К проблеме интеллектуальной собственности в науке

Перейду теперь к последнему разделу статьи Мертона, которая называется «Символизм интеллектуальной собственности в науке». За этим «пока» не очень непонятным названием скрывается ряд существен-ных для социологии науки изысканий и концептуальных проблем.

Прежде всего это проблема особого характера собственности (соответственно, богатства, дохода и т.

Далее Мертон последовательно располагает, ранжирует те различные формы признания достижений, открытий в науке, которые маркируются именами ученых-первооткрывателей, двигаясь от вершины своеобразной пирамиды признания к ее основанию. Для Мертона это одновременно и проблема специфического распределения «собствен-ности» в науке — собственности на ту общую «субстанцию» знаний, о которой говорилось в начале статьи, символического, а не буквального закрепления ее за поименованными создателями «общего» научного бо-гатства.

а) Сначала речь идет о «монетах» самого высокого достоинства. «Самая дорогая и редкая — это то высокое признание, символом которого является присвоение имени ученого целой научной эпохе — так, например, мы говорим об эпохах Ньютона, Дарвина, Фрейда, Кейнса» (Э. М. II С. 296). Впрочем, такое «присвоение» происходит, как правило, после смерти обладателей имен...

б) Далее следует планка более низкая, но все же близкая к вершине — Нобелевская премия. «Другие формы и эшелоны «эпономии» (или «ономастики», в другом словоупотреблении), т. е. присвоения имени ученого сделанному им открытию или отдельному аспекту этого откры-тия, включают тысячи законов, теорий, теорем, гипотез и констант, нося-щих имя их создателей» (Э. М. С. 269) (далее следуют примеры).

в) Другие градации, более «мелкие», как говорит Мертон — присуждение разнообразных специальных премий, медалей, грамот, избрание почетными членами разнообразных обществ, почетными докторами университетов и т.

Чрезвычайно важной чертой разбираемой работы, позволяющей причислить ее к лучшим произведениям Мертона и всей социологии науки, является увязывание богатого конкретного материала с самыми фундаментальными теоретическими вопросами этой дисциплины, и не только ее.

а) Прежде всего, это увязывание, соотнесение с нормой «коммунизма» (упомянуто о «более нейтральном» термине «коммунальность», предложенном Б. Барбером). В работе 1988 года, когда ушли в прошлое времена маккартизма, Мертон смог более спокойно и объективно пояснить, почему он избрал именно термин «коммунизм», упомянув (в духе «ономастики») имя Карла Маркса. При этом основатель социологии науки даже подчеркнул первородство науки в деле утверждения «идеальных» принципов коммунизма. «На самом деле еще задолго до того, как в XIX в. Карл Маркс сформулировал лозунг идеального коммунистического общества — «от каждого по способностям, каждому по потребностям» — этот лозунг уже являлся институционализированной практикой в системе научных связей. И дело здесь не в человеческой природе или естественном альтруизме. В науке сложилось институциональное устройство, призванное мотивировать ученых добровольно вносить свой вклад в общее богатство знаний в соответствии со своими [специально] развиваемыми способностями и также позволяющее свободно черпать из этой общей копилки все, в чем у них возникает потребность. Более того, поскольку фонд знаний не исчерпывается из-за весьма интенсивно-го использования членами научной общественности (collectivity) — на деле он предположительно возрастает, поскольку это виртуальное бес-платное и общее благо не подвержено тому, что Г. Харден назвал траге-дией всего общего (of the commons) (когда общий ресурс разрушается и уничтожается в ходе индивидуально-рациональной и коллективно-иррациональной его эксплуатации)» (М.

Н. М.). Полагая теоретически ценным этот мертоновский экскурс, считаю, что для теории норм и для социологи науки данный пункт, в самом деле, имел фундаментальное значение и мог бы стать (однако не стал) точкой роста и движения к более глубокой концепции.

б) От столь общего утверждения (оставленного, однако, без углубленной проработки) Мертон переходит к ранее высказанному тезису о базовом значении признания со стороны коллег, называя таковое признание формой внешнего вознаграждения в науке и отличая ее от внутреннего удовлетворения ученого проделанной им творческой работой, которое тоже определено как «мощный стимул» к ревностному, напряженному труду.

Переходя к теме норм и стимулов научной деятельности, Мертон развивает вот какой важный ее аспект. Нормы науки в целом фактически ставят в центр научно-исследовательской деятельности публикации и другие формы сообщения, т. е. добровольной отдачи добытых результатов в копилку общенаучной собственности, при условии предварительного свободного доступа к ней любого ученого — что также регулируется всей совокупностью норм (здесь, по сути, идет дальнейшее прояснение норм, больше всего — нормы «коммунизма»). А раз это так, то в специфической деятельности по созданию и освоению публикаций тоже требуется соблюдать дополнительные и специфические поощряющие, а также запрещающие нормы.

В свете подобных общетеоретических предпосылок понятны замечания Мертона о том, что такие подчиненные, специфицирующие нормы, как запрет на плагиат, правила цитирования и т. д. все-таки относятся к существенным нормативным конкретизациям научного труда. Они потому и приобретают в науке институционализированный характер, что все «это вовсе не мелочь» (в оригинале: «is not a trivial matter»), хотя иные ученые считают подобные требования «досадной помехой». Дополняя идею Мертона, можно было бы отметить, что тип оснований и мотивов у тех ученых, которые оценивают все такие требования как «мелочи», «досадные помехи», различен.

Что касается Мертона, то его формулы в данном случае категоричны: «...ссылки и сноски, — пишет он, — являются главным элементом системы стимулирования научного труда и лежащих в ее основе представлений о справедливом распределении, которые во многом способствуют ускорению научного прогресса» (Э. М. С. 271). Кстати, сам Мертон как ученый может служить своего рода образцом выполнения этих дополнительных правил, которым он, как мы видим, приписывает весьма значительную роль не просто в обеспечении эффективного развития науки, но и в поддержании в сфере научного труда таких высоких ценностей, как справедливость. Но не преувеличивает ли Мертон (вместе со многими другими коллегами по социологи науки, наукометрии и т. д.) значимость этих элементов научной деятельности, которые не просто часто, но чаще всего оцениваются как нечто второстепенное по сравнению с добыванием научной истины, как то, чем вполне можно пренебречь?

Главный аргумент Мертона в их пользу *— это апелляция как раз к коренным функциям науки, во имя выполнения которых следует ориентироваться также на эти (и другие) дополнительные нормы, регулирующие процессы признания, оценок вклада отдельных научных коллективов в «общую копилку» науки вообще и ее отдельных дисциплин в частности. Вот принципиальный постулат Мертона: «Как часть системы интеллектуальной собственности в науке и сфере обучения (scholarship), ссылки и сноски выполняют два типа функций: инструментальные когнитивные и институционально-символические функции.

В контексте разбора этой темы Мертон вновь и вновь ставит заявленную проблему особого характера собственности в науке.

Здесь приводятся знаменитые слова, то ли принадлежащие Ньютону, то ли повторенные им (из письма Гуку): «Если я и видел дальше, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов». Мертон пользуется ими для того, чтобы, во-первых, сформулировать здесь общий теоретический постулат о специфическом характере научного труда и о собственности в науке; во-вторых, чтобы показать, что из этого характера как раз и вытекают (так или иначе осознанные) соответствующие нормы; в-третьих, чтобы подчеркнуть, что наука как институт закрепляет, именно институционализирует такие нормативные принципы; в-четвертых, создает и увековечивает для кого-то «мелкие», не слишком значимые формы — такие, как статус книги, научной статьи или «институт» ссылок и сносок и т. д.; в-пятых, чтобы провести конкретные исторические исследования, показывающие, когда именно, в каких странах и в деятельности каких исторических фигур все это впервые приобретает отчетливое выражение.

«Этот исторически сложившийся кодекс взаимно дополняющих друг друга ролевых обязательств пустил глубокие институциональные корни. Комбинированная система когнитивных и этических норм требует систематического использования ссылок и цитат». И если кто-то возразит, что эта пусть и неплохая, но идеальная норма отнюдь не всегда выполняется, у Мертона есть свой ответ: «Серьезность и важность морального обязательства давать ссылку на первоисточник, как и любой другой этической нормы в обществе, особенно наглядно проявляется тогда, когда эта норма нарушается (и факт нарушения сомнений не вызывает)» («Э.

Существенное дополнение к прежним исследованиям Мертона (скажем, о приоритете и т. д.) вытекает из определения высокого, притом институционального значения описанных основных и дополнительных нормативных факторов. «Если мы поймем, что единственный способ установить право собственности ученого на сделанное им открытие традиционно заключается в признании этого права научной общественностью и в вытекающем из этого признания уважении коллег, мы сможем лучше понять, почему ученые так стремятся быть первыми и утвердить приоритет. Тогда это стремление предстает как «нормальная» реакция на институционализированную систему ценностей. Привычка судить об истинной ценности своей работы по компетентным оценкам других и та кажущаяся аномалия, что даже в капиталистическом обществе ученые публикуют свои работы, не получая за это никакого вознаграждения — во всяком случае непосредственного, — способствовали росту коллективных знаний...» («Э. М. С. 274; курсив мой. — Н. М.). Мертон правильно подчеркивает, что наука как социальный институт, (я добавлю — как сфера культуры и важнейшая институция человеческой цивилизации), создает неплохую в принципе — потому и работающую веками — «систему социальных стимулов», в целом обеспечивающих не расхищение, а обогащение, разрастание богатейшей копилки научных знаний, их применение на практике. (Сбои в этой системе, мно-гочисленные трудности не только не отменяют, а еще и оттеняют грандиозность результата.)

Достаточно краткая характеристика работы Мертона «Эффект Матфея И» заканчивается. Моя высокая ее оценка содержится внутри данного раздела и вытекает из всего сказанного. Ее прекрасная прилаженность ко всему массиву исследований и публикаций Мертона, его школы, как и работ авторов из других школ и дисциплин, тоже не вызывает сомнения (и это тоже было хотя бы кратко прочерчено в нашем анализе). Но у меня есть к ней критические замечания, дополнения и сомнения.

Прежде чем сформулировать свои главные сомнения и возражения по поводу ранее проанализированной работы Мертона и его учеников, предоставлю слово тем, кто сделал такие возражения значительно раньше меня. Такая критика, например, была аккумулирована в начале 80-х гг. нашим выдающимся ученым М.К. Петровым в его книге «Предмет социологии науки» .

М.Петров в свою очередь опирается на критический анализ Дж.А. Голдстоуна (его имя сам Мертон упоминает среди ученых, причисляемых к «невидимому колледжу», работавшему в том же, «мертоновс- ком», направлении), который тот дал в статье «Дедуктивное объяснение «эффекта Матфея» в науке» (статья 1979 г.; следует учесть: и Голдстоун, и Петров в упомянутых публикациях работают с кратким мертоновским текстом «Эффект Матфея I», 1968 г., ибо разобранная мною пространная статья «Эффект Матфея II», опубликованная, напомню, в 1988 г., тогда, естественно, не существовала).

Голдстоун прежде всего обнаруживает в рассуждениях Мертона логическую ошибку: на основе только вероятных утверждений делается вывод о непропорционально высокой доле престижа и наград, получаемой учеными высокого ранга. «Такой подход, по Голдстоуну, не отражает степень общности эффекта Матфея и не определяет область его действия», — пишет М. Петров . Далее Петров показывает, что Голдстоун не ставит своей целью отвержение идеи о существовании «эффекта Матфея», а скорее стремится исправить серьезные неточности в его описании, обосновании и восприятии у Мертона. Сам Голдстоун выстраивает довольно подробную и сложную систему предварительных посылок, шагов дедукции, которую мы не можем воспроизводить здесь в деталях .

Петров приводит в качестве генерализирующего вывода следующие слова Голдстоуна: «Из общих утверждений о деятельности мы вправе дедуцировать, что индивиды в поиске наград в форме деятельности других индивидов обнаруживают тенденцию фокусировать свое внимание на тех индивидах, которые уже зарекомендовали себя в качестве исполнителей награждаемой деятельности; таким образом, мы вправе ожидать, что хорошо зарекомендовавшие себя исполнители будут привлекать диспропорционально большое внимание и там, где внимание ведет к наградам, — получать диспропорционально большую долю наград по сравнению со столь же талантливыми индивидами, которые пока не приобрели репутацию высоко вознаграждаемых исполнителей» (Цитир. по: Петров М. Указ. соч. С. 549). Петров приводит также цитаты, сви-детельствующие о том, что и в других областях деятельности, где часто высказываются и имеют значение оценки других людей (литература, ис-кусство, спорт и т. п.), имеет место тот же эффект, так что он становится «универсалией человеческой деятельности как таковой» (Там же).

Вместе с тем Петров, хоть и признавая некоторую оправданность та-кой генерализации, отмечает, что она, во-первых, остается смутной, не-проясненной, а во-вторых, совсем не обязательна для социологии науки, ибо размывает границы этой специфической дисциплины. Я же со своей стороны скажу, что — при некоторой обоснованности реплики М. Пет-рова — социология науки не может не восходить в такие области генерализаций, не обращаться к «универсалиям», регистрирующим всеобщие механизмы человеческой деятельности как таковой, в специфическом виде «работающим» и в сфере научно-исследовательского труда.

Свое суммарное суждение об «эффекте Матфея» и его исследованиях я выражу в следующих основных пунктах (где лишь из стилистических соображений не повторяется «по моему мнению»...).

«Эффект Матфея» можно считать одной из закономерных структур, характеризующих поведение отдельных ученых, их коммуникацию и взаимодействие в рамках института науки. В этом смысле некоторые тезисы Мертона и его учеников верны и доказательны.

При этом в статье «Эффект Матфея II» правильно подчеркнуто: описываемая закономерность фиксирует характер накопления, аккумуляции того, что названо «преимуществами» (advantages) — иными словами, признания, присвоения особых отличий и т. д. То, что когда-то выделенным, особо отмеченным ученым достаются впоследствии такие же или большие «знаки внимания», свидетельствующие именно о состоявшемся признании внутри самой науки и в обществе (самими учеными, их гремиумами, советами, комиссиями и общественными структурами типа Нобелевского комитета) — факт вообще-то тривиальный. Он говорит о том, что «самыми известными» впоследствии оказываются довольно известные люди. И чем выше ступенька признания, тем очевиднее работает эта закономерность (верно, что она действует не только в науке, но и во всех других областях, где самые большие отличия, имеющиеся в об-ществе, как правило — исключения бывают, но они редки — достаются людям, которые были отличены ранее). Например, Нобелевские премии, без сомнения, присуждаются тем, кто и так находится на вершинах научного (или литературного) признания: ведь выбор осуществляется среди представителей уже признанной научной элиты. В случае других знаков «избранности» (академических, почетных званий, медалей, дру-гих премий) — даже когда они специально выделяются для более моло-дых или совсем молодых ученых — дело обстоит подобным же образом: чтобы пройти через следующий, более «высокий» барьер отбора, ученый должен предварительно преодолеть другие барьеры, что тоже возможно благодаря хотя бы начальному признанию. Итак, речь идет, скорее всего, о фактическом положении вещей.

Однако то, что социология науки Мертона акцентировала значение факта, представила дополнительные доказательства конкретно-социоло-гического характера, а главное, связала его с нормами, со спецификой собственности в науке, с ее больными проблемами — большая и в целом также признанная заслуга этой научной школы. Мертон и мертонов- цы поставили вопрос о ценностном осмыслении факта, причем главной здесь стала ценность справедливости, примененная к научной жизне-деятельности. Не является ли действие закономерности, описанной в качестве «эффекта Матфея», проявлением того, что в науке, притом у самых ее вершин, господствуют несправедливость, диспропорциональ-ность? Вот вопрос, который остро поставили социологи мертоновской школы. Они предпочли зафиксировать признаки несправедливости, не-пропорциональности, элитарности, причем проявленные по отношению к тем группам ученых, которые по идее должны быть резервом, надеж-дой, будущим науки. Более того, были зафиксированы приметы социального расслоения, неравенства, которые проистекают не от отсутствия таланта, усердия, добросовестности, а от других причин. И здесь, в таких констатациях, подтвержденных, вспомним, конкретными социологическими исследованиями, проявились честность, смелость, социальная зрелость Мертона и близких к нему ученых. Однако на ситуацию с эффектом Матфея можно посмотреть и несколько иначе.

Начать можно с того, что полной справедливости, как известно, нет и быть не может и что данная диспропорциональность — никак не большая, нежели в других социальных сферах. А в условиях современ-ной цивилизации разрыв в таких позициях признания, которые выража-ются в материальных показателях (деньги, доходы и т. д.), между груп-пами ученых (если они не дельцы от науки) несравненно меньше, чем в других областях жизнедеятельности людей. И еще одно: надеяться на «равенство», и в этом смысле «справедливость», в науке — где многое решают талант, одаренность, даже гениальность, которые, как известно, «распределяются» между людьми далеко не поровну, — так вот, надеяться на все это вообще нереалистично, а в науке даже дисфункционально. Самые различные перекосы, ошибки в признании — поскольку решения принимают конкретные, живые люди, не свободные от предубеждений, недостатка информации и т. д. — возможны и время от времени имеют место по всему миру. Но ведь как раз в науке высокие достижения нередко говорят сами за себя и в солидном большинстве случаев все же пролагают себе дорогу, рано ли, поздно ли признаются, высоко оцениваются (в том числе премируются — в случае наиболее известных премий, потому и называемых «высшими» и «престижными»). А значит, в этом смысле в науке есть своя справедливость.

Другое дело, что, как правило, и в этих случаях делается выбор среди равных, из которых все же приходится выбирать «более равных», «самых равных», а это может расцениваться (и переживаться вполне до-стойными «менее равными») как несправедливость, диспропорциональ-ность в распределении отличий, т. е. преимуществ.

• Еще резче диспропорциональность, соответственно, несправедливость проявляются в тех условиях и случаях, когда распределение отличий, преимуществ внешне, формально обставлено вполне прилично, а по существу определяется не рангом действительных научных заслуг, а посторонними науке соображениями (идеологическими, расовыми, на-ционалистическими, коррупционно-мафиозными и т. д.).

Проявляется ли в науке слишком большая (истинно диспропорци-ональная) и явная несправедливость? Сомнительно. Представьте себе: из равнодостойных ученых А, В, С высшего отличия удостоен А, и это расценивается учеными В, С (и их почитателями) как несправедливость. Но если бы выбрали В или С, обиделись бы обделенные и т. д. Еще одно: ведь ученые, в конце концов восходящие к вершинам признания, известности, в какое-то время были начинающими и безвестными. И возможно, они уже тогда объективно значили в науке больше, чем иные увенчанные лаврами коллеги. Динамика признания вместе с ростом (научных) заслуг — дело обычное и в науке, и вне ее. Вряд ли тут есть именно социальная несправедливость, вопиющая диспропорциональность.

Ряд свидетельств если не идеальности, то «нормальности» положения с «высшим» признанием именно в науке представили ...сам Мертон, а также и социологи его школы. Это прежде всего связано с идеальносимволическим характером признания в науке (как, впрочем, и в других областях духовно-интеллектуальной, творческой деятельности). Под идеально-символическим характером признания здесь понимается (и за ним скрывается) то, что «заимствованные» тем или иным ученым из «общей копилки», из общей «субстанции» науки знания, идеи, методы, концепции: 1) остаются в сокровищнице навечно и доступны ещёй всем другим (без заведомых ограничений) индивидам, которые захотят и смогут ими воспользоваться; 2) это идеальное заимствование становится основой дальнейшего наращивания знаний, т. е. увеличения, разрастания упомянутой «субстанции»; 3) что служит закреплению высокого статуса проверенного знания, а в отдельных случаях — отбрасывания лже-ис- тин, лже-теорий; и это также плодотворно, ибо правильно считается, что в подлинной сокровищнице знаний, как и во всякой сокровищнице, не место подделкам.

Поскольку реальным субъектом, агентом познания вообще, научного познания в частности, всегда является конкретный индивид, то за многие века, тысячелетия добывания знаний выработались — ив науке, возможно, более эффективно, чем в других сферах — способы стимули- рования индивидуальной деятельности, закрепления, учета вклада того или иного индивида. Совершенно согласна с Мертоном в том, что он вы-двигает на первый план такие моменты, как признание другими людьми вклада «этого» индивида (или «этих» групп индивидов, если результа-ты их работы непосредственно коллективны), хотя другим людям такие критерии могут представляться как призрачные, шаткие, субъективиро-ванные. Поддерживаю и то, что Мертон акцентирует такие, казалось бы, «незначительные», «второстепенные» моменты, как публикации, ссылки, сноски, цитирование и т. д.

Сказанное не значит, что я питаю иллюзию относительно господства этих и подобных идеальных стимулов «чисто символического» участия в распределении «собственности» науки в реальном поведении ученых и действительном функционировании института науки. Или что я не вижу погони за материальными благами разного рода (что часто связано с различными формами признания, почему их порою ревностно добиваются), игры страстей, амбиций, самолюбий, отнюдь не мирного «соревнования» враждующих клик в науке — и многого другого, на что конкретно и предметно обращали и обращают внимание и историки науки, и социо-логи, и психологи, и другие специалисты, исследующие науку. Согласна, подчас даже выдающиеся ученые не демонстрируют этически достойного поведения; бывает, что они нарушают нормы научного «этоса». К тому же внутри науки как совокупного социального института работает множество людей, которые вообще не имеют отношения к продуктивному, многотрудному научному поиску, однако бывают увенчаны — именно несправедливо, именно диспропорционально в сравнении с подлинными учеными — высокими «научными» степенями, званиями, премиями, лаврами.

Все так, однако... Однако есть правда в рассуждениях Мертона и мертоновцев, ставящих на вершину «advantages» в науке именно идеальные факторы действительного признания, прежде всего со стороны научного сообщества, а иногда и страны, нации, человечества. Есть «справедливость» в развитии истории духа, культуры — и состоит она в том, что наука как институт, как «сумма» различных, то более, то менее взаимосвязанных сообществ имеет своего рода невидимый «храм науки» — то виртуальное, однако, постоянно находимое, «посещаемое» место, где «хранятся» (через разные механизмы «памяти человечества») научные знания. И как сказано, они постоянно берутся на пробу, используются и обогащенными возвращаются в общую копилку научных достижений. Допуск туда вообще-то непрост, но он и не бывает заведомо закрытым для кого бы то ни было — в том числе и для тех, кто посещает его в конечном счете всуе, не будучи в состоянии ни взять оттуда что-то существенное, ни тем более внести вклад в виде единственной «монеты», там свободно принимаемой — нового так или иначе подтвержденного знания, всегда специализированного и однако всеобщего по своей значимости. От тех, кто входит в этот храм, многое требуется — но им и что-то прощается из их, возможно, не лучших личных качеств. Потому что в самом «храме», если человек сподобился войти, вернее, входить туда по делу, никого — в том числе себя — обмануть не удается.

В таком «святом», конечно, условном, идеальном, виртуальном, но и «действительно существующем» месте науки дело идет, во-первых, о диалоге ученого с «самой сутью дела», и все постороннее, несущественное именно для данной цели (пол, возраст, национальность, происхождение и т. д.) естественным образом редуцируется. Во-вторых, имеет место диалог с теми другими учеными, которые способны «вопрошать суть дела» — и делиться полученными ответами и решениями. В процессе второго диалога (или после него, в сообщениях о сделанном) учеными делаются ремарки типа: «я исхожу из законов, открытых Ньютоном, Эйнштейном» — или «я не согласен с ними в том-то и том-то», причем могут упоминаться и великие имена прошлого, и имена современников, соответственно публикации, формулы, расчеты и т. д. Вот эти (для кого-то чисто субъективные, второстепенные) «ремарки» Мертон и считает высшей формой признания в науке, а для каждого отдельного индивида здесь фактически — способ быть действительно причисленными к когорте ученых-исследователей. «Высший суд» в науке все-таки существует, и его в конечном счете осуществляет история науки, но ведь не как что-то безличное, а как постоянно объективирующиеся и проверяемые другими суждения, оценки научного сообщества. Пока такой суд работал исправно и достаточно объективно, хотя, конечно, допускались и допускаются в отдельных случаях те или иные несправедливости. Но вот именно последние, прав Мертон, бывают более впечатляющими, чем «чистые» нормы и законы. Что уже «находящиеся в храме науки» (виртуально находящиеся) могут ошибаться или упоминать в своих публикациях заведомо не достойных того людей, что печально знаменитый и так характерный для современной жизни «закон тусовки» тоже действует, едва ученые выходят из своего «храма» и нередко сбиваются в кланы, клики, — тоже факт. Но ведь во время научного, т. е. доказательного исследования, перед лицом других коллег, способных твою «ссылку» проверить, неправедное дело оказывается объективно нелегким, да и субъективно накладным. Ибо есть еще, как говорил по другому поводу Кант, приговоры той удивительной способности в нас, которая называется совестью...

Но с Мертоном и его коллегами нельзя не согласиться, когда они фиксируют в сфере признания — т. е., собственно до, после, вне исследования, уже не в храме исследований, а в примыкающих «зданиях», а особенно в их «коридорах» — немало проявлений, даже типичных механизмов несправедливости, диспропорций, расслоения.

В самом деле, есть множество простых фактов: удовлетворение, радость по поводу признания уважаемых коллег-профессионалов, особенно признания интернационального, или, наоборот, огорчения от того, что твоими усилиями, определенными (кем-то все же признанными) результатами коллеги пренебрегают в силу каких-то сложившихся, как тебе подчас кажется, «тусовочных», т. е. несправедливых традиций; обида — особенно на закате жизни или в начале творческого пути — от того, что твоя постоянная упорная и добросовестная работа как бы не замечается, а «информационный шум» идет вокруг имен коллег, не умеющих или давно переставших работать в науке; досадное засилие в сфере признания ученых центра — с пренебрежением к не менее достойным коллегам из провинции; обида «за державу», когда из системы интернационального признания просто в силу существования языковых, политических и иных барьеров «выпадает» отечественная наука — это и многое другое говорит о правоте тех авторов, которые, подобно Мертону, как раз и подчеркивали никакими материально-престижными отличиями не восполняемую, не отменяемую первостепенную важность идеального, символического признания вклада ученого со стороны научного сообщества.