ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ В 70-80-Х ГОЛАХ XX ВЕКА
Продолжая более конкретный анализ отечественных историко-философских исследований, начатый в предшествующих главах, надо отметить: главные действующие лица здесь те же, что названы, скажем, в связи с «Философской энциклопедией», однако и с существенным добавлением имен представителей новых поколений, влившихся в философский дискурс именно в 70-80-х годах.
Мы уже упоминали о распространенном мнении, согласно которому логика, философия науки, гносеология, история философии были своего рода нишами, создававшими возможности более свободного от идеологии исследования .
Говоря об истории философии как одной из таких ниш, считаю себя обязанной отозваться на следующее суждение Э. Соловьева: «Сегодня бытует мнение, будто на протяжении всего послевоенного периода российские философы добивались чего-либо достойного лишь в той мере, в какой им удавалось укрыться в нишу историко-философских штудий. Это плохо продуманная легенда. В действительности историкофилософский эскапизм дает о себе знать не ранее середины 70-х годов» .Соглашаясь с Э. Соловьевым в том, что более основательный уход отечественной истории философии от давления идеологии (сказано, од-нако, слишком сильно: «историко-философский эскапизм») произошел к середине 70-х годов, можно, тем не менее (хотя и с рядом оговорок), акцентировать особое объективное качество истории философии, позволявшее и в 20-30-х, и в 40-50-х, и тем более в 60-х годах проводить в ней отдельные качественные исследования. Этому как будто противо-речит факт, разобранный ниже и упоминаемый также у Э. Соловьева —* идеологические удары, в 40-х годах нанесенные именно и прежде всего истории философии. Однако, как ясно из сказанного ранее, история философии «попалась под руку» во многом из-за сплетения ряда случайных, чисто ситуационных, конъюнктурных обстоятельств (после войны с германским национал-социализмом было всего «эффектнее» ударить по той области, где немецкая философская мысль — как скажем, в III томе «Истории философии» — была предметом специального интереса).
А еще и потому, что историки философии даже тогда, в 40 и 50-х годах, так или иначе могли поставлять профессиональное знание, всегда раздражавшее идеологов. Значит, история философии (и не только по моему мнению) все же была нишей, позволявшей вести исследовательскую работу. Это происходило и благодаря доброй воле самих исследователей, но также и в силу специфических особенностей историко-философского труда, прежде всего касавшегося истории западной философии. (С историей русской философии дело до определенного времени обстояло куда хуже: отдельные источники при желании мог добыть всякий, кто читал по-рус-ски, хотя бы и по складам...) Писать же о Декарте, Канте, Гегеле, соот-ветственно учить студентов истории философии нельзя было без соот-ветствующей квалификации. И далеко не всякий идеологический цензор или добровольный доносчик мог последовать за выдающимися историками философии А. Лосевым, В. Асмусом, Б. Чернышевым, В. Соколовым в сферы их исследований. Поэтому и 20-30-е, а особенно в 50-60-е годы появлялись историко-философские книги, статьи, разделы — в том числе в раскритикованных (!) учебниках, которые сохранили свое значение до сего времени. Разумеется, то была совсем небезопасная ниша, которая не давала гарантированного укрытия — ну а какая другая предоставляла его? Ведь и в логике, не говоря о теории познания, о философии естествознания и науки, то и дело гремели свои бури . Впрочем, я думаю, что мой небольшой спор с Э. Соловьевым не отменяет ни реального значения отмеченных им осложняющих обстоятельств, ни акцентирования значимости все же достигнутых в истории философии результатов. А теперь перейду к более подробной характеристике тех достижений отечественной истории философии, которые считаю наиболее важными, вполне сопоставимыми с западными исследованиями в тех же проблемных областях и по сходным темам.Именно в 70-х годах благодаря пусть относительной, но все-таки отвоеванной свободе, был напечатан ряд весьма ценных работ известных отечественных историков философии старших поколений.
На первое место здесь надо поставить поистине фундаментальные труды не раз упоминавшегося Алексея Федоровича Лосева, которые он вынашивал всю свою творческую жизнь, наполненную испытаниями, внутренним драматизмом. Это была, прежде всего, «История античной эстетики» (т. I—VI. М., 1963-1980, в последующие годы были опубликованы также VII и VIII тома); началось опубликование также и тех лосевских работ довоенного советского времени, которые идеологические надсмотрщики долго пытались перечеркнуть, опорочить, предать забвению. Благодаря всей совокупности работ Лосева (к которым надо присоединить небольшую многострадальную книгу «Владимир Соловьев и его время», опуб-ликованную только в 1990 году) в конце концов возвысился, несмотря на все преследования и препятствия, целый исследовательский «лосевский континент». Вместе с публикациями А.А. Тахо-Годи, а также крупнейших наших философов, пытавшихся (если воспользоваться заглавием одной из работ С.С. Аверинцева) обеспечить «подступы к явлению Лосева» и продолжить его дело, мы располагаем здесь целым массивом историкофилософских, историко-культурных исследований, которым — без всяких сомнений и скидок — принадлежит почетное место в мировой истории философии как науке.Отвлекаюсь сейчас от всегда трудного вопроса о том, насколько это известно самой философской науке Запада и признано ею. В случае А. Лосева, впрочем, можно одновременно говорить и о состоявшемся признании, и о том, что оно могло быть более широким, ясным и четким . Я же считаю, что А. Лосев — фигура не меньшего масштаба, чем Г.-Г. Га- дамер, широко признанный на Западе выдающимся философом XX века.
Поскольку о А.Ф. Лосеве уже много написано , позволю себе огра-ничиться вышесказанным.
Подобным образом применительно к другой крупной фигуре отечественной истории философии, В.Ф. Асмусу, можно, полагаю, удовлетвориться, в силу полной ясности его весомого научного вклада, нижеследующими констатациями. Кроме уже упомянутых статей в «Философской энциклопедии», в 50-70-х годах он опубликовал ряд важных монографий по истории философии и логике, которые являются работами мирового класса: «Декарт» (М., 1956); «Проблема интуиции в философии и математике» (М., 1963, 2-е издание — 1965); учебное пособие «Античная философия» (М., 1968, 2-е издание — 1976); «Иммануил Кант» (М., 1973); «Платон» (М., 1975); «Избранные философские труды» (Т.
1-2. М., 19697й 1971). В эти же годы В.Ф. Асмус активно участвовал в издании трудов классиков мировой философии — Платона, Канта, В. Соловьева и др.Учитывая также книги и статьи, все-таки просочившиеся в печать в подцензурное советское время и в определенной мере пострадавшие от жесткой необходимости приспосабливаться к идеологической цензуре («Диалектика Канта», М., 1929; «Маркс и буржуазный историзм». M.-JL, 1933 и др.), принимая в расчет документально засвидетельствованные заслуги в педагогической деятельности, — можно говорить и о творчестве В.Ф. Асмуса как о крупном явлении, вполне сопоставимом с вкладом ряда известных западных историков философии и культуры. Что же касается непосредственного влияния на коллег и учеников этого вы-сокообразованного университетского профессора, подлинного интелли-гента, незаурядной личности, то нельзя не согласиться с Т. Ойзерманом, сказавшим: «Все мы, российские историки философии, являемся прямым или косвенным образом учениками профессора Асмуса» . (Кстати, то же можно сказать о самом Т. Ойзермане или В. Соколове — применительно к последующим поколениям отечественных историков философии.)
О том, сколь драматически складывались в раннее советское время судьбы подвергавшегося репрессиям А. Лосева и систематически «прорабатываемого» В. Асмуса, хорошо известно из множества свидетельств и публикаций. Но даже в 60-70-х годах, когда, казалось, наступило их время, когда их подчас демонстрировали западным коллегам и когда стали выходить (пусть после преодоления различных препятствий) их работы, классические для истории отечественной философии, обстановка для них не стала простой, а оставалась противоречивой и напряженной. Например, по свидетельству В. Смирнова, «В.Ф. Асмус был «невыездным». Он был хорошо известен за рубежом, избран действительным членом Международного института философии в Париже еще в 50-е годы, но не мог принять ни одного приглашения, так как не имел разрешения на выезд» . А после того, как Асмус произнес крамольную, с точки зрения идеологов, речь на могиле своего друга, опального Нобелевского ла-уреата Б.
Пастернака, он сам в очередной раз попал в опалу... А ведь за опалой стояли другие удары .Очень важно, что и А. Лосев, и В. Асмус в своих историко-философских работах так или иначе принимали в расчет западную литературу освещаемых ими тем и вопросов — а добыть эту литературу для ученых нашей страны в то время было чрезвычайно трудно. Так, в классической книге «Декарт», вышедшей в 1956 году, Асмус опирается на весь корпус известных к тому времени сочинений великого французского философа (как на латинском, так и на французском языках); он также привлекает к рассмотрению важнейшие источники (переписку, мемуары, биографии и т. д.) Работы о Декарте, вышедшие на Западе к началу 50-х годов XX века, в книге Асмуса осмыслены, притом с вполне самостоятельных позиций. Так, в книге (с. 361) имеется содержательная полемика с Ж.-П. Сартром относительно толкования проблемы свободы у Декарта. В монографии «Иммануил Кант» особенно впечатляет перекличка с тогдашней западной литературой, посвященной кантовской «Критике способности суждения».
Что касается именно сравнительного аспекта нашей темы — сопоставления развития отечественной мысли 50-80-х годов с философией Запада, то здесь можно говорить о существовании исторического противоречия. Сначала об одной его стороне.
С одной стороны, в отечественной истории философии работали разные поколения, представители которых по самому предмету своих занятий (особенно если это была философия Запада или Востока) должны были владеть иностранным языком, подчас не одним, читать первичную литературу (первоисточники) в оригинале, прибегать к вторичным за-рубежным источникам и т. д. И весьма немалое число историков фи-лософии уже удовлетворяло этим требованиям, для истории мысли необходимым, элементарным.
В 60-80-е годы появились произведения, прочно вошедшие в исследовательский фонд отечественной истории философии. По большей части их писали авторы, которые (по основному месту работы или по совместительству) преподавали историю философии, создавали учебники и учебные пособия.
Перечисление имен всех отечественных авторов-ис- следователей и преподавателей истории философии, ставших известны-ми к середине 80-х годов, а также их сочинений, заняло бы не одну стра-ницу . История философии, конечно, не полностью укрывала их от чисто идеологических давлений (да, кстати, не все считали необходимыми от них уберегаться), но объективная сила сопротивления по отношению к идеологии, которая исходила от самого предмета занятий — мировой философии в ее развитии, была достаточно велика. (Здесь, кстати, идеологический «орнамент» было легко отделить от содержательного текста, и читатели быстро научились его отсмысливать, «заключать в скобки»...)В силу разных причин в 60-70-е годы значительно расширились возможности непосредственных контактов философов нашей страны с коллегами из стран Запада. Т. Ойзерман (в то время заведующий кафедрой истории философии философского факультета МГУ) свидетельствует: «В первой половине 60-х годов гостями профессоров философского факультета были такие известные западные философы, как А. Айер, П. Рикёр, Ж. Ипполит, Э. Вейль» . Более того, в интересующий нас здесь период 50-80-х годов произошло немало событий, свидетельствующих о начавшемся преодолении изоляционизма в жизни философов нашей страны. (Ключевому историко-философскому событию этого рода, Международному гегелевскому конгрессу, состоявшемуся в Москве в 1974 году, далее будет посвящено case study.)
Так или иначе, отечественные историки философии к 80-м годам накопили хотя и трудный, но в целом позитивный исследовательский опыт, выразившийся в значительном расширении регионов исследования, в уг-лублении профессиональной работы, в учете результатов, накопленных в мировой историко-философской науке. Это можно, например, сказать об исследованиях античной философии, немецкой классической мысли, западной философии XX века.
Зарубежная литература по разным каналам все же проникала в исследовательское поле отечественной истории философии. Чтобы убедиться в этом, достаточно взять книги и статьи любого, в сущности, из наших признанных (перечисленных ранее в одной из сносок) историков философии, появившиеся в 60-70-е годы: в их поле зрения, как правило, попадала западная литература вопроса, и она чаще всего освещалась основательно, содержательно, серьезно.
Фактически к началу 80-х годов у нас в стране существовала совсем неплохая информация о самых новых тогда направлениях и наиболее крупных, к тому времени проявивших себя западных философах XX века, относимых к неокантианству, неогегельянству, философии жизни, прагматизму, неопозитивизму, неотомизму, неореализму, критическому реализму, операционализму, феноменологии, экзистенциализму, структурализму и другим направлениям западной философии.
Необходимо особо упомянуть о тех историко-философских исследованиях, в которых именно в 70-80-х годах наметился, а в 90-х годах произошел кардинальный сдвиг. Я имею в виду прежде всего отечественную историко-философскую медиевистику. В 70-80-х годах новую жизнь в нее вдохнули В. Соколов, С. Аверинцев, Г. Майоров и другие авторы. Кстати, здесь наша философская медиевистика шла рука об руку с западной мыслью, где в те же годы (то есть сравнительно поздно) наметилось новое оживление в исследовании этой важнейшей традиционной сферы истории философии.
Другая область истории философии, в которой радикальные изменения совершились уже к концу XX — началу XXI веков, — это история восточной философии. В данной сфере в русской мысли были свои ценные традиции. Однако только в указанное время востоковедная философия превратилась в самостоятельную исследовательскую и учебную дисциплину, в чем огромную роль сыграли М.Т. Степанянц и сотрудники руководимого ею Центра восточных философий ИФАН, при котором выросли в исследователей мирового класса Е. Фролова, В. Шохин, В. Лысенко, А. Смирнов, А. Кобзев и другие философы. Поскольку становление этого Центра происходило в (относительно) свободный от давления идеологии период, выполнялись и сейчас выполняются впечатляющие своим масштабом и своей содержательностью совместные,проекты с восточными и западными коллегами.
Совсем иначе сегодня — и именно в результате того, что произошло в 80-90-х годах — выглядит история русской философии. Настоящий перелом в этой области произошел, правда, только благодаря перестройке, но и в 70-х — первой половине 80-х годов здесь постепенно накапливался исследовательский потенциал благодаря работам 3. Каменского,
Смирновой, JI. Когана, Н. Уткиной, А. Сухова, В. Горского, В. Ничик, Р. Гальцевой, И. Роднянской, М. Громова, В. Пустарнакова, С. Половин- кина, С. Хоружего, Б. Емельянова, В. Кантора, М. Маслина, А. Абрамова, А. Доброхотова, В. Сербиненко, А. Ермичева,А. Евлампиева, В. Гав- рюшина, С. Роцинского, С. Семеновой и др.
Нельзя забывать и о том, что известные историки западной философии, чьи имена названы ранее, одновременно известны своими блестящими исследованиями русской философии. Это А. Лосев, В. Асмус,
А. Гулыга, П. Гайденко, С. Аверинцев, Э. Соловьев и др.
До сих пор мы говорили о позитивных сдвигах, произошедших в отечественной истории философии в 70-х — первой половине 80-х годов, — о тех, которые образуют один, именно позитивный, полюс, одну сторону характеризуемого здесь противоречия. Но была и другая сторона про-тиворечия, и она вплоть до перестройки, т. е. до середины 80-х годов, все еще проявляла свое действие, которое результировалось в простых и понятных негативных факторах. Суммирую некоторые из них.
Несмотря на то, что иностранная литература, как сказано, проникала в историко-философскую область (и возможно, в нее в большей, чем в другие сферы, ибо книги об Аристотеле, Декарте, Спинозе, Канте не считались «идеологически вредными»), здесь тоже не было система-тичности, регулярности в поступлении книг и журналов. Подчас в СССР попадали далеко не лучшие зарубежные работы. Действовал еще один простой житейский фактор, незнакомый западным коллегам: на зарабо-ток в советских рублях невозможно было купить книги (как, впрочем, и другие товары зарубежного рынка), продававшиеся за валюту.
Доступ отечественных ученых на зарубежные философские конгрессы, конференции, симпозиумы был затруднен, причем, как ни прискорбно, именно для специалистов в соответствующей области. Была такая присказка, вкладываемая в уста западных коллег: «Мы приглашаем из СССР Петрова, а оттуда присылают двух Ивановых...». И верно: в «советских делегациях» на одного философа-профессионала, выезжав-шего за рубеж, приходилось как минимум два философских начальника и один профессионал из совсем другой области. С гегелеведческими или кантоведческими зарубежными форумами вообще была беда, ибо заве-домо предполагалось, что каждый верный марксист пишет и говорит о Гегеле и Канте «правильнее», чем самые видные западные гегелеведы и кантоведы.
В стране, гордившейся своим плановым хозяйством — с его (также и в науке введенной, до сих пор существующей) отчетностью, — не удавалось достигнуть того, чтобы наиболее важные вехи и самые главные фигуры истории философской мысли были сколько-нибудь систематически охвачены современным исследованием. И если в западных странах издавна и преемственно существуют самые различные издательские серии, соответствующие общества и т. д., которые не упускают из виду «своих» мыслителей, «свои» исторические периоды, то в нашей стране целому ряду крупных философов прошлого так и не посвятили солидных монографий, биографий, сопоставимых как с западными источниками, так и со знаменитым «триптихом» А. Гулыги (книги «Кант», «Гегель», «Шеллинг», опубликованные в серии ЖЗЛ и затем переведенные на иностранные языки) или с книгой Э. Соловьева о М. Лютере. Несмотря на оживление в 70-90-е годы работы по изданию переводов классиков мировой философии, говорить о полноте охвата переводами истории мысли и о строгом соблюдении критериев академических изданий до сих пор не приходится.
В каждой из конкретных областей истории философии у нас и на Западе сложились относительно различные традиции. Наши авторы, даже если они вели исследовательскую работу, далеко не всегда могли ранее и не могут сегодня вписаться в контекст западных исследований, посвя-щенных тому же философу или периоду истории философии.
На всех этапах развития отечественной философии, включая сегодняшний, не было предпринято и ныне не предпринимается решительно никаких усилий для того, чтобы наиболее значительные, фундаментальные работы наших философов переводились на иностранные языки. Более того, инициативы западных коллег, заинтересованных в таких переводах, у нас в стране сразу же пресекались властью на разных ее уровнях. Поэтому западные исследователи, лишь в очень редких случаях владея русским языком, издавна привыкли работать, не обращая внимания на результаты и достижения философов нашей страны (и это даже в случаях, когда имена последних так или иначе становились известными на Западе).
Высказанные здесь мысли и оценки, принимающие во внимание оба полюса отмеченного противоречия, хочу доказать и развернуть далее на конкретном примере.