ЧЕРНЫШЕВСКИЙ О ДИАЛЕКТИКЕ. ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ И ГИПОТЕТИЧЕСКИЙ МЕТОДЫ

Л ЕНИН считал Чернышевского не только великим русским материалистом. Он с полным основанием называл его также диалектиком. Товарищ Сталин в 1904 году, ведя борьбу с закавказскими меньшевиками и буржуазными националистами, напомніил о споре русских метафизиков 50-х годов с диалектиками, имея в виду Н.

Выше уже были приведены некоторые высказывания Чернышевского, характеризующие его как диалектика. У Чернышевского нет специальных философских работ о диалектическом методе, но те высказывания о диалектике, которые мы находим в его общих философских сочинениях, дают полное представление о его взглядах на этот важнейший вопрос. Особенно ценны в этом отношении сочинения Чернышевского на политические, экономические, эстетические и другие темы, в которых он практически пытается применить диалектику. Чернышевский и в вопросах диалектики продолжил и развил взгляды Белинского и Герцена.

Чернышевский не проводил в своих работах последовательно диалектическую точку зрения. В его взглядах сочетались противоречивым образом принципы диалектического метода и принципы противоположного диалектике метода, который он сам назвал гипотетическим.

Гипотетический метод от начала до конца метафизичен. Он основан, как мы это покажем в конце главы, на антиисторическом подходе к действительности. С антропологическим принципом в философии связан отвлечённый взгляд на общественную жизнь, подход к ней с точки зрения «разума», «вечной истины», «естественной природы человека» и т. п. Несомненно, антропологизм, отмеченный нами у Чернышевского при разборе его материалистической теории, ограничивал его способность диалектически рассматривать действительность. Но Чернышевский тем не менее сумел во многом преодолеть метафизическую узость старых материалистов, и во взглядах его уже имеется сильнейший элемент диалектики.

Несмотря на то, что его философское учение полностью ещё не избавилось от характерной для домарксовского материализма метафизичности, он сумел сделать значительный шаг вперёд в этом отношении. Его сочинения дают нам полное основание считать его выдающимся представителем диалектики.

В этом противоречивом сочетании метафизики с диалектикой в философской теории Чернышевского, бесспорно, нашли своё выражение исторические условия, в которых он жил и боролся. События его времени, классовая борьба в России и на Западе, самостоятельное обобщение истории человечества, понимание того, что не только крепостничество в России, но и капиталистический строй, утвердившийся на Западе, не вечны, убеждали его в том, что в действительности господствует не застой, не неподвижность, а закон развития и изменения. Диалектика была его революционным оружием в борьбе против старого общества. Он был величайшим оптимистом, его вера в победу нового, более высокого строя жизни была безгранична. Как он неоднократно заявлял, его оптимизм и вера в будущее покоились на знании непреложного закона общества: как бы старое ни пыталось удержать и продлить своё существование, жизнь возьмёт своё, и старое будет сметено в неудержимом бете времени.

Но отсталость общественных отношений в России 60-х годов, незрелость условий борьбы за социализм, к которому, на взгляд Чернышевского, Россия может перейти через старую феодальную общину, создавали почву для той самой отвлечённости в подходе к действительности, о которой шла речь выше.

Уже в молодости Чернышевский сумел понять значение диалектики Гегеля и поразительно метко оценить её сильные и слабые стороны. В последующих своих работах он неоднократно возвращается к вопросу о гегелевой диалектике и её значении для развития наук и практической деятельности. Он считает, что Гегель оказал «большие услуги науке раскрытием общих форм, по которым движется процесс развития»

Но если в юношеские годы Чернышевский понимал ограниченность гегелевской диалектики, то позже он уже превосходно объяснял причины этой ограниченности.

Он стремится материалистически истолковать диалектический принцип движения. Идеалист Гегель противоречил, показывает Чернышевский, началам своей же диалектики, когда он то или иное явление объявлял выражением абсолютной идеи. Абсолютное вообще не может воплотиться в каком-нибудь отдельном предмете, иначе прекратилось бы всякое движение, исчезло сы разнообразие; природа осуществляется в бесконечном развитии — таково материалистическое и диалектическое положение Чернышевского, опровергающее идеалиста-диалектика Гегеля.

В «Эстетических отношениях искусства к действительности» он подвергает критике Гегеля и Фишера за то, что из посылки о «неустойчивости» и «мимолётности» прекрасного в действительности они делают вывод, что только в идее прекрасное бессмертно, вечно и т. д. Он даёт материалистическое обоснование прекрасного и поэтому выступает в своей критике Гегеля как более последовательный диалектик.

«Жизнь стремится вперёд и уносит красоту действительности в своём течении», говорят [Гегель и Фишер]; правда, но вместе с жизнью стремятся вперёд, т. е. изменяются в своём содержании, наши желания, и следовательно, фантастичны сожаления о том, что прекрасное явление исчезает, — оно исчезает, исполнив своё дело, доставив ныне столько эстетического наслаждения, сколько мог вместить нынешний день; завтра будет новый день, с новыми потребностями, и только новое прекрасное может удовлетворить их. Если бы красота в действительности была неподвижна и неизменна, «бессмертна», как того требуют эстетики, она бы надоела, опротивела бы нам. Живой человек не любит неподвижного в жизни; потому никогда не наглядится он на живую красоту...» 1

В этом рассуждении Чернышевский превосходит силой своего мышления Гегеля и именно по той причине, что «начало прогресса» он воспринимает здесь как материалист. Он отдаёт должное Гегелю за его диалектику, но его решительно не удовлетворяет её идеалистический характер. Диалектика присуща самой жизни, и в жизни нужно искать её корни — таков основной мотив его критики.

Чернышевский отмечает, что диалектика господствует во всех сферах жизни и невозможно найти хотя бы одну сторону действительности, которая была бы исключением из этого правила.

«Какую бы сторону жизни ни взяли мы, — писал он, — везде увидим господство общей нормы, открытой новой немецкой философией, и... мы просили бы людей, которые захотели бы сомневаться в общем владычестве этой нормы, указать хотя один факт, на развитии которого не отпечатлевалась бы она» 2.

Сам Чернышевский стремится применить к действительности эту общую норму диалектики, и в ряде вопросов ему это блестяще удаётся. В науке о природе, исто- рической науке, эстетике, политической экономии — всюду мощно проявляется его гибкий диалектический ум.

В его воззрениях на диалектику мы не найдём какой- либо стройной системы, но если обобщить его высказывания и проследить,.как проявлялся в его взглядах диалектический метод, то легко увидеть некоторые общие положения, которые он считает самыми существенными и наиболее часто выдвигает.

Каковы эти положения?

На первый план следует поставить его поистине замечательный тезис о том, что диалектика непримирима с субъективным мышлением, с пренебрежительным отношением к изучению самой действительности. Находить истину в самой действительности — вот первое положение диалектики, которое выдвигает Чернышевский как важнейшее. «Субъективное мышление» меньше всего стремится отыскать истину. Оно заботится о том, чтобы подтвердить вопреки истине свои собственные «приятные» предубеждения. Характеризуя эту манеру мыслить, свойственную многим мыслителям XVII и XVIII веков, он говорит: «Каждый брал из истины только то, что ему нравилось, а всякую неприятную для него истину отвергал, без церемонии признаваясь, что приятное заблуждение кажется ему гораздо лучше беспристрастной правды»

Почему же Чернышевский считает, что диалектический метод кладёт конец «субъективному мышлению» и требует признания истины, даже если она противоречит самым любимым мнениям мыслителя? Приписывая такую роль диалектике, Чернышевский обнаруживает глубокое понимание её сущности.

Сущность диалектического метода, пишет Чернышевский, «состоит в том, что мыслитель не должен успокаиваться ни на каком положительном выводе, а должен искать, нет ли в предмете, о котором он мыслит, качеств и сил, противоположных тому, что представляется этим предметом на первый взгляд: таким.образом, мыслитель был принуждён обозревать предмет со всех сторон, и истина являлась ему не иначе, как средством борьбы всевозможных противоположных мнений. Этим способом, вместо прежних односторонних понятий о предмете, мало-помалу являлось полное, всестороннее исследование и составлялось живое понятие о всех действительных качествах предмета. Объяснить действительность стало существенною обязанностью философского мышления. Отсюда явилось чрезвычайное внимание к действительности, над которою прежде не задумывались, без всякой церемонии искажая её в угодность собственным односторонним предубеждениям»

Чернышевский совершенно правильно утверждает, что такие люди, как Белинский, от субъективизма в мышлении повернули в сторону действительности в значительной мере под влиянием изучения диалектики. Она вселила в них «глубокое сознание, что действительность достойна внимательнейшего изучения, потому что истина достигается только строгим, всесторонним исследованием действительности, а не произвольными умствованиями или сладкими мечтами»[28].

Своё собственное понимание отношения диалектики к действительности Чернышевский выразил следующими прекрасными словами: «Прочное наслаждение даётся человеку только действительностью; серьёзное значение имеют только те желания, которые основанием своим имеют действительность; успеха можно ожидать только в тех надеждах, которые возбуждаются действительностью, и только в тех делах, которые совершаются при помощи сил и обстоятельств, представляемых ею»[29].

Не всегда Чернышевский следовал этому глубокому пониманию диалектики жизни. Но вместе с тем он очень верно отмечал одну из самых важных и принципиальных черт революционной диалектики.

Следует сказать, что Г. В. Плеханов в своём сочинении о Чернышевском недооценил значения его высказываний по этому вопросу. Отметив, что в них очень много справедливого, Плеханов заявляет: дело, однако, не только во внимании к действительности и не в обозрении предмета со всех сторон, но в том, чтобы ход обозрения следовал за логикой развития самого предмета, а не за логикой идей. Это «сознание зависимости хода идей от хода вещей»1 у Чернышевского якобы «исчезало из виду», пишет Плеханов.

Если бы Плеханов сказал, что Чернышевский в своём анализе общественных явлений не всегда придерживался важного и им самим так ярко сформулированного диалектического принципа, он был бы прав. Гипотетический метод, нередко применявшийся Чернышевским, является в этом отношении, повторяем, прямой противоположностью диалектического метода. Но Плеханов идёт в своей критике дальше; он считает, что в рассуждениях Чернышевского вообще нет сознания необходимости следовать за логикой развития самой действительности. А это уже явная несправедливость по отношению к такому мыслителю, как Чернышевский. Как раз все его рассуждения направлены против субъективного произвола исследователей, которые, по его словам, «принимались философствовать не иначе, как затем, чтобы «оправдать дорогие для них убеждения» 2, т. е. искали не истины, а подтверждения своим предубеждениям. Чернышевский был абсолютно прав, когда он именно в требовании диалектического метода — обозревать предмет со всех сторон, рассматривать его в связи с другими предметами —видел разрыв с субъективизмом, с «бесплодными схоластическими умствованиями» и переход на точку зрения анализа самой действительности.

Такое понимание диалектики помогало Чернышевскому гениально решать и теоретически освещать многие животрепещущие вопросы общественной борьбы в России и других странах. И решал он их, исходя из логики развития вещей, а не идей. Достаточно указать на его позиции по вопросу об отмене крепостного права, на его анализ революций 1848 года, анализ войны за независимость Италии и т. д. Как будет видно из нашего дальнейшего изложения, учение Чернышевского о неизбежности социализма в значительной степени основывалось на глубоком понимании объективной логики развития общественных отношений.

Плеханов совершенно прав, заявляя, что Чернышевский не сумел подвергнуть гегелевскую диалектику той переработке, какую она получила у Маркса и Энгельса. Но это нисколько не умаляет работы, которую проделал Чернышевский в этом направлении. Отметив, что сущность диалектики заключается в том, что она поворачивает внимание исследователя в сторону объективной действительности и что диалектика даёт возможность перехода «от отвлечённой науки к науке жизни», Чернышевский показывает, что гегелевский диалектический метод не мог совершить переход к новой науке, что в этом методе содержался лишь «зародыш» такого перехода. Именно по этой причине, говорит он, русские последователи Гегеля быстро расстались с его мировоззрением и пощли дальше, дальше не только в смысле отказа от консервативной гегелевской системы, но и в смысле критики самих принципов идеалистической диалектики.

«Пылкие и решительные умы, как Белинский и некоторые другие, — пишет Чернышевский, — не могли долго удовлетворяться теми узкими выводами, которыми ограничивалось приложение этих принципов в системе самого Гегеля; скоро заметили они недостаточность и самых принципов (т. е. диалектики. — Af. Р.) этого мыслителя. Тогда, отказавшись от прежней безусловной веры в его систему, они пошли вперёд, не останавливаясь, как остановился Гегель, на половине дороги» 1

Таким образом, Чернышевский прекрасно понимал, что гегелевская диалектика хотя и представляла в истории философии зародыш перехода к «науке жизни», однако не могла удовлетворить новым требованиям и потому должна была уступить место другой, научной форме диалектического мышления. Сам Чернышевский приложил немало усилий, чтобы диалектику Гегеля переработать в материалистическом духе.

Иллюстрацией к этому положению может служить одно замечание Чернышевского по адресу Гегеля, которое Плеханов, как увидим ниже, совершенно неверно толкует; между тем, в этом замечании с огромной силой проявился критический гений Чернышевского, острый взгляд которого видел слабые места гегелевской диалектики.

Чернышевский пишет: «Но, при всей своей гениальности, часто он (Аристотель. — М. Р.) впадает в мелочность от всегдашнего своего стремления найти глубокое философское объяснение не только главным явлениям, но и всем их подробностям. Это стремление, выразившееся в аксиоме одного новейшего философа, соперника аристотелева (речь идёт о Гегеле. — М. Р.): «всё действительное разумно, и всё разумное действительно», — часто заставляло обоих мыслителей придавать важное значение мелочным фактам только потому, что эти факты хорошо подходили под их систему»

113

8 М. Розенталь

Плеханов следующим образом комментирует эти слова Чернышевского: «Выходит, стало быть, что знаменитое положение Гегеля о разумности всего действительного и о действительности всего разумного представлялось Чернышевскому результатом «мелочности» великого германского мыслителя, заставлявшей его искать глубокого объяснения даже для незначительных частностей. Это лучше всего показывает, что Чернышевский был дальше от понимания Гегеля, нежели Белинский, инстинктом почуявший в гегелевом учении о разумности всего действительного единственно возможную основу общественной науки»

Нам сдаётся, что этот комментарий свидетельствует о недостаточно критическом в данном случае отношении самого Плеханова к Гегелю и непонимании им того, что совершенно ясно представлял себе Чернышевский. В самом деле, говоря, что положение «всё действительное разумно, и всё разумное действительно» заставляло Гегеля придавать важное значение тем фактам, которые хорошо подходили под его систему, Чернышевский тонко и метко подметил один из самых главных пороков гегелевской философии, делающих её консервативной, стремящейся к примирению с существующими порядками.

По смыслу всей конструкции философии Гегеля абсолютная идея лишь тогда становится действительной и реализует свою сущность, когда она воплощается в свое инобытие, т. е. находит отражение в самой действительности.

Но так как действительность не создашь подобно идее из «эфира мозга», то Гегель «инобытие» для своей идеи берёт из самой действительности и часто самые случайные и «мелочные» явления и факты выдаёт за воплощение абсолютной идеи.

Когда же идея Гегеля достигает вершины, она должна найти и в самой жизни своё реальное воплощение, без чего она недействительна. Следовательно, концу развития идеи должен соответствовать конец развития и в объективной действительности, которая таким образом также возводится в ранг абсолютной идеи. Как известно, Гегель и объявил существующие в Германии того времени реакционные общественные порядки разумным воплощением абсолютной идеи. Знаменитое положение Гегеля: «всё действительное разумно, и всё разумное действительно» и содержит в себе как важнейший элемент подобное оправдание существующего.

Вот это и имеет в виду революционный диалектик Чернышевский, когда он критикует Гегеля. И насколько он был прав, критикуя Гегеля за его приверженность к существующему, за то, что тот временные и преходящие явления действительности объявлял разумными и подводил под свою «идею», видно из того, что за это же критиковал Гегеля и Маркс.

Всё построение философии Гегеля, писал Маркс в своей «Критике философии государственного права Гегеля», приводит к тому, что «эмпирическая реальность некритически принимается за действительную истину идеи, ибо речь идет не о том, чтобы эмпирическую реальность свести к ее истине, а о том, чтобы истину свести к какой-нибудь эмпирической реальности, и в таком случае первая попавшаяся эмпирическая реальность (т. е. то, что Чернышевский называет «мелочными фактами».— М. Р.) развивается как реальный момент идеи»

В «Святом семействе» Маркс писал, что спекулятивная философия Гегеля «демонстрирует самым блестящим образом, как, с одной стороны, умозрение видимо свободно творит из самого себя свой предмет a priori и как, с другой стороны, думая отделаться софистикой от разумной и естественной зависимости от предмета, оно попадает именно в самую неразумную и неестественную рабскую зависимость от предмета, самые случайные и самые индивидуальные определения которого оно вынуждено конструировать как абсолютно необходимые и всеобщие» [30].

Почти в тех же словах говорит Чернышевский: Гегель— «раб настоящего положения вещей, настоящего устройства общества», у него «нежное снисхождение к существующему» [31] и т. д.

Иначе говоря, Чернышевский подвергал Гегеля критике именно за то, что немецкий философ в своём анализе действительности следовал не за логикой развития вещей, по выражению Плеханова, а за логикой своей абсолютной идеи: факты подходили для подтверждения идеи — философ и объявлял их разумными.

Отдав должное диалектике Гегеля за то, что он ориентирует исследователя на изучение действительности, Чернышевский видел, что эта ориентация у Гегеля имеет в конечном счёте целью оправдание реакционного общественного строя. Чернышевский говорит о «благосклонных к действительности выводах гегелсвой системы».

Понимание Чернышевским этого вопроса нашло яркое выражение в «Очерках гоголевского периода русской литературы», где указывается на переход Белинского от точки зрения «разумности» всякой действительности к новой, диалектической точке зрения, согласно которой в самой действительности, а не в абстрактных идеях нужно искать опору для своего, отношения к ней.

«В Москве Белинский, подобно своим друзьям, был совершенно погружён в теоретические умствования и обращал очень мало внимания на то, что делается в действительной жизни. Он твердил, что действительность значительнее всех мечтаний, но, подобно своим друзьям, смотрел на действительность глазами идеалиста, не столько изучал её, сколько переносил в неё свой идеал и верил, что идеал этот имеет себе соответствие в нашей действительности, что, по крайней мере, важнейшие элементы действительности сходны с теми идеалами, какие найдены для них в системе Гегеля: Петербург, как известно всем пережившим идеалистический период воззрений (эти слова имеют и автобиографическое значение.— М. Р.), нимало не удобен для сохранения таких мечтаний. В Петербурге действительная жизнь настолько шумна, беспокойна и неотвязна, что трудно обманываться относительно её сущности, трудно не разубедиться в том, что она движется вовсе не по идеальному плану гегеле- вой системы, трудно остаться идеалистом. Петербург, с обычною своею готовностью услужить новому жителю всеми возможными разочарованиями [и толчками], не замедлил доставить Белинскому обильные материалы для поверки благосклонных к действительности выводов геге- левой системы и внушить ему, что филистёрские немецкие идеалы не имеют ровно никакого сходства с русскою жизнью. Пришлось отказаться от уверенности, что геге- левы построения — верные изображения действительной жизни, пришлось критически посмотреть и на действительность, и на гегелеву систему»

Таким образом, Чернышевский не ограничился утверждением тезиса о том, что диалектика требует внимания к действительности; он показал порочность гегелевской диалектики в этом отношении и пытался перерабатывать в материалистическом духе «зародыш верного взгляда», содержавшийся в ней.

Итак, первое огромное преимущество диалектического метода перед старыми, субъективными мет одами состой г, на взгляд Чернышевского, в том, что этзт метод ориентирует на изучение действительности и па то, чтобы в самой жизни видеть силы, двигающие её вперёд.

Другую положительную особенность диалектики Чернышевский видел в принципе движения, развития, прогресса, изменения жизни, в том, что он называл «плодотворнейшим началом всякого прогресса».

Знаменитое положение древней философии «всё течёт, всё изменяется» он считал непререкаемой истиной. Точку зрения развития, изменения мы находим и в рассуждениях Чернышевского о природе, и в его мыслях о характере человеческого познания, и в его воззрениях на общественную жизнь.

Мы уже приводили его взгляды на движение в неорганической природе. Материю он рассматривает в неразрывной связи с движением. Движение материи бесконечно, оно, как и материя, неисчерпаемо. Развитие и изменение — закон не только неорганической, но и органической природы. Чернышевский внимательно следил за новейшими теориями, объясняющими происхождение и эволюцию органического мира, и был в курсе всей мировой литературы по этому вопросу. Всю органическую природу он рассматривает с точки зрения связи её разнообразных явлений и говорит о переходных формах, свидетельствующих о превращении путём исторического развития одних видов растений и животных в другие.

«В наиболее развитых формах своих, — пишет он в «Антропологическом принципе в философии», — животный организм чрезвычайно отличается от растения; но читатель знает, что млекопитающее и птица связаны с растительным царством множеством переходных форм, по которым можно проследить все степени развития так называемой животной жизни из растительной: есть растения и животные, почти ничем не отличающиеся друг от друга, так что трудно сказать, к какому царству отнести их. Если некоторые животные почти ничем не отличаются от растений в эпоху полного развития своего организма, то в первое время своего существования все животные почти одинаковы с растениями в первой поре их роста; зародышем животного и растения одинаково служит ячейка; ячейка, служащая зародышем животного, так похожа на ячейку, служащую зародышем растения, что трудно и отличить их»

Чернышевский не соглашается с теми, кто утверждает, что только отдельные животные совершенствуются, а породы животных в целом неспособны к прогрессивному развитию. Это — несправедливое мнение, говорит он; «на наших глазах совершенствуются целые породы животных: например, улучшается порода лошадей или рогатого скота в известной стране» [32].

Чернышевский прекрасно понимал, что органический мир находится в состоянии беспрестанной эволюции от низшего к высшему. Он был убеждённым «трансформистом». В учении Дарвина он оценил именно то, что великий естествоиспытатель изобразил органический мир в развитии. Он писал: «Дарвинизм для меня — не новость своими справедливыми сторонами» [33]. Но вместе с тем он решительно не принимал дарвиновской теории происхождения и развития видов в целом.

Главным недостатком теории естественного отбора Чернышевский считал то, что она усматривает в отрицательных для органических существ условиях положительные результаты для их прогрессивного совершенствования. На его взгляд, органический мир развивался и развивается лишь в силу благоприятных условий, способствующих физиологической эволюции животных. Чернышевский ставил вопрос так: зло не может быть источником добра, вредное не может быть полезным, следовательно, противоречие между способностью к быстрому размножению живых существ и недостатком пищи и ведущаяся вследствие этого борьба за существование не могут способствовать их развитию. Чернышевский считает себя последователем эволюционной теории Ла- марка.

Отрицательное отношение Чернышевского к теории Дарвина вызвано главным образом тем, что реакционные философы распространяли дарвиновскую идею борьбы за существование и на общественные явления и делали выводы в духе Мальтуса. Притом же сам Дарвин ссылался на Мальтуса как на первоисточник своей основ- нон идеи, а Мальтуса с его реакционной теорией перенаселения Чернышевский считал шарлатаном, мракобесом.

Чернышевский верно подметил слабый момент в теории Дарвина — преувеличение значения борьбы за существование в процессе развития и изменения видов. Вспомним, что об этом говорил и Энгельс. Однако Чернышевский был безусловно неправ, отрицая теорию естественного отбора в целом.

Что касается применения принципа развития и изменения к общественной жизни, то такие блестящие статьи Чернышевского, как «Критика философских предубеждений против общинного владения», дают лучший ответ на этот вопрос.

Но прежде всего рассмотрим, как Чернышевский понимал развитие вообще и какова, на его взгляд, преобладающая форма развития и изменения действительности.

Чернышевский считает, что наиболее существенной и общей причиной развития и изменения в любой области природы и общества являются противоречие и борьба между содержанием и формой — противоречие, возникающее в предметах и явлениях в силу изменения содержания. Форма, соответствующая определённому содержанию, способствует усилению, развитию этого содержания. Усиление же, развитие содержания со временем отвергает устаревшую, отставшую форму. Поэтому развитие есть бесконечное отвержение старых форм и порождение новых. Чернышевскому принадлежит замечательная по глубине формулировка этого действительно важного и общего закона развития: он связывает с ним объективную неизбежность общественного прогресса.

«Вечная смена форм, вечное отвержение формы, порождённой известным содержанием или стремлением, вследствие усиления того же стремления, высшего развития того же содержания, — кто понял этот великий, вечный, повсеместный закон, кто приучился применять его ко всякому явлению,— о, как спокойно призывает он шансы, которыми смущаются другие ...он не жалеет ни о чём, отживающем своё время, и говорит: «пусть будет, что будет, а будет в конце концов всё-таки на нашей улице праздник»

Развитие имеет характер бесконечного «усиления» содержания и вечной смены форм, — этим, согласно мысли Чернышевского, обусловливается известная закономерность в движении и смене форм, которая выражена в понятии «отрицания отрицания». Развитие всякого явления проходит три стадии, из которых последняя есть как будто возврат к первой, но несравнимо богаче и выше её. Чернышевский говорит о «возврате» лишь в «формальном отношении». Как объясняет Чернышевский такой характер развития? Дело в том, говорит он, что всякое усиление содержания или качества предмета отменяет его первоначальную форму и порождает новую форму. Но дальнейшее развитие содержания является причиной возврата к старой форме, так как «избыток качества действует на форму способом, противоположным тому способу, каким действовала более слабая степень того же качества» [34]. «Повсюду очень сильное развитие содержания ведёт к восстановлению той самой формы, которая была отвергаема развитием содержания не очень сильным» [35].

В этих рассуждениях Чернышевского обнаруживается понимание того, что развитие совершается путём перехода количественных изменений в качественные. В предыдущей главе мы уже указывали, что Чернышевский не только знал этот важнейший закон диалектики, но и применял его при решении вопроса о возникновении сознания.

И в данном случае, показывая процесс изменения содержания и рождения новой формы, соответствующей изменившемуся содержанию, он опирается на этот диалектический закон. Пока интенсивность развития содержания какого-нибудь явления такова, что это содержание умещается в пределах старой формы, последняя ещё сохраняется. Но вот интенсивность в своём развитии достигает предела, и, как следствие такого количественного изменения содержания, появляется новая форма. Слабая сравнительно степень количественного изменения отменяет первоначальную форму предмета; более высокая степень действует на форму противоположным способом, вызывая к жизни в формальном отношении первоначальную форму. «Превосходная степень,—пишет он, — действует на форму способом, противоположным тому, каким действует простая положительная степень»

Чернышевский приводит много примеров для подтверждения своей мысли. Вот, например, путь, который проходит военное дело:

«В первобытных битвах сражается отдельный человек против отдельного человека, сражение есть громадное число поединков (битвы у Гомера; все битвы дикарей). Но вот, состав бьющейся армии получает всё больше и больше плотности, и действие отдельных людей сменяется действием массы: в XVII, XVIII столетиях этот фазис достигает своего зенита. Огромные массы стоят друг против друга и стреляют батальным огнём или идут в штыки, — тут нет отдельных людей, есть только батальоны, бригады, колонны. Русский солдат времён Кутузова стрелял ли в отдельного врага? Нет, целый полк стрелял только в целый неприятельский полк. Неужели на этом остановилось развитие? Нет, появились штуцера, и прежний плотный строй рассыпался цепью стрелков, из которых каждый действует также против одиночного врага, и битва снова принимает гомерическую форму бесчисленного множества поединков»2.

Повторяем, Чернышевский подчёркивал, что возврат совершается лишь «в формальном отношении», и, конечно, он не думал, что всё снова восстанавливается, как было. Он считал, что этот общий закон (закон отрицания отрицания) действует столь же неизбежно и неизменно, «как закон тяготения или причинной связи»

Но все примеры и рассуждения о диалектическом законе развития не имели у Чернышевского самодовлеющего значения. Он пользовался диалектикой как средством исследования острейших вопросов жизни общества. В частности всё, что он сказал о диалектическом характере развития, ему нужно было для того, чтобы разбить противников социалистического учения, считающих, что частная поземельная собственность есть высшая и неизменная форма отношений между людьми.

Противники Чернышевского, возражая против общинного землевладения, говорили: первобытная община заменена высшей формой владения — частной собственностью, следовательно, немыслим возврат к отжившим коллективным формам. Чернышевский-диалектик им отвечал: да, частная собственность по сравнению с первобытными формами — высшая ступень, но исчерпано ли ею развитие общества? Именно потому, что формы общественного владения были первоначальными формами, общество на высшей ступени неизбежно возвратится к ним; «ведь именно потому, именно потому, — подчёркивал он, — именно потому, что общинное владение есть первобытная форма, и надобно думать, что высшему периоду развития поземельных отношений нельзя обойтись без этой формы» 2.

Конечно, в этих рассуждениях Чернышевского есть элемент отвлечённого применения законов диалектики к живой жизни. Но вся статья Чернышевского, откуда извлечены приведённые выше цитаты, — «Критика философских предубеждений против общинного владения» — говорит о другом: Чернышевский рисует конкретную картину развития отношений в сельском хозяйстве, которая, на его взгляд, подтверждает общие мировые законы бытия. Он показывает, что, отвергнув форму первобыт- ного общинного владения, частная собственность способствует на первых порах развитию сельского хозяйства, но впоследствии, в связи с теми изменениями, которые вносит она сама (обширные размеры хозяйства, огромность затрат, необходимых для ведения его), частная собственность перестаёт соответствовать потребностям развития.

Теперь, на высшей ступени, только коллективные способы владения могут быть формами отношений, единственно соответствующими потребностям общественного развития.

Аргументация Чернышевского настолько интересна, что стоит хотя бы вкратце остановиться на его доводах. Это даст возможность лишний раз убедиться, что Чернышевский в данном случае исходил главным образом из объективных тенденций диалектического развития самой действительности, из «логики развития вещей».

Он рассматривает сначала первобытное состояние общества и показывает, что «человеческий труд не имеет прочных и дорогих связей с известным участком земли» 1 и поэтому господствует общинное владение землёй. Вторичное состояние, «усиление развития», заключается в возникновении частной собственности на землю.

Но развитие, говорит он, не может остановиться на этой форме, как хотели бы идеологи частной собственности. Рост промышленно-торговой деятельности, развитие спекуляции, охватившей все отрасли народного хозяйства, обращается на основную, самую обширную ветвь его — земледелие и приводит к коренному изменению характера поземельной личной собственности. Появляется фермерство, при котором землевладелец пользуется прибылями вследствие повышения ренты, а фермер несёт убытки.

«Таким образом, личная поземельная собственность перестаёт быть способом к вознаграждению за затрату капитала на улучшение земли. С тем вместе обработка земли начинает требовать таких капиталов, которые превышают средства огромного большинства земледельцев, а земледельческое хозяйство требует таких размеров, которые далеко превышают силы отдельного семейства и по обширности хозяйственных участков также исключают (при частной собственности) огромное большинство земледельцев от участия в выгодах, доставляемых ведением хозяйства, и обращают это большинство в наёмных работников. Этими переменами уничтожаются те причины преимущества частной поземельной собственности перед общинным владением, которые существовали в прежнее время. Общинное владение становится единственным способом доставить огромному большинству земледельцев участие в вознаграждении, приносимом землёю, за улучшения, производимые в ней трудом. Таким образам, общинное владение представляется нужным не только для благосостояния земледельческого класса, но и для успехов самого земледелия: оно оказывается единственным разумным и полным средством соединить выгоду земледельца с улучшением земли и метода производства с добросовестным исполнением работы. А без этого соединения невозможно вполне успешное производство»

Нас не интересует сейчас, насколько верны или неверны конкретные рассуждения Чернышевского о развитии земледелия. Ясно, что его мысли об общине и сё роли в будущем обусловлены его точкой зрения общинного, т. е. утопического, социализма. Он прав в выводе — в том, что новое начало должно, победить старое. Приведённая нами цитата показывает, что Чернышевский ни в какой мере не стремится навязывать диалектический закон или свои субъективные идеалы объективному процессу развития общественных отношений: на конкретном экономическом материале он вскрывает объективные тенденции развития и приходит к заключению, что и здесь общий диалектический закон находит своё проявление; его выводы основываются не на логическом понятии, а на анализе «преемственности форм», которые связаны между собой и обусловливают друг друга, объективно порождая всё новые и новые формы.

В этих рассуждениях Чернышевский выступает как мыслитель, способный благодаря диалектической силе своего ума предвидеть основное направление развития общества. Конечно, он сильно ошибался в конкретных выводах, которые делал в применении диалектики к развитию России; он и сам заявляет, что вопрос, достигнута ли «в настоящее время нашею цивилизациею та высокая ступень, принадлежностью которой должно быть общинное владение» может и должен быть разрешён не с помощью «логических наведений и выводов из общих мировых законов, а анализом фактов» 2. Его анализ многих фактов был ошибочен; его «крестьянский» социализм — утопичен. Но не потому, что его уму недоставало диалектической силы, а лишь потому, что он как сын своего времени не мог полностью выйти за рамки утопического социализма. Но об этом будет речь впереди. Существенно же в данном случае то, что характеризует Чернышевского как великого и сильного диалектика: его уменье с помощью диалектики, в соответствии с объективным развитием самой истории, доказать неизбежность наступления нового устройства общества, в котором частная собственность должна уступить место общественной собственности. Он заблуждается в частном применении общей истины, добытой путём диалектического анализа, но он прав в утверждении общей истины, в диалектическом способе поисков и нахождения истины.

С общим законом диалектического развития общества путём борьбы между содержанием и формой и преемственности форм Чернышевский связывает вопрос о так называемых средних «логических моментах». Он ставит вопрос так: если из одних форм неизбежно вытекают другие определённые формы, то обязательно ли каждый процесс должен воспроизводить всю цепь развития со всеми её звеньями, или он может быть воспроизведён в сокращённом виде? «Каждое ли отдельное проявление общего процесса, — спрашивает Чернышевский, —должно -проходить в действительности все логические моменты с полной их силою, или обстоятельства, благоприятные ходу процесса в данное время и в данном месте, могут в действительности приводить его к высокой степени развития, совершенно минуя средние моменты или по крайней мере чрезвычайно сокращая их продолжительность и лишая их всякой ощутительной интенсивности?» 1

Сама постановка этого чрезвычайно важного вопроса о характере диалектического развития и ответ, который даёт Чернышевский, примечательны во всех отношениях. Как увидим, Чернышевский и здесь из общего правильного взгляда на диалектическую природу развития сделал неправильное заключение о конкретных путях развития России. Но нельзя не отметить глубину освещения этого вопроса в статье «Критика философских предубеждений против общинного владения», диалектическую гибкость, которую проявил при этом Чернышевский.

Чернышевский приводит самые разные доказательства в подтверждение того, что средние логические моменты какого-нибудь процесса, однажды или много раз повторявшиеся, не обязательно должны воспроизводиться в последующих процессах. История, говорит он, не упускает ничего из своего опыта. Она, как бабушка, страшно любит своих младших внучат. Каждый новый процесс основывается на опыте предыдущего, усваивая его и облегчая себе путь движения. Дикари не умеют не только зажигать огонь, но и поддерживать его. Цивилизованному человеку достаточно воспользоваться серной спичкой, чтобы вызвать огонь. Но сколько времени понадобилось, чтобы человечество прошло этот путь от эпохи дикости, когда люди не имели понятия о том, как добывать огонь, до современного состояния человечества! Эти два крайних полюса соединены между собой -массой средних логических моментов: сначала молния случайно зажигает дерево, но дикарь не знает, как поддержать огонь; затем человек научается добывать огонь посредством трения двух кусков дерева; позже он догадывается о способах заставлять огонь быстро вспыхивать — он кладёт кусок трута между двумя кусками дерева; далее человек становится всё изобретательней и, наконец, изобретает спичку. «Какое торжество жизни!»

Значит ли это, продолжает Чернышевский, что современный человек, добывая огонь, должен воспроизвести весь этот исторический путь развития? Конечно, нет. Средние логические моменты сейчас будут существовать лишь теоретически, практически они никакого значения не имеют. Или, если они даже будут воспроизводиться и практически в какой-то форме, то в чрезвычайно сокращённом виде.

Интересны рассуждения Чернышевского о том, что человеческое уменье, искусство, трудовые навыки и т. п. являются продуктом длительного исторического развития, результатом усилий многих и многих поколений. У Чернышевского это, несомненно, один из многих подходов к материалистическому пониманию истории, имеющих своим источником глубокий диалектический и исторический взгляд на природу вещей. Чувство историзма проявляется здесь чрезвычайно ярко.

В логическом и историческом Чернышевский видит неразрывную связь. Логическое развитие есть воспроизведение исторического развития. Но оно не буквальное его повторение, а сокращённое развитие, которое благодаря накопленному историческому опыту может осуществиться с огромной быстротой. Опыт человеческого рода, опыт поколений с успехом заменяет современному человеку необходимость самому приобрести его. Ребёнку, изучающему грамоту, нет надобности проделать тот путь, который проделали его предки. То, на что в историческом развитии нужно было затратить тысячи лет, сейчас достигается в течение нескольких лет.

Решив теоретически вопрос о средних логических моментах, Чернышевский обращается к вопросу, ради которого он, собственно, и сделал экскурс в теорию диалектики: не происходит ли то же самое в общественной жизни? Обязательно ли должно общество, отставшее от общества передового, ушедшего уже далеко вперёд, пройти весь путь, пройденный им, и воспроизвести практически все средние логические моменты? Должна ли» конкретно, Россия с её сохранившимся общинным землевладением пережить все муки капиталистического развития, если передовые капиталистические страны всей логикой своего развития идут с неумолимой неизбежностью к торжеству социалистического, коллективного начала?

Чернышевский, руководствуясь диалектическим пониманием развития, отвечает отрицательно на этот вопрос. Он глубоко убеждён, что здесь применимо то же, что и в отношении добывания огня, изучения человеком грамоты и т. д.

«Когда, — пишет он, — известное общественное явление в известном народе достигло высокой степени развития, ход его до этой степени в другом, отставшем народе может совершиться гораздо быстрее, нежели как совершался у передового народа... Это ускорение состоит в том, что у отставшего народа развитие известного общественного явления, благодаря влиянию передового парода, прямо с низшей степени перескакивает на высшую, минуя средние степени»

Будучи утопическим социалистом, Чернышевский неправильно решал конкретный вопрос о возможности для России самостоятельно перейти к социализму через общинное землевладение. Он не понимал, что только пролетариат может создать социалистическое общество, объективно подготовляющееся развитием капиталистического общества. В этом смысле конечный вывод, который Чернышевский делал из своих правильных диалектических посылок, был ложным. Но мы были бы несправедливы к Чернышевскому, если бы ограничили сказанным оценку постановки им вопроса о средних логических моментах и тех следствиях, какие он выводил из диалектики, для развития общества.

Мы считаем необходимым подчеркнуть, что мысль Чернышевского о том, что общество, отставшее в своём развитии от передовых стран, может миновать какие-то промежуточные ступени и подняться при известных обстоятельствах сразу на высокую ступень, поистине

гениальна и служит ещё одним свидетельством его поразительного диалектического чутья, способности диалектически подходить к истории общества. Такую оценку подтверждает тот факт, что этот вопрос ставили Маркс и Энгельс, а в наше время Ленин и Сталин. Разумеется, вожди пролетариата ставили и решали вопрос с других, единственно верных позиций, ставили его, как пролетарские социалисты. Они считали вполне возможным для какой-нибудь страны миновать капиталистический путь развития, если этому благоприятствуют определённые условия; под такими условиями они понимали победу социалистической революции в передовых странах и помощь со стороны победившего пролетариата этих стран отсталым странам.

В своём известном письме в редакцию «Отечественных записок», написанном в 1877 году, Маркс, отзываясь о Чернышевском, как о «великом русском ученом и критике», писал:

«Этот ученый в своих замечательных статьях исследовал вопрос — должна ли Россия, как того хотят ее либеральные экономисты, начать с разрушения сельской общины, чтобы перейти к капиталистическому строю, или же, наоборот, она может, не испытав мук этого строя, завладеть всеми его плодами, развивая свои собственные исторические данные. Он высказывается в смысле этого последнего решения... Чтобы иметь возможность со знанием дела судить об экономическом развитии России, я изучил русский язык и затем в течение долгих лет изучал официальные и другие издания, имеющие отношение к этому предмету. Я пришел к такому выводу. Если Россия будет продолжать итти по тому пути, по которому она следовала с 1861 г., то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому- либо народу, и испытает все роковые злоключения капиталистического строя»

В письме Н. Ф. Даниэльсону Энгельс в 1893 году писал:

129

9 М. Розснталь

«Если бы мы, люди Запада, двигались поживее в деле нашего собственного экономического развития; если

бы мы оказались способными опрокинуть капиталистический режим лет десять или двадцать тому назад, тогда Россия имела бы перед собою время, чтобы сократить путь прогресса и остановить стремление ее собственной эволюции в направлении к капитализму»

То же писали Маркс и Энгельс в предисловии к русскому изданию «Манифеста коммунистической партии» в 1882 году.

Здесь не место вдаваться в сущность вопроса о том, как далеко зашёл уже в начале 80-х годов .процесс разложения общины. В это время Россия уже прочно развивалась по капиталистическому пути, и община быстро разлагалась, порождая характерную для капиталистического общества классовую диференцнацию. Однако принципиальное решение вопроса Марксом и Энгельоом о возможности при известных условиях сокращения пути к социализму для той или иной страны, отставшей в своём развитии, остаётся верным.

Эту мысль отстаивал и Ленин. В своей речи на II конгрессе Коммунистического Интернационала Ленин говорил, что с помощью победившего пролетариата передовых стран «отсталые страны могут перейти к советскому строю и через определенные ступени развития — к коммунизму, минуя капиталистическую стадию развития»

Чернышевского, таким образом, с полным основанием можно назвать великим русским диалектиком, умевшим подниматься на очень большие теоретические высоты в своём понимании диалектики исторического развития.

К тому же следует отметить, что Чернышевский не строил себе иллюзии насчёт прочности сельской общины. Ленин писал, что гениальность Чернышевского заключается как раз в том, что в эпоху самого совершения реформы, когда она ещё не была достаточно освещена даже на Западе, Чернышевский ясно понимал сё основной буржуазный характер. Он много раз писал, что общинное землевладение не сможет долго продержаться в России, что капиталистическое развитие уничтожит его так же, как в других странах. Следовательно, он хорошо пони- мал неизбежную диалектику развития общинной собственности.

Итак, диалектический принцип развития находит своё яркое проявление не только в общефилософских высказываниях Чернышевского, но и в применении этого принципа к анализу истории общества и основных его тенденций.

Чернышевский в отличие от западноевропейских социалистов домарксовского периода хорошо знал, что смена форм и отрицание старых форм новыми совершается путём непримиримой вражды противоположных сил. Развитие общества совершается в форме борьбы старых и новых сил, старых и новых стремлений, — вот ещё один важный принцип диалектического понимания развития, о котором Чернышевский неустанно говорит. В его сочинениях мало общих философских формулировок этого первостепенного положения революционной диалектики, и это существенный пробел его рассуждений, о диалектике. Но весь дух его учения, весь пафос его взглядов насквозь проникнут диалектикой борьбы старого и нового. Недаром Ленин писал, что от сочинений Чернышевского веет духом классовой борьбы,

Чернышевский последовательно, как никто до него в истории общественной мысли в России, проводил точку зрения, что новое не может родиться без отчаянной борьбы против старого. Он превосходно понимал, что путь исторического развития — не лёгкий, не прямолинейный, а чрезвычайно трудный, зигзагообразный, противоречивый путь. Ленин любил повторять слова Чернышевского о том, что история — не Невский проспект, прямой и свободный, по которому можно двигаться легко и беспрепятственно. Нет, говорил Чернышевский, история полна противоречий, и ход её очень запутан: борьба между реакционными и прогрессивными силами истории состоит из целой цепи конфликтов, схваток и битв, в которых побеждают то одни, то другие силы; только, в конечном счёте, из жестокой борьбы противоречивых сил рождается и побеждает новое; «путь, по которому несётся колесница истории, — говорил Чернышевский, — чрезвычайно извилист и испещрён рытвинами, косогорами и болотами, так что тысячи напрасных толчков перетерпит седок этой колесницы, человек, и сотни вёрст исколесит всегда для того, чтобы подвинуться на одну сажень ближе к прямой цели»

В статье «Франция при Людовике Наполеоне», опубликованной впервые лишь в 1940 году, Чернышевский с нескрываемой иронией относится к тем «теоретикам», которые из первого поражения новых сил в борьбе с отжившими порядками склонны делать заключение о бессилии нового, о тщетности борьбы! Падение Рима под натиском варваров, возвращение старых порядков в Англии при Карле II и Иакове II и т. п. вызывают у таких теоретиков уныние и отчаяние, неверие в силы прогресса.

«Мы говорим: это люди недальновидные, воображающие, что первая удачная стычка может окончить войну в их пользу, и потом унывающие, когда побеждённый враг возвращается на поле битвы, как будто бы не следовало предвидеть этого; и когда врагу удалось одержать •верх в какой-нибудь битве, они опять думают, что война уже кончена, что нет уже никакой надежды. Странные люди! они не могут сообразить, что никогда ещё не было войны, в которой не потерпела бы нескольких уронов побеждающая сторона; они не знают, что каковы бы ни были неудачи многих отдельных битв, но в результате торжество остаётся за тою стороною, которая имеет больше сил и силы которой с каждым годом возрастают. Будто может прекратиться развитие новых интересов? Нет, они с каждым днём крепнут. А если так, — возможно ли сомневаться в окончательном торжестве тех форм, какие требуются новыми интересами?» 2

Эти слова — не случайная догадка, а твёрдое теоретическое убеждение, выражение цельного философского мировоззрения, кредо политического борца и революционера. Более того, Чернышевский был также глубоко убеждён, что самые плодотворные периоды в истории человечества — именно те, которые совпадают с моментами наиболее острой и открытой борьбы между силами старого и нового мира.

Девять десятых всего прогресса, считал Чернышевский, совершались и совершаются обыкновенно в такие моменты открытой и острой борьбы между различными общественными силами. По цензурным соображениям он вынужден называть эти моменты «периодами усиленной работы», но ясно, что он имеет в виду революции, революционное разрешение назревших вопросов. Чернышевский называет такие периоды в истории скачками. Высказывая свой общий взгляд на характер исторического прогресса, он в 1859 году, в одном из своих замечательных военно-политических обзоров итальянских дел, писал:

«Прогресс совершается чрезвычайно медленно, в том нет спора; но всё-таки девять десятых частей того, в чём состоит прогресс, совершается во время кратких периодов усиленной работы. История движется медленно, но всё-таки почти всё своё движение производит скачёк за скачком, будто молоденький воробушек, ещё не оперившийся для полёта, ещё не получивший крепости в ногах, так что после каждого,скачка падает, бедняжка, и долго копошится, чтобы снова стать на ноги, и снова прыгнуть, — чтобы опять-таки упасть; Смешно, если хотите, и жалко, если хотите, смотреть на слабую птичку. Но не забудьте, что всё-таки каждым прыжком она учится прыгать лучше, и не забудьте, что всё-таки она растёт и крепнет, и со временем* будет прыгать прекрасно, скачёк быстро за скачком, без всякой заметной остановки между ними. А ещё со временем, птичка и вовсе оперится, и будет легко и плавно летать с весёлою песнею. Правда и то, что, судя по нынешнему, не слишком ещё' скоро прийдёт ей время летать; а всё-таки прийдёт, сомневаться тут нечего»

Наконец, ещё один важнейший принцип диалектики выдвигает Чернышевский в своих сочинениях — принцип конкретности мышления, конкретности истины. Сущность этого принципа Чернышевский видел в том, что «отвлечённой истины нет, истина конкретна»2. Суждение о предмете не может считаться истинным, если оно не выводится из рассмотрения всех обстоятельств, от которых зависит. Всё зависит от обстоятельств, от условий места и времени, говорит Чернышевский, следовательно, может меняться и меняется сущность предмета; «каждый предмет, каждое явление имеет своё собственное значение, и судить о нём должно по соображению той обстановки, среди которой оно существует»

В доказательство верности этого положения диалектики он приводит ставшие впоследствии общеизвестными примеры:

«Благо или зло дождь?» — всё зависит от обстоятельств: в одних условиях он — благо, в других — зло.

««Пагубна или благотворна война?» Вообще, нельзя отвечать на это решительным образом; надобно знать, о какой войне идёт дело, всё зависит от обстоятельств времени и места... например, воина 1812 года была спасительна для русского народа; Марафонская битва была благодетельнейшим событием в истории человечества. Таков смысл аксиомы: «Отвлечённой истины нет, истина конкретна», — конкретно понятие о предмете тогда, когда он представляется со всеми качествами и особенностями и в той обстановке, среди которой существует, а не в отвлечении от этой обстановки и живых своих особенностей» 2.

Чернышевский давал прекрасные образцы применения этого диалектического положения к конкретной истории общества. Он, например, нападает на вульгарных экономистов за то, что они превозносят принцип невмешательства государства в экономическую жизнь. Эпигоны классической политической экономии, отстаивая этот принцип, ссылались на взгляды Смита и Рикардо. Выступая против поборников «закоснелости и отсталости», Чернышевский доказывает, что нельзя брать истину в раз навсегда данном виде, отвлекаясь от обстоятельств и времени. В эпоху Смита и Рикардо, когда шла борьба против феодальной регламентации экономической жизни, принцип невмешательства государства в экономическую жизнь был необходимым и прогрессивным. Сейчас, когда капиталистические порядки установились и получили своё полное развитие, этот принцип означает, что человек предоставлен произволу анархии, неорганизованности, что одним даётся право грабить других.

И Чернышевский утверждает: прошло время неорганизованности, нужна новая, высокая и совершенная организация экономики. Поэтому повторять в новых условиях истину, бывшую правильной в других условиях, значит искажать правду.

Прибегая к своей излюбленной и... вынужденной условиями царской цензуры параболической форме изложения мыслей, он пишет:

«То было время, когда человек рвался из средневековых уз, как птица из клетки. Но теперь птица довольно долго уже летала, куда хотела, и чувствует, что если хорош беспредельный простор поднебесья, то много в нём грозных опасностей, часто бывают непогоды, и что если клетка плохое гнездо и действительно было нужно вырваться из него, то всё же плохо быть вовсе без гнезда, нельзя не позаботиться об устройстве его и нужно думать о том, как бы получше устроить его»

Сказанное нами о взглядах Чернышевского на диалектику лишь в некоторой степени отражает всё богатство диалектической мысли великого русского философа.

Однако диалектический взгляд Чернышевского на жизнь при всём своём богатстве и разносторонности имел определённые границы. Антропологический элемент его мировоззрения вносил в его рассуждения ту самую отвлечённость, против которой так воевал Чернышев- скнй-диалектик. Антропологизм враждебен диалектике. Он означает отрицание качественного различия между человеком, как сущсством общественным, и любым физиологическим организмом. Антропологизм игнорирует диалектический закон перехода количественных изменений в качественные в применении к человеческому познанию, к общественной жизни. Чернышевский в ряде случаев искусно применяет диалектический метод к анализу общественных явлений, но он же во 'многих случаях оставляет, игнорирует его, не пытаясь установить качественное своеобразие законов общественной жизни.

С точки зрения антропологической философии человек остаётся в пределах природы, и все проявления его жизни — не только физиологические, но и общественные — рассматриваются как проявления его природных качеств. В «Антропологическом принципе в философии» сам Чернышевский ясно и исчерпывающе изложил эту сущность антропологизма: «Антропология—это такая наука, которая, о какой бы части жизненного человеческого процесса ни говорила, всегда помнит, что весь этот процесс и каждая часть его происходит в человеческом организме, что этот организм служит материалом, производящим рассматриваемые ею феномены, что качества феноменов обусловливаются свойствами материала, а законы, по которым возникают феномены,' есть только особенные частные случаи действия законов природы»

Легко понять, какие ошибочные следствия вытекают из подобного воззрения на жизнь людей. Если все, в том числе и общественные феномены человеческой жизни, определяются свойствами человеческого организма, то понимание жизни, критерий её сведётся к следующему: соответствует наличная действительность естественной природе человека или не соответствует. Если она не соответствует природе человека, то её нужно отвергнуть как «незаконную» и заменить другой, разумной действительностью, отвечающей природным качествам человека.

Иначе говоря, антропология требует иных, прямо противоположных критериев истины, чем те, которые выдвигаются диалектикой и которые так блестяще изложил сам же Чернышевекий. Не действительность, не её объективные законы и объективные силы и стремления служат, с точки зрения антропологии, почвой для нахождения истины—истины теоретической и практической, а абстрактное противопоставление действительности и че- ловека, жизни и идеала, реальности и фантазии. Если диалектика даёт познанию силу отразить общественную действительность во всей её объективной сущности, "то антропология со своей отвлечённой и узкой точки зрения отвращает взор человека от действительности, разрешает обращаться с ней по произволу.

Именно эти свойства антропологизма обобщены в «гипотетическом методе», который рекомендуется Чернышевским в «Очерках из политической экономии (по Миллю)». Гипотетический метод — метод исследования истины в её чистом виде, абстрагированном от всех усложняющих действительность моментов. Но это не та необходимая научная абстракция, которая позволяет лучше и глубже узнать действительность, а абстракция, строящаяся по принципу: в жизни действует такой-то и такой-то закон, но если отвлечься от него и от всех обстоятельств, его порождающих, то мог бы существовать другой, более разумный закон. На место действительности ставится гипотеза и производится проверка, сопоставление гипотезы с действительностью, с точки зрения того, что было бы лучше: жизнь как она есть или жизнь, которая наступила бы, если бы была реализована гипотеза. Гипотетический метод интересуется действительностью не для того, чтобы из её законов извлечь объективные тенденции её развития, открыть её будущее, а для того, чтобы доказать, что истина — не то, что существует, а то, что должно было бы существовать. Здесь и применимо сказанное Плехановым: гипотетический метод отвлекает исследователя от изучения логики развития самих вещей.

Сам Чернышевский для пояснения сущности этого метода приводит такой пример. Нужно, скажем, ответить на вопрос: полезна или не полезна война? Чернышевский, рассуждая диалектически, руководствуясь принципом, что истина конкретна и что она — результат всестороннего исследования действительности, даёт, как уже знает читатель, совершенно правильный ответ: всё зависит от обстоятельств, война может иметь благодетельные и вредные последствия. Вместе с тем Чернышевский, рассуждая по правилам гипотетического метода, на тот же самый вопрос даёт в другом случае совершенно иной ответ. Он говорит: для того, чтобы ответить на вопрос, полезна «ли не полезна война, нужно сознательно отвлечься от существующих исторических отношений; не нужно брать всякого рода статистические данные из истории, так как в ней масса запутанных и сложных влияний; поэтому «из области исторических событий мы должны перенестись в область отвлечённого мышления, которое вместо статистических данных, представляемых историею, действует над отвлечёнными цифрами, значение которых условно, и которые назначаются просто по удобству»[36]. Например, общество состоит из 5 000 человек, из коих 1 ООО содержит своим трудом всё общество. 200 человек уходит на войну — выиграет от этого общество или проиграет? Ответ ясен; следовательно, войны вообще вредны 2. А раз так, то и существующие общественные отношения ложны. Задача теории, заключает Чернышевский, состоит в том, чтобы «открыть способы устройства», при которых исполнялось бы «требование здравого смысла». Но хорошо известно, что «здравый смысл», отвлекающийся от истории, неспособен открыть подлинную истину действительности.

Мы уже указали, в силу каких причин могли мириться у Чернышевского такие противоположные методы, как диалектический метод и гипотетический. Дело тут, разумеется, не в самом Чернышевском, не в его слабости как мыслителя.

Ленин дал ясный ответ на этот вопрос: «Чернышевский не сумел, вернее: не мог, в силу отсталости русской жизни, подняться до диалектического материализма Маркса н Энгельса» 3.

И действительно, наиболее сильно гипотетический метод сказался в политико-экономических построениях Чернышевского. Именно здесь великому русскому мыслителю больше, чем в какой-либо другой области, недоставало в силу отсталости русской действительности объективных данных для правильных выводов, именно здесь диалектическая мысль Чернышевского часто уступает место гипотетическому методу.

Понятие «гипотетический метод» было сформулировано Чернышевским в его «Очерках политической экономии (по Миллю)». Чернышевский внимательно и глубоко изучал западноевропейские экономические порядки; Маркс считал, что «великий русский ученый и критик» Н. Г. Чернышевский мастерски выяснил банкротство буржуазной политической экономии и дал глубокую критику капитализма Но, живя в стране, в которой только ещё должна была совершиться буржуазная революция, Чернышевский наблюдал капиталистические отношения издалека и, несмотря на всю свою проницательность, естественно, не сумел полностью увидеть того, как сама действительность в силу собственных своих законов порождает то самое движение, то самое направление развития, которое он часто гипотетически подставлял под неразумную действительность. Чернышевский также не мог понять ту новую общественную силу, которая возникла в самой действительности,—пролетариат—и которая единственно могла осуществить его идеалы, хотя об этой силе, как увидим далее, он сказал очень много правильного и пророческого. Его гипотетический метод возник как следствие заполнения недостающих или неразвитых фактов вымыслами.'

Чернышевский великолепно освещает, например, анархическую сущность капитализма и показывает, сколько зла она приносит людям. В «Очерках из политической экономии» он пишет: «Вообразите себе, что... парижанин работает у знаменитого Эрара; за свою работу получает он деньги, Эрар отправляет рояль в Казань; из Казани за него отправляется сало в Лондон; из Лондона стеариновые свечи идут в Шеффильд, где покупаются за них бритвы; бритвы эти идут в Нью-Йорк; из Нью- Йорка идёт за них хлопчатая бумага в Ливерпуль и т. д. и т. д. — и каждая сделка выгодна. Восторг, восторг! Только позвольте вас спросить, что же, наконец, каким образом выросла из работы Эрарова работника та говядина или пшеница, которая нужна ему? и выросла ли она из его работы?» 1

Однако, вместо того чтобы показать, как этого требует диалектика, что на определённой ступени развития общества капиталистическая форма обмена неизбежна и что эта форма в своём развитии диалектически приходит к самоотрицанию, Чернышевский, исходя из гипотетической точки зрения, абстрагируется от действительности и констатирует: такой обмен обществу невыгоден, его нужно устранить. Гипотетический метод позволяет ему глубоко критиковать капитализм и его противоречия; но этот метод бессилен, когда нужно формулировать объективные законы капиталистического развития.

Чернышевский, например, с присущей ему ясностью изложения на простых примерах жизни раскрывает анархическую непропорциональность капиталистического производства. Выделываются, говорит он, бронзовые украшения, когда люди лишены хлеба, затрачиваются большие усилия на приобретение зимой спаржи, когда не все имеют обыкновенные жилища! Действительность, заключает из этого Чернышевский, противоречит здравому смыслу; здравый смысл требует такого устройства, в котором люди не будут заниматься производством предметов роскоши до тех пор, пока не будут удовлетворены их элементарные насущные потребности.

Но и в этом случае гипотетический метод, отвлекая мысль от действительности, мешает Чернышевскому понять, что производство, основанное на капиталистической непропорциональности, диалектически подготовляет условия для возникновения планомерного производства. Правда, нужно отметить, что при всём своём отвлечённом подходе к явлениям мысль Чернышевского нередко гениально выхватывает из самой действительности некоторые её существенные черты и, опираясь на них, доказывает, что назрела необходимость перейти к новому, более высокому общественному строю.

Антропологическая точка зрения на человека и связанный с ней гипотетический метод, который Чернышев- ский применяет к анализу общественных отношений, вносят сильную идеалистическую струю в его понимание законов исторического развития. Поскольку Чернышевскому не удаётся видеть диалектический переход от физиологического мира к миру общественного человека и распространить диалектику и философский материализм на общественную жизнь, его подход к истории является идеалистическим. Но философский материализм Чернышевского, а также его диалектика не могли не иметь влияния и на понимание им законов общественного развития. Поэтому в его философии истории имеется и сильная материалистическая тенденция, и эта тенденция ярко проявляется в суждениях о самых существенных вопросах общественной жизни. Более того, всё развитие Чернышевского, как мы сейчас попытаемся показать, шло в сторону материалистического понимания истории, но это развитие совершалось в борьбе между материалистическими и идеалистическими понятиями, противоречиво сочетавшимися в воззрениях Чернышевского на человеческое общество.