делается в* товариществе ничего важного»Вырабатывается устав, совершенствующийся из года в год, по мере накопления опыта; «товарищество существует для возможно оольшего удобства и благосостояния своих членов», «сущность его состоит в устройстве, по которому каждый работник был бы свободным человеком и трудился в свою пользу, а не в пользу какого-нибудь хозяина» 2.

Члены товарищества получают определённую плату. За покрытием всех общественных расходов товарищества остающаяся сумма распределяется среди его членов.

Таков у Чернышевского план организации товариществ. Ясно, что этот план и его реализация есть лишь первый шаг в осуществлении нового устройства общества. В высокоразвитом коммунистическом обществе, как мы уже указали, обобществляется, по Чернышевскому, не только производство, но и потребление, весь быт людей.

Неясно, каково на взгляд Чернышевскою взаимоотношение между коммунистическими ассоциациями людей: организованы ли они в единую, охватывающую все ассоциации страны и даже -мира организацию с еди- ным планом, с единым учётом производительных сил » потребностей, или они существуют самостоятельно.

Нет никаких оснований полагать, что Чернышевский — как это ему приписывают некоторые его исследователи — представлял себе общественную организацию будущего так, как представляет его научный социализм, или почти так, как научный социализм, а именно,, что общество будет организовано в интернациональном масштабе, с единым планом, учётом и т. д. Скорее всего, если судить по его собственным высказываниям, он в этом вопросе разделял точку зрения западноевропейского утопического социализма (Фурье и Оуэна), считая, что будущее принадлежит организованным на коммунистический лад ассоциациям и товариществам.

Несомненно, как мы это подробно изложили в последней части предыдущей главы, одно: Чернышевский твёрдо придерживался того убеждения, что до тех пор» пока имеется несоответствие между уровнем производства и потребностями людей, должно существовать государство, притом государство, управляемое самим народом и имеющее своей задачей осуществление нового общественного устройства жизни людей. Это государство исчезнет тогда, когда выполнит свою задачу. Чернышевский не питал, повторяем, никаких иллюзий насчёт того, что изменение общественного устройства хоть сколько-нибудь возможно при сохранении старого государства, угнетающего трудящихся.

Яркие картины труда и быта в будущем обществе Чернышевский рисует в романе «Что делать?», в знаменитых снах Веры Павловны. Люди живут яркой, полнокровной, счастливой жизнью. Их жизнь с точки зрения нынешних времён — сказка. Но в этой сказочной обстановке нет ничего невозможного, утопического, выдуманного. Чернышевский говорит о будущем, исходя из возможностей настоящего. В далёком будущем, с его точки зрения, нет для людей ничего невозможного: целые пустыни они смогут превратить в пахотную землю, на горах и скалах будут возделываться богатейшие сады. Люди построят невиданные по красоте и удобству дворцы; обстановка в дйорцах будет сделана из лёгкого и красивого материала — алюминия.

Основа жизни — труд, утерявший все тяжёлые и гибельные для человека свойства труда в старом обществе. Люди разумно отдыхают и веселятся. Богатая и разносторонняя духовная жизнь человека дополняет его трудовую деятельность. Люди свободны: «где нет свободы, там нет счастья», — говорит сказочная Царица, показывающая Вере Павловне картины будущей жизни.

Она говорит о будущем:

«Оно светло, оно прекрасно. Говори же всем: вот что в будущем, будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его....» 1

Чернышевский мечтал о «новой России», которая станет на путь строительства такой жизни, и твёрдо верил, что это сбудется. Каких-нибудь тридцать — сорок лет отделяют мечту Чернышевского от того времени, когда русские рабочие и крестьяне начали борьбу за строительство социализма. Провидение великого русского социалиста сбылось, но сбылось оно иными путями.

Борясь за освобождение русских крестьян от крепостнического ига, Чернышевский думал, что действительное освобождение крестьян расчистит почву для социализма. Однако борьба русских революционеров во главе с Чернышевским имела объективно другой характер— это была борьба за революционное свержение крепостнических порядков и расчистку почвы для развития капитализма. Великий русский революционер полагал, что Россия сможет миновать «средние», промежуточные моменты в своём развитии, т. е. не стать на капиталистический путь. Теоретически Чернышевский был совершенно прав, считая, что каждой стране не обязательно проходить все «логические ступени» развития, пройденные другими странами, что особо благоприятные условия могут сократить исторический путь данной страны. Но как раз этих благоприятных условий -не было в XIX веке, и, чем успешнее развивалась бы борьба за революционное освобождение крестьян, тем быстрее происходил бы процесс превращения России в капиталистическую страну. Социализм Чернышевского был нераздельно связан с крестьянским демократизмом.

Социалистические воззрения русского мыслителя не имели в тех условиях непосредственного практического значения; они лишь раскрывали широкую перспективу развития общества, давали идеал будущего.

Непосредственное же и острое практическое значение имели его революционно-демократические взгляды, его последовательная и непримиримая борьба за свержение крепостнического строя, за освобождение крестьян и революционный путь развития России. Чернышевский знал, что главный враг России — крепостничество, иарское самодержавие, и в своих произведениях он последовательно проводил идею крестьянской революции. Он доказывал, что земля должна принадлежать крестьянам и что помещики не имеют права на эту землю.

Есть один путь освобождения — путь вооружённой борьбы, восстания, учил Чернышевский. Он призывал крестьян готовиться к этому моменту, накапливать силы, ждать сигнала.

Борьба Чернышевского в период реформы и после неё имела чёткое направление — это была борьба за переход политической власти к народу. Чернышевский лучше, чем кто-либо, знал, что до тех пор, пока политическая власть находится в руках самодержавия, «е может быть и речи о свободе народа. Он понимал, что государство — могущественное орудие в руках господствующего класса, и не возлагал никаких надежд на государственный аппарат, находящийся в распоряжении крепостников.

В государственной власти Чернышевский усматривал политическую силу, без которой немыслимо обойтись в борьбе за новый строй жизни. Ещё в юношеских дневниках своих он однажды заметил: «Если бы мне теперь власть в руки, тотчас провозгласил бы освобождение крестьян...» 1 Ясно, что Чернышевский имел в виду не всякое государство, а демократическое государство, выступающее в качестве выразителя народных интересов.

Эта великая революционно-демократическая линия в последующей истории русского освободительного движения всё больше и больше развивалась и углублялась. Освободительное движение, связанное в 60-х годах с именем Чернышевского, в 1905 году вспыхнуло с новой силой, а © феврале 1917 года полностью победило. Не либеральная, не трусливо примиренческая, а боевая, революционно-демократическая линия победила под руководством рабочего класса в народном движении России. Среди причин, обусловивших победу именно этой, а не другой линии, мы справедливо должны отвести почётное место деятельности Чернышевского.

«Вышло так, — писал Ленин, — что представители сознательно враждебной либерализму демократической тенденции в реформе 1861 года, казавшиеся тогда (и долгое время спустя) беспочвенными одиночками, оказались на деле неизмеримо более «почвенными», — оказались тогда, когда созрели противоречия, бывшие в 1861 году в состоянии почти зародышевом. Участники реформы 1861 года, смотревшие на нее с реформистской точки зрения, оказались более «почвенны», чем либеральные реформисты. История навсегда сохранит память о первых, как о передовых людях эпохи, — о вторых, как о людях половинчатых, бесхарактерных, бессильных перед силами старого и отжившего»

Русские рабочие и крестьяне не только продолжили и привели к победе то освободительное, революционно- демократическое движение, во главе которого в 60-х годах стоял Чернышевский. Они пошли дальше, пошли по социалистическому пути и осуществили идеалы, которые для великого русского революционера и социалиста были дороже всего на свете. Эти идеалы у него ещё не могли быть выражены в научной форме. Русские марксисты, ленинцы, выступившие под знаменем научного социализма, указали рабочим и крестьянам России путь к победе.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ЭТИКА «НОВЫХ ЛЮДЕЙ»

ИМЕНЕМ Чернышевского связана определённая этическая теория. Всесторонне обосновывая свои взгляды, Чернышевский не мог пройти мимо такого важного раздела философии, как этика. Используя этические учения прошлого, особенно французских материалистов, Чернышевский разработал свою оригинальную теорию, ставшую известной под названием «теории разумного эгоизма».

В философских принципах построения своей этической теории Чернышевский не преодолел антропологического подхода к вопросам общественной морали. Но тем не менее великий мыслитель разработал глубоко революционный по своему содержанию взгляд на человека и правила морального поведения. Его этическая теория, так же как и все его теоретические взгляды, подчинена целиком задачам революционной борьбы.

Чернышевский не только теоретически разрабатывал своё учение о нравственности. В романе «Что делать?» Лопухов, Кирсанов, Вера Павловна живут по правилам. диктуемым этой теорией.

Учение о нравственности, как и всю философию, Чернышевский стремится поставить на твёрдую почву науки. Он отмечает, что эволюция этических учений в последнее время идёт именно в этом направлении. «Из мыслителей, занимающихся нравственными науками, все передовые люди стали разрабатывать их при помощи точных приёмов, подобных тем, по каким разрабатываются естественные науки»

Какова же, спрашивает Чернышевский, главная естественная оонова всякой морали? Ответ, который он даёт, гласит: поведение человека целиком зависит от объективных обстоятельств. Человек есть то, что складывается и формируется в нём под влиянием объективных обстоятельств. Вопрос о человеке и его моральных качествах Чернышевский обосновывает принципами антропологического материализма. Он исходит из понятия «человек вообще» и рассматривает качества, развиваемые в человеке объективными обстоятельствами, с точки зрения их соответствия или несоответствия «человеческой натуре».

Основные элементы теории морали — понятия приятного и неприятного, добра и зла. Есть люди, творящие добро и зло, доставляющие другим людям приятное и неприятное. Откуда такая разность в поведении людей? «Человеческой натуры, — отвечает Чернышевский, — нельзя тут ни бранить за одно, ни хвалить за другое; всё зависит от обстоятельств, отношений [учреждений]»2. Иван добр, а Пётр зол, но это ещё ничего не говорит о человеке вообще, так же как то обстоятельство, что Иван — плотник, а Пётр — кузнец, говорит лишь о том, что делают эти люди, но не характеризует человеческую природу вообще.

Раз человек и его этические принципы зависят целиком от обстоятельств, то из этого, естественно, следовал у Чернышевского вывод, что только благоприятные условия способны нормально воздействовать на человека и развивать в нём качества настоящего человека. Следовательно, если общественные условия не благоприятны для человека, они должны быть изменены.

«Для нас теперь ясно, что всё зависит от общественных привычек и от обстоятельств, т. е. в окончательном результате всё зависит искліочительно от обстоятельств, потому что и общественные привычки произошли в свою очередь также из обстоятельств... Беда требует помощи лицу через устранение обстоятельств более сильных, нежели ето воля»

Таково первое основание этики Чернышевского. Вторым основанием служит его воззрение на действия человека, как на действия, всегда имеющие своим побуждением личную выгоду. В основе поведения люден, говорит Чернышевский, лежит точка зрения расчёта. Человек прежде всего руководствуется соображениями о своей личной выгоде, об удовлетворении своих потребностей, о пользе для себя. Всякий человек, рассуждая о чём- либо и действуя практически, не может отвлечься от вопроса: а сообразно ли это с моими интересами, с моими влечениями?

Чернышевский так формулирует этот свой тезис: «При внимательном исследовании побуждений, руководящих людьми, оказывается, что все дела, хорошие и дурные, благородные и низкие, геройские и малодушные, происходят во всех людях из одного источника: человек поступает так, как приятнее ему поступать, руководится расчётом, велящим отказываться от меньшей выгоды или меньшего удовольствия для получения большей выгоды, большего удовольствия» [71].

Чернышевский на ряде примеров доказывает истинность своего понимания личного расчёта как основного стимула человеческого поведения. Может показаться, рассуждает он, что такому пониманию противоречит наличие многочисленных фактов бескорыстных, возвышенных поступков, не связанных с точкой зрения личной выгоды. Но это не так. Самый бескорыстный поступок на самом деле имеет в виду собственную пользу, личный интерес.

«Если муж и жена жили между собою хорошо, — пишет Чернышевский, — жена совершенно искренно и очень глубоко печалится о смерти мужа, но только вслушайтесь s слова, которыми выражается ее печаль: «на кого ты меня покинул? что я буду без тебя делать? Без тебя мне тошно жить на свете!» Подчеркните эти слова «меня, я, мне»: в них смысл жалобы, в них основа печали. Возьмём чувство ещё гораздо высшее, чистейшее, чем самая высокая супружеская любовь: чувство матери к ребёнку. Её плач о смерти точно таков же: «Ангел мой! Как я тебя любила! Как я любовалась на тебя, ухаживала за тобою! Скольких страданий, скольких бессонных ночей ты стоил мне! Погибла в тебе моя надежда, отнята у меня всякая радость!» И тут опять всё то же: «я, моё, у меня». Столь же легко открывается эгоистическая основа в самой искренней и нежной дружбе. Немногим затруднительнее те случаи, в которых человек приносит жертву для любимого предмета: хотя бы он жертвовал для него самой жизнью, всё-таки основанием пожертвования служит личный расчёт или страстный порыв эгоизма. О большей части случаев так называемого самопожертвования не стоит говорить как о самопожертвовании: им неприлично это имя. Жители Сагунта перерезались, чтобы не отдаться живыми в руки Аннибала,— геройство, достойное удивления, но совершенно одобряемое эгоистическим расчётом: они привыкли жить свободными гражданами, не терпеть никаких обид, уважать себя и видеть уважение от других; карфагенский полководец продал бы их в рабство, их жизнь была бы рядом несноснейших мучений; они поступили в том же роде, как делает человек, вырывающий у себя больной зуб; они предпочли одну минуту страшной смертельной муки нескончаемым годам мучений»

Чернышевскому остаётся разрешить ещё один важный и острый для его этической теории вопрос: как объяснить тот факт, что в разные исторические эпохи, у разных сословий и классов одного общества существуют разные понятия о морали? Если основа человеческого поведения — в эгоистическом расчёте, то не есть ли это •разноречие в моральных правилах естественное и неустранимое следствие?

Чернышевский устраняет это кажущееся, на его взгляд, противоречие, которое может расшатать устои его этической теории; делает он это, анализируя понятие добра. Добро есть то, говорит он, что приносит пользу. Добро связано с пользой неразрывно. Следовательно, критерием добра является полезность данного поступка; польза составляет «истинную натуру» добра. Разное понимание добра в различные исторические эпохи или даже разными людьми одного и того же общества есть результат заблуждения, неправильного понимания истинной природы добра. Орды Чингисхана покорили целый ряд народов, исходя из того, что монголам это принесёт много добра. Но они глубоко заблуждались, ибо никогда ещё приобретение добра путём причинения зла другим не дало в конечном счёте положительных результатов. Разве монголы в конце концов не проиграли? Истинное понятие добра означает, что добро можно принести себе, своему народу, только понимая свою связь с общечеловеческим интересом: «общечеловеческий интерес стоит выше выгод отдельной нации, общий интерес целой нации стоит выше выгод отдельного сословия, интерес многочисленного сословия выше выгод малочисленного»

257

17 М. Роэенталь

В понятии общечеловеческого интереса, под которым он подразумевает интерес народа, и состоит у Чернышевского проблема нравственной философии. Потому и существует разноголосица в понимании добра и зла, что целые народы и сословия отклоняются от истинного знания этих понятий. Добро есть польза. «Только при этом понятии о нём мы в состоянии разрешить все затруднения, возникающие из разноречия разных эпох и цивилизаций, разных сословий и народов о том, что добро, что зло. Наука говорит о народе, а не об отдельных индивидуумах, о человеке, а не о французе или англичанине, не о купце или бюрократе. Только то, что составляет натуру человека, признаётся в науке за истину; только то, что полезно для человека вообще, признаётся за истинное добро; всякое уклонение понятий известного народа или

сословия от этой пормы составляет ошибку, галлюцинацию, которая может наделать много вреда другим людям, но больше всех наделает вреда тому народу, тому сословию, которое подверглось ей, заняв по своей или чужой вине такое положение среди других народов, среди других сословий, что стало казаться выгодным ему то, что вредно для человека вообще»

Таким образом, и понятие эгоистического расчёта, личной выгоды имеет у Чернышевского смысл лишь постольку, поскольку в него вкладывается то же содержание, что в истинное понятие добра, — добро есть польза. Эгоистический расчёт требует таких поступков, которые не шли бы в разрез с общечеловеческими интересами и интересами нации, народа. Расчётлив лишь тот человек, который действует так, а не иначе. Человек, действующий во вред другим, — «просто нерасчётливый мот, тратящий тысячу рублей на покупку грошовой вещи»[72]. «Расчётливы только добрые поступки; рассудителен только тот, кто добр, и ровно настолько, насколько добр» [73]. Это и есть разумный эгоизм.

Истинным добром, заключает Чернышевский, может быть лишь то добро, которое производится в силу естественных качеств человека; если человек, имеющий богатство, делает добро, то оно ещё условно — он завтра может потерять своё богатство и перестать делать добро. Если же он делает добро в силу своих качеств, то он не прекратит делать его, т. е. приносить пользу людям,— это не в его власти. Поэтому «действительным источником совершенно прочной пользы для людей от действий других людей остаются только те полезные качества, которые лежат в самом человеческом организме; потому собственно этим качествам и усвоено название добрых, потому и слово «добрый» настоящим образом прилагается только к человеку» [74].

Нравственная философия Чернышевского, основные понятия которой мы старались вкратце изложить здесь,

подвергалась нападкам со стороны реакционеров, надевавших на себя маску противников «эгоизма» и «индивидуализма», якобы проповедуемых философией Чернышевского. Роман «Что делать?», в котором «теория разумного эгоизма» применена к людям, действующим в обычной житейской обстановке, вызвал бешеную злобу в лагере поборников крепостничества, не без основания увидевших революционное остриё «теории разумного эгоизма».

Действительно, теория Чернышевского имела революционное значение. Конечно, не трудно увидеть её антропологический характер, легко доказать непонимание Чернышевским исторической обусловленности каждой системы морали и его заблуждение относительно «человеческой натуры вообще». В этом смысле в этической теории Чернышевского целиком сказались слабые стороны антропологизма. Но и в этой своей, на первый взгляд отвлечённой и надклассовой, теории великий русский мыслитель является боевым демократом, революционером. Сквозь отвлечённые, идеалистические рассуждения о «добре вообще», о «человеческом организме», сквозь просветительство и утопические взгляды на общественные отношения и т. п., как сквозь прорванную плотину под напором большой силы, пробивается живое, революционное содержание, возвышенная и благородная мораль борцов за лучшую жизнь трудящегося человечества.

17»

259

Во многих работах Чернышевского проводится его тезис — общественные условия формируют человека. В замечательной статье по поводу повести Тургенева «Ася» он подробно разбирает основные черты героя повести, останавливаясь на его безволии, нерешительности, мелочности и т. п. Он доказывает, что такие люди — плод общественных условий: «Нельзя не проникнуться мелочностью воли тому, кто живёт в обществе, не имеющем никаких стремлений, кроме мелких житейских расчётов» Там, где нет широких общественных интересов, где люди живут домашней жизнью, мелкими интересами, — там неизбежны люди безвольные, робкие, не способные

ма большие дела. О герое повести «Лея», который способен лишь на прекраснодушные слова и всегда становится втупик, когда нужно от слов перейти к делу, он пишет: «Он не привык понимать ничего великого и живого, потому что слишком мелка и бездушна была его жизнь, мелки и бездушны были все отношения и дела, к которым он привык. Это первое. Второе — он робеет, он бессильно отступает от всего, на что нужна широкая решимость и благородный риск, опять-таки потому, что жизнь приучила его только к бледной мелочности во всём» Оттого и существует у таких людей роковое расхождение между словом и делом: слова красивы, бойки, сверкают благородным порывом, страстью; дела нерешительны, непоследовательны, часто позорны. «Пока о деле нет речи, а надобно только занять праздное время, наполнить праздную голову или праздное сердце разговорами и мечтами, герой очень боек; подходит дело к тому, чтобы прямо и точно выразить свои чувства и желания, — большая часть героев начинает уже колебаться и чувствовать непозоротливость в языке» 2.

И Чернышевский ставит коренной вопрос — об общественном устройстве, о социальном строе, который давал бы все материальные и духовные средства для развития человека, для воспитания в нём высших человеческих качеств. Такая постановка вопроса непосредственно связана с его революционным демократизмом и социализмом.

«Без приобретения привычки к самобытному участию в гражданских делах, без приобретения чувств гражданина ребёнок мужского пола, вырастая, делается существом мужского пола средних, а потом пожилых лет, но мужчиною он не становится, или, по крайней мере, не становится мужчиною благородного характера. Лучше не развиваться человеку, нежели развиваться без влияния мысли об общественных делах, без влияния чувств, пробуждаемых участием в них. Если из круга моих наблюдений, из сферы действия, в которой вращаюсь я, исключены идеи и побуждения, имеющие предметом общую пользу, т. е. исключены гражданские мотивы, что остаётся наблюдать мне? в чём остаётся участвовать мне? Остаётся хлопотливая сумятица отдельных личностей с личными узенькими заботами о своём кармане, о своём брюшке или о своих забавах»

Вот какова коренная теоретическая основа нравственных идеалов Чернышевского: человек приобретает высокие моральные качества лишь тогда, когда он живёт не своим узеньким мирком, а общественными гражданскими интересами.

Иначе говоря:

Поэтом можешь ты не быть. Но гражданином быть обязан. А что такое гражданин? Отечества достойный сын. — Ах1 будет с нас купцов, кадетов. Мещан, чиновников, дворян. Довольно даже нам поэтов. Но нужно, нужно нам граждан!

Вот этим пафосом служения трудящемуся народу, родине проникнута этическая теория Чернышевского. Её содержание было революционно: надо дать людям возможность жить гражданской жизнью, приобрести «привычки к самобытному участию в гражданских делах», открыть дорогу для влияния на человека «мысли об общественных делах». Если нет этого условия, лучше не развиваться человеку. Но ещё лучше, и единственно правильное, это — бороться за такое общество, за такую жизнь, за такого человека. Такова «истинная натура» морали Чернышевского.

Чернышевский прямо заявлял, что в России лишь немногие освобождены от уродующего человека влияния общественных условий, когда все силы, все помыслы человека обращены на мелочные заботы о существовании. Освобождение от подневольного, рабского труда — вот что может возвысить человека, человеческую личность:

«Известно, что из двух людей, одинаково одарённых от натуры, тот будет иметь более широкий взгляд на

^ Н. Г. Чернышевский, Избранные сочннення, 1934, стр. 609— жизнь, кто более привык к занятиям, требующим подобного взгляда; известно, как убийственно действует и на ум, и на сердце человека такое положение, при котором все его мысли исключительно прикованы к мелочным заботам о мелочных делах; как сословие, одни помещики у нас изъяты от этого погружения исключительно в мелкие интересы, они одни заняты широкими заботами о государственных делах...» 1

Легко поэтому понять, что в теории разумного эгоизма нет ни тени того, что обычно понимается под словом «эгоизм». Упрекать Чернышевского в проповеди такого эгоизма, как это делали его современники-реакционеры,— всё равно, что приписывать ему желание увековечить крепостничество. На самом деле «разумный эгоизм» у Чернышевского — это синоним величайшей самоотверженности, такой самоотверженности, которая вошла в плоть и кровь человека, в человеческую личность, неспособную иначе действовать, мыслить, чувствовать, жить. Пример с жителями Сагунта, приводимый Чернышевским, может служить хорошей иллюстрацией к такому пониманию его «эгоизма». Свободные люди не могут быть рабами. Их свобода, их независимость, их любовь к своей отчизне есть личное «эгоистическое» чувство: они предпочитают смерть потере этого чувства.

Лучше всего раскрывается истинное содержание «теории разумного эгоизма» в поступках и рассуждениях героев «Что делать?». Чернышевский не случайно употребляет такие «шокирующие» понятия, как «эгоизм», «личная выгода», «расчёт» и т. п. Эти его понятия имеют важное и глубокое значение. Ясна и их цель. В одном месте романа Чернышевский говорит о Лопухове — одном из самых горячих проповедников «теории разумного эгоизма»: «Лопухов видел вещи в тех самых чертах, в каких представляются они всей массе рода человеческого, кроме партизанов прекрасных идей»2. Против «красноречивых партизанов разных прекрасных идей» и направлены «грубые» и «прозаические» понятия эгоизма и личной зыгоды.

У партизан прекрасных идей за «возвышенными» и «идеальными» стремлениями остаётся в девственном виде вся грубая и жестокая проза действительной жизни людей. Реальные жизненные интересы человека отдаются ими в жертву потоку прекраснодушных фраз. Они много говорят о свободе, но свободой пользуется не народ, а они сами и их покровители. Они в самых поэтических и выспренних выражениях говорят о своём отношении к женщине, они обоготворяют её, поднимают на пьедестал, но они не замечают рабства женщины в действительной жизни, её унизительного положения в обществе. Да, говорит Чернышевский рассуждениями об «эгоизме», «расчёте», моя теория груба, прозаична, в ней мало «возвышенных» и «поэтических» слов, но зато она учит, как самую жизнь человека сделать истинно возвышенной, прекрасной, красивой. «Для науки не годится стихотворная форма»1, — замечает Лопухов. В беседе с Верой Павловной он со сдержанной силой и страстью говорит:

«Эта теория холодна, но учит человека добывать тепло. Спичка холодна, стена коробочки, о которую трётся она, — холодна, дрова — холодны, но от них огонь, который готовит тёплую пищу человеку и греет его самого. Эта теория безжалостна, но, следуя ей, люди не будут жалким предметом праздного сострадания. Ланцет не должен гнуться — иначе надобно будет жалеть о пациенте, которому не будет легче от нашего сожаления. Эта теория прозаична, но она раскрывает истинные мотивы жизни, а поэзия в правде жизни. Почему Шекспир величайший поэт? Потому, что в нём больше правды жизни, меньше обольщения, чем у других поэтов» 2.

В чём же эта прозаическая, но глубокая правда «теории разумного эгоизма»? В том, что человек не может отвлечься от своих потребностей, от их удовлетворения. Чернышевский справедливо считает эту истину элементарной.

Покуда человек не обеспечен и не имеет элементарных средств для удовлетворения своих жизненных по-

' //. Г. Чернышевский, Полное собрание сочинений, т. XI, 1939, стр. 65.

' Там же, стр. 65—66.

требностей, до тех пор будет расцветать грубый индивидуалистический эгоизм, воплощение которого Чернышевский рисует в образе Марьи Алексеевны, матери Веры Павловны. Марья Алексеевна ради счастья своей дочери готова сделать несчастным хоть весь род человеческий. Разумный же, расчётливый эгоизм говорит: личное счастье может быть достигнуто в совокупности со счастьем всех людей; ты хочешь наслаждаться жизнью, — борись за то, чтобы все люди могли ею наслаждаться, чтобы твой поступок был на пользу человечеству, народу, большинству. Иначе не жди ничего хорошего и для себя. Высшая мера твоего личного «эгоистического» расчёта — благо твоего народа и всего трудового человечества.

Вот в чём смысл этой внешне прозаичной и эгоцентрической, а по содержанию своему глубоко революционной и гуманистической теории Чернышевского. Недаром Чернышевский даёт к своему роману «Что делать?» подзаголовок «Из рассказов о новых людях». Да, это были новые люди, впервые попавшие на страницы русской художественной литературы. Это был новый тип чистых, благородных, решительных, ясных в своих мыслях и поступках людей, сливших собственные радости и горе с радостью и горем своего народа и угнетённого человечества. Эти люди не признавали слова «жертва», потому что их жизнь была сплошным самопожертвованием во имя новой жизни. «Жертва = сапоги всмятку, — говорит Лопухов. — Как приятнее, так и поступаешь» А приятнее всего для меня в жизни — это интересы моего народа, людей, живущих рядом со мной, рассуждает Лопухов. Я служу народу, отдаю ему свою жизнь. Это жертва? Какая же это жертва, если иначе я не могу, если, поступая иначе, я отказался бы от самого себя, я доставил бы самому себе горе и несчастье. Вот в чём истинная сущность «эгоистического расчёта».

0. Лопухове Чернышевский гбворит, что он «сознательно и твёрдо решился отказаться от всяких житейских выгод и почётов для работы на пользу другим, находя, что наслаждение такою работою — лучшая выгода для него» Л знаменитый образ революционера Рахметова, отказывающегося от всякой личной жизни, приучающего себя ко всем неудобствам жизни? Рахметов, который, испытывая свою готовность бороться до конца за дело народа, спит на постели, усеянной гвоздями, так как знает, что путь революционера не усыпан розами, — Рахметов ведь тоже воплощение «разумного эгоизма»! Он говорит о себе: «Я... и сам не рад, что я «мрачное чудовище», да уж обстоятельства-то такие, что человек с моею пламенною любовью к добру не может не быть «мрачным чудовищем», а как бы не это... так я бы, может быть, целый день шутил да хохотал, да пел, да плясал» 2.

«Да, недурные люди, — заключает свои мысли о Рахметове Чернышевский. — Мало их, но ими расцветает жизнь всех; без них она заглохла бы, прокисла бы; мало их, но они дают всем людям дышать, без них люди задохнулись бы. Велика масса честных и добрых людей, а таких людей мало; но они в ней — теин в чаю, букет в благородном вине; от них её сила и аромат; это цвет лучших людей, это двигатели двигателей, это соль соли земли» 3.

В образах «новых людей» Чернышевский не только по существу рассказал о самом себе, о своей собственной героической натуре, но и метко схватил наиболее характерные черты зарождающегося типа русских революционеров с их безграничной преданностью своему народу, аскетически возвышенным и благородным строем жизни, с их чистыми нравственными понятиями, с их высокой и твёрдой, как из стали, душой, с их непреклонной решимостью бороться за народ и выиграть у врага битву. Не случайно образы «новых людей», нарисованные в романе «Что делать?», их нравственный облик вдохновляли целые поколения русских революционеров. Не к фили- стёрски беспечной жизни, не к примирению с существующим, не к тому, чтобы «ниже тоненькой былиночки» голову склонить, звала эта теория, а к ненависти, к борьбе, к великим революционным идеалам. Она говорила моло дому поколению: борись и —

Будешь редкое явление. Чудо родины своей; Не холопское терпение Принесёшь ты в жертву ей:

Необузданную, дикую К угнетателям вражду И доверенность великую К бескорыстному труду.

С этой ненавистью правою.

С этой верою святой

Над неправдою лукавою

Грянешь божьею грозой...