БОРЬБА ВОКРУГ «АНТРОПОЛОГИЧЕСКОГО ПРИНЦИПА В ФИЛОСОФИИ». ПОБЕДА МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКИХ ИДЕЙ ЧЕРНЫШЕВСКОГО

D 60-е годы русская общественная мысль была представлена двумя непримиримыми лагерями: с одной стороны выступали реакционные философы-идеалисты в союзе с церковниками, поддерживаемые царизмом, всей официальной Россией, с другой — передовые люди об« щества, считавшие пропаганду материализма неотъемлемой частью своей политической программы.

Материалистические идеи Чернышевского пали на плодотворную почву. Выступив в 1860 году со своим основным 'материалистическим произведением «Антропологический принцип в философии», когда борьба за освобождение крестьян была в самом разгаре, Чернышевский дал сильное теоретическое оружие передовым революционным элементам России.

Борьба за материализм, возглавлявшаяся Чернышевским, продолжается соратниками Чернышевского и после расправы с ним царизма.

Цель, с которой был написан «Антропологический принцип в философии», ясно и почти неприкрыто выражена в каждой строчке, во всём духе книги. Это сочинение было одним из важнейших явлений революционной ситуации, о которой говорит Ленин, характеризуя значение 60-х годов в России.

Непосредственным поводом для выступления Чернышевского послужили вышедшие в том же году «Очерки вопросов практической философии» П. Л. Лаврова. Не случайно Чернышевский избрал предметом критики эту маленькую книжечку, в которой давалась совершенно ложная ориентировка как в вопросах философских, так и в вопросах общественной борьбы. По Лаврову, жизнь в Западной Европе попала в тупик, несмотря на её тысячелетнюю историю, богатую всевозможными социальными экспериментами. Выход из тупика он видел в создании такой теории, которая учла бы весь этот опыт и соединила бы в себе все теоретические концепции западноевропейских мыслителей. Каждый из этих мыслителей, по мнению Лаврова, выбирал и освещал лишь одну какую-нибудь сторону общественной жизни; если их взгляды соединить вместе и развить нравственно-поли- 'тическую теорию, которая бы принадлежала им всем, пе принадлежа целиком никому, то эта теория была бы «истинной философией общественного прогресса».

Чернышевский оценил такой подход как эклектический и подверг идеи Лаврова уничтожающей критике. Он прежде всего показал, что нужно обладать «бараньей наивностью», чтобы в своих выводах о тупике, в который якобы попала западноевропейская жизнь, опираться на таких мыслителей, как Милль, Жюль Симон, Прудон, Шопенгауэр и другие. На самом деле их высказывания внушены боязнью решительных перемен, предстоявших в Западной Европе, — перемен, невыгодных для богатых сословий. «Его сомнение о предстоящей судьбе цивилизованных стран, — пишет Чернышевский о Милле, — не больше как возведённое личным чувством в общую формулу предчувствие того, что дальнейшее развитие цивилизации будет уменьшать привилегии, присвоенные сословием, к которому сам он принадлежит. Постороннему человеку очень заметна неосновательность силлогизма, обращающего в опасность для всего общества потерю привилегий»

Кроме того, в своём эклектическом стремлении «синтезировать» всевозможные концепции Лавров, указывает Чернышевский, взял не передовые теории, соответствующие новому духу времени, а отжившие и устаревшие. Лавров берёт, например, такого представителя западноевропейских «простолюдинов», как Прудон, между тем как воззрения последнего, состоящие из смеси непереваренной гегелевской философии и далеко не научных положений некоторых французских мыслителей, не соответствуют ни интересам трудящихся классов, ни современному уровню научных знаний.

«Благодаря своей здоровой натуре, своей суровой житейской опытности, западноевропейский простолюдин в сущности понимает вещи несравненно лучше, вернее и глубже, чем люди более счастливых классов. Но до него не дошли ещё те научные понятия, которые наиболее соответствуют его положению, наклонностям, потребностям и [как нам кажется, наиболее соответствуют истине, а во всяком случае] сообразны с нынешним положением знаний»

Совершенно ясно, какие научные понятия имеет в виду Чернышевский. Речь идёт о философском материализме — самом могучем направлении современной человеческой мысли, которого «не заметил» Лавров.

И далее Чернышевский излагает своё материалистическое понимание природы вещей.

Следовательно, Чернышевский совершенно ясно заявлял в своей книге, что подлинно научной философией должна считаться материалистическая философия, так как она правильно отражает достижения науки и соответствует истине. Кроме того, он столь же ясно заявил, что материализм есть философия «простолюдинов» и что только в материалистической философии они найдут указания, как практически действовать, чтобы изменить существующие порядки.

Понятно, что Чернышевский имел в виду не только и не столько западноевропейских «простолюдинов», сколько «простолюдинов» России. И понятно также, что, излагая материалистическое учение, он имел в виду сделать научные понятия материализма достоянием тех, кто борется за интересы трудящихся классов России.

Не удивительно, что «Антропологический принцип в философии» вызвал бурю негодования среди идеологов «счастливых классов», церковников и идеалистов, черносотенцев и либералов — всех врагов народа.

Против «Антропологического принципа» выступили: монархический «Русский вестник», орган либералов «Отечественные записки», орган Киевской духовной академии и др.

В 1858—1861 годах русский философ-идеалист Н. Страхов опубликовал целую серию статей под названием «Письма об органической жизни». Материалистической теории он противопоставил идеалистическую точку зрения. Страхов не отрицал общности между миром животных и человеком. Но он считал проблему человека, его происхождение, сущность человеческого сознания тайной, «что бы ни говорили натуралисты». Тайну эту он видел в особом телеологическом свойстве «совершенствования», причина которого лежит не во внешних явлениях, а в самих организмах, стремящихся к высшему. Человек — заранее предопределённая цель природы.

Из всего этого Страхов сделал вывод, что общественная среда, воспитание не имеют почти никакого значения для развития человека. Человек развивается, идя к осуществлению своей внутренней сущности. В конечном счёте Страхов заключает, что жизнь есть загадка. Это была полная противоположность материалистической теории Чернышевского. Спустя некоторое время Страхов включится в полемику, защищая лагерь идеалистической реакции.

Но поводом для начала споров были не эти статьи.

Началось с того, что в четвёртой книжке «Трудов Киевской духовной академии за 1860 год» появилась большая статья П. Юркевича «Из науки о человеческом духе». В ней была дана с позиций идеалистической религиозной философии резкая критика материалистических положений «Антропологического принципа в философии». Но это выступление осталось бы незамеченным, если бы его не подхватил будущий вождь русской реакции Катков, издатель и редактор журнала «Русский вестник».

В первом номере «Русского вестника» за 1861 год появилась редакционная статья с нападками на «Современник». В следующем, втором, номере Катков выступил со статьёй «Старые боги и новые боги», в которой он подверг критике рецензию сотрудника «Современника» философа М. А. Антоновича на изданный в то время реакционером Гогоцким «Философский лексикон». Именно эта рецензия Антоновича послужила Каткову поводом для того, чтобы открыть кампанию против философской теории Чернышевского.

Статья Антоновича о «Философском лексиконе» была одним из звеньев того революционного наступления на реакцию, которое вёл по всем линиям «Современник» под руководством Чернышевского. Чтобы судить о характере и философском направлении «Лексикона», приведём некоторые выдержки из него, извлечённые нами из статьи Антоновича:

«Истина бытия божия составляет, можно сказать, жизнь и душу философского ведения: устранять её, значит— уничтожить самую возможность человеческого знания». И далее: «Идея бытия божия служит высшим основанием достоверности знания.

Антонович разоблачил эту «философию», заявляя, что автор «Лексикона» лишь маскируется под философа, так как истины, проповедуемые им, давно уже известны из богословия. Рецензия показала ничтожность и абсолют- ную беспомощность критики философского материализма, составлявшей основное содержание статей «Лексикона». Говоря о действительных, а не выдуманных основаниях материализма, о его связи с естествознанием, Антонович показал, что ни одно критическое положение «Лексикона», направленное претив материалистической философии, не попадает в цель.

В своей критике идеализма Антонович опирался на идеи Чернышевского относительно живой связи философии с практическими потребностями общественной жизни.

«С первого же раза «Лексикон» отталкивает от себя своею абlt;юлютною отрешённостию от духа времени, каким-то совершенным равнодушием, если не презрением ко всему современному живому, ко всем интересам и потребностям современного общества, точно будто «Лексикон» написан в XV веке и предназначен для XXV»

Против этой рецензии Антоновича и мыслей, изложенных в ней, и выступил Катков со своей статьёй «Старые боги и новые боги». Конечно, Каткову неловко было взять под защиту идеи «Лексикона» и его издателя. Он более или менее критически о них отозвался, но это было вынужденной уступкой духу времени, нежеланием высказаться открыто. Лишь позже, когда борьба разгорелась, появилась в № 7 «Русского вестника» за 1861 год заметка «Два слова в объяснение», в которой Катков отдал должное «большому труду» составителя «Лексикона» и редактора этого издания.

Отделавшись в статье «Старые боги и новые боги» дву- мя-тремя критическими замечаниями по поводу «Лексикона», Катков зато со всей силой обрушился на Чернышевского, Антоновича и «Современник».

1 «Современник» № 2. 1861 г., стр. 279.

Германии, — пишет он, — есть немецкая болезнь, или её критический симптом, за которым, бог даст, последует выздоровление»

С нескрываемой радостью Катков объявляет о своей «счастливой находке» — упомянутой статье П. Юркевича «Из науки о человеческом духе». Поднимая Юркевича на щит, называя его чуть ли не великим философом, нанёсшим жестокое поражение материализму вообще и, в частности, материализму Чернышевского, Катков писал: «Редко случалось нам читать по-русски о философских предметах что-нибудь в такой степени зрелое» 2.

Интересно отметить, что полвека спустя реакционные кадетские «Вехи» взяли под защиту Юркевича и объявили его «настоящим философом по сравнению с Чернышевским».

В 4 и 5-м номерах «Русского вестника» Катков поместил большие извлечения из статьи Юркевича и предисловие к ним от редакции. Но прежде чем перейти к изложению конкретного содержания споров и хода их развития, выясним вкратце их сущность и значение.

Споры эти были настоящей битвой между русским материализмом и идеализмом. И от исхода её зависело во многом дальнейшее развитие передовой общественной мысли в России, её направление, её связь со всем прогрессивным, что создано было мировой человеческой мыслью. Философская борьба эта имела ярко выраженный классовый характер, она приобрела огромный общественный резонанс. Это была борьба между лагерем русской революции и лагерем русской контрреволюции. В первом лагере сплотилось всё лучшее и передовое, что было в России 60-х годов; во втором лагере сосредоточились силы крепостнической реакции, либерального дворянства, все те, кто боялся, как огня, народного движения. Расположение борющихся сил в то время хорошо изобразил Д. И. Писарев, также вмешавшийся в споры и выступивший со статьёй «Схоластика XIX века» (1861).

«Бот видите ли, — писал он,— в нашем общественном мнении есть множество оттенков, нечувствительно пере- ливающихся один в другой. Крайними полюсами этого общественного мнения можно назвать, с одной стороны, Лскоченского (известного в то время мракобеса, имя которого было символом всего реакционного. — М. Р.), с другой — ну, хоть бы Чернышевского, благо мы часто о нём упоминаем»

В центре споров между этими двумя крайними полюсами стояли основные вопросы философии, отражавшие борьбу между двумя общественными лагерями по кардинальным политическим проблемам того времени.

Чернышевский и его соратники боролись за обобщение выводов современного им естествознания, доказывая, что только материализм способен это сделать и что идеалистическая философия находится в глубочайшем противоречии с наукой. Его «Антропологический принцип в философии» был основан на новейших данных естествознания; его положение о первичности материи и вторич- ности сознания опиралось на научную физиологию, в которой он видел неопровержимое доказательство истинности материализма.

Противники Чернышевского и его единомышленников тщательно оберегали философию от связи с естественными науками, так как достижения естествознания доказывали правоту материализма. Их усилия были направлены на то, чтобы разделить непроходимой пропастью философию и естествознание и доказать, что их предметом являются совершенно различные области. Это не значит, что они игнорировали естествознание, не писали о его открытиях. Как увидим, тот же Юркевич написал серию статей о философии и физиологии. Но всё это делалось с целью защитить учение идеализма о независимости сознания от материи, отделить выводы физиологии от выводов философии, подчинить науку идеализму.

Чернышевский и возглавляемый им революционный лагерь боролись за человеческий разум, за признание за разумом способности познавать мир, проникать всё глубже и глубже в тайны природы и таким образом вооружать человека в практической жизни.

Враги их принижали человеческий разум, отрицали его способность познавать мир, боролись за компромисс веры и знания, за подчинение науки религии.

Чернышевский и его последователи боролись за философию, связанную всем своим направлением, всей своей сущностью с живой жизнью, с живыми потребностями общества, с интересами народа. Не абстрактные философствования, оторванные от мира и его реальных процессов, а создание философской науки, имеющей практическое значение для освободительной борьбы трудящегося народа России, — такова была их цель.

Катковы, Юркевичи и их соратники видели в такой связи философии с жизнью, с практикой нарушение самого принципа «вечности» и «абсолютности» выводов философии, независимости её от прозы жизни, материальных интересов и т. д.

«Отечественные записки» Дудышкина негодовали даже по поводу того, что философский язык Чернышевского, Добролюбова, Антоновича ясен, прост и не требует большого «умственного напряжения», чтобы его понять. Под флагом борьбы за «настоящую» философию, т. е. за философию с недоступным языком, с тёмными понятиями и терминами, свободную от связи с жизнью, они стремились уничтожить революционную теорию материализма.

В этих спорах и борьбе формировались, развивались, укреплялись те сильные материалистические традиции в России, о которых говорил Ленин. Борьба эта имела также огромное значение для развития научного естествознания в России, особенно физиологии и психологии.

Перейдём теперь к рассмотрению конкретных вопросов спора.

В предисловии к извлечениям из статьи Юркевича, направленной против «Антропологического принципа в философии» Чернышевского, Катков откровенно указывает, против чего идеалисты ополчаются. Есть два вида опыта, говорит он: опыт внутренний и внешний. Внешний опыт основан на действии на нас предметов извне; внутренний же опыт основан на внутреннем мире человека, независимом от внешних предметов. Оба мира —внешний и внутренний — несоизмеримы. Существует непобедимый дуализм в наших понятиях: один род понятий относится к внешнему, другой — к внутреннему опыту. Внешний опыт изучается физиологией, естественными науками, внутренний — психологией. Отсюда вывод: психология «должна поставить себя в полную независимость от них (естественных наук. — М. Р.)... Для своих целей она не может заимствовать понятия из других естественных наук; напротив, она должна вырабатывать свои собственные понятия; она не может объяснить подлежащие ей явления законами, выведенными из других данных, но должна сама найти законы из своих собственных данных»

Этот тезис, взятый Катковым из статьи Юркевича, был направлен против основной идеи Чернышевского. Сущность этой идеи состояла в том, что только естественные науки дают совершенно твёрдые основания для философского и психологического решения вопроса о сознании. Основаниями своих теорий, писал Чернышевский в «Антропологическом принципе», философия «берёт истины, открытые естественными науками посредством самого точного анализа фактов, истины столь же достоверные, как обращение земли вокруг солнца, закон тяготения, действие химического сродства... Таким образом существенный характер нынешних философских воззрений состоит в непоколебимой достоверности, исключающей всякую шаткость убеждений» 2.

Но именно с этим взглядом русские идеалисты-реакционеры 60-х годов, как и идеалисты всех времён и народов, не могли и не хотели примириться. Главной идеей всей огромной статьи Юркевича и было метафизическое разделение материи и сознания, физиологии и психологии, естествознания и философии. «Психология, — говорил Юркевич, — не может получать своего материала ни откуда, кроме внутреннего опыта» 3. Юркевич нападает на главное положение Чернышевского о единстве человеческого организма и всех его свойств. Он тоже против

1 «Русский вестиик* Jsfe 4, 1861 г. (т. 32), «Литературное обозрение и заметки», стр. 83.

7 И. Г. Чернышевский, Избранные философские сочинения» стр. 75.

1 «Русский вестник» N» 4. 1861 г. (т. 32), стр. 88.

дуализма, но лишь дуализма «метафизического», а не «гносеологического». Первый не существует, второй- существует и непреодолим.

«Метафизический дуализм» — это вопрос о взаимоотношении внешнего и внутреннего опыта. Никакого метафизического дуализма быть не может, заявляет Юркевич. В этом он согласен с Чернышевским, но в противоположность Чернышевскому, полагающему, что дух зависит от тела, сознание — от материи, Юркевич считает, что дух господствует над телом, сознание — над материей.

Он пишет:

«Материя, как говорит Шеллинг, стремится, порывается родить дух: она не равнодушна к целям духа, она имеет первоначальное и внутреннее отношение к ним»

Следовательно, с точки зрения этого основного, «метафизического», вопроса человеческий организм един, но единство его основывается на первичности духа.

Другое дело — «гносеологический дуализм».

«Сколько бы мы ни толковали о единстве человеческого организма, всегда мы будем познавать человеческое существо двояко: внешними чувствами — тело и его органы и внутренним чувством — душевные явления»2.

«Эти две величины, то-есть предметы внешнего и внутреннего опыта, суТь, как говорят психологи, несоизмеримые: научного последовательного перехода от одной из них к другой вы не отыщете» 3.

Собственно, вокруг этих вопросов, т. е. действительно основных вопросов всякой философии, и разгорелись споры.

Свои доказательства, направленные на опровержение материалистической теории Чернышевского о происхождении сознания из материи, Юркевич строил на критике применяемого великим русским материалистом диалектического закона перехода количественных изменений в качественные. Метафизик Юркевич не понимал, что в действительности, с точки зрения подлинной науки, он делал величайший комплимент Чернышевскому: тот

факт, что Чернышевский рассматривал познание как новое качественное образование в длительном процессе развития и диференциацин материн, именно и свидетельствовал о величии русского материалиста.

Действительно, как мы уже писали в главе II, все рассуждения Чернышевского о сознании как свойстве организованной определённым образом материи покоились на следующем положении: как ни разнородны качественно явления природы, они все имеют общую сущность, основу — материю, которая в зависимости от определённых причин проявляется в самых разнообразных формах. «Когда вода, по каким бы то ни было обстоятельствам, обнаруживает очень мало теплоты, она бывает твёрдым телом —льдом; обнаруживая несколько больше теплоты, она бывает жидкостью; а когда в ней теплоты очень много, она становится паром. В этих трёх состояниях одно и то же качество обнаруживается тремя порядками совершенно различных явлений, так что одно качество принимает форму трёх разных качеств, разветвляется на три качества просто по различию количества, в каком обнаруживается: количественное различие переходит в качественное различие»

Поэтому Чернышевский всячески подчёркивает единство природы и показывает, что это единство благодаря различному количественному сочетанию химических элементов, сложности их сочетания, а также различию в напряжении, быстроте химических процессов проявляется в качественном многообразии явлений.

«Химия составляет едва ли не лучшую славу нашего века» [21], — говорил Чернышевский.

В возникновении сознания Чернышевский действительно не видел никакого мистического явления; опираясь на естественные науки, он считал сознание закономерным результатом развития материи.

81

б М. Розсіггаль

Юркевич и другие идеалисты весь свои гнев обрушили на Чернышевского за то, что он серьёзно верит

в такой, как они говорили, gt;миф, как переход количественных изменений в качественные.

Почувствовав в этом принципе диалектики угрозу идеалистическому учению о первородстве сознания, Юркевич приводит обычные для идеалиста аргументы о том, что пространственное движение не может превратиться в непростравственное ощущение и т. д. В действии, говорит он, не может быть того, чего нет в причине, следовательно, в материи не может быть источника ощущения, сознания.

Кроме того, переход, количественных изменений в качественные предполагает наличие объективной, независимой от человеческого сознания причинной связи. Но такой связи нет, говорит Юркевич, ссылаясь на Юма.

«Современник» высмеял эти поповские аргументы Юркевича против закона перехода количественных изменений в качественные. В № 4 «Современника» за 1861 год была напечатана статья Антоновича «Два типа современных философов», направленная против идеалистической философии Лаврова, который, как и Юркевич, не видел диалектического перехода от материи к сознанию. В этой статье Антонович указывал, что не только переход от материи к сознанию есть скачок, но что природа вообще знает немало таких скачков. Высмеивая идеалистов, он писал: «Ваниль резко отличается от коровьего помёта, пиво от света, клоп от луны, уксус от колеса, курица от улицы,—однакож, все эги предметы тождественны и явления однородны в известных общих признаках»

Юркевич и другие идеалисты пытались также навязать Чернышевскому чуждый для него, свойственный вульгарному материализму взгляд на сознание, как на явление, однородное с питанием, кровообращением, работой кишок, нервов и т. п. Само собой разумеется, у Чернышевского не было ничего похожего на такое представление. Антонович, излагая действительный взгляд Чернышевского на этот вопрос, заявлял от имени

1 «Современник» № 4, 1861 г., стр. 39amp;

82

«Современника» (в рецензии на «Философский лексикон»):

«И действительно, составитель, кажется, уж слишком грубо представляет себе материалистические понятия, воображает, будто, по их представлению, мысли — это какие-то крупинки, шарики, или нити, то же, что вещественные органы, и что вся душа есть не что иное, как мозг, сознающий себя. Действительно, прежде бывали и такие материалисты; но их понятие и считается действительно неосновательным, даже нелепым; новейшие материалисты, сколько по крайней мере нам известно, этого не говорят; по их учению, мысли и вообще вся психическая деятельность — это не мозг и не что- нибудь вроде мускула, или жидкости; мысль и мозг — две вещи разные, только тесно связанные друг с другом. подобно как причина и действие, как субстрат и явление»

Не сумев нисколько поколебать «смуту понятий, которая зовётся материализмом» (Катков), в основном вопросе о первичности материи и вторичности сознания, Юркевич переходит с точки зрения неизбежного, на его взгляд, «гносеологического дуализма» к наступлению на материалистическую теорию познания Чернышевского, не допускавшую, как известно, никакого дуализма. Юркевич делает попытку опровергнуть учение Чернышевского о том, что ощущения, понятия являются отражением внешних предметов и что именно внешний мир, действительность есть источник человеческих ощущений и понятий.

«Дух с своими формами воззрения и познания, — говорит Юркевич, — есть начало, из которого должно изъяснять внешнее, а не наоборот; смысл внешних явлений может быть разгадан только из откровений самосознания, а не наоборот. На этом начале во все времена стояла философия...»2

А Катков, для которого Юркевич был высшим авторитетом в философии, в предисловии к выдержкам из статьи последнего писал:

83              6*

«Если глаз наш что-нибудь определённо видит, то лишь потому, что из негоlt;(из глаза! — М. Р.) смотрит понятие, и всё получает своё значение именно оттого, какое это понятие. Что содержится в понятии, то глаз наш видит в предмете; без посредства понятий зрение наше было бы лишь хаосом впечатлений, а не органом познания»

И подобными рассуждениями и «доказательствами», взятыми из арсенала кантовской философии, русские идеалисты пытались убить живой дух материалистической теории Чернышевского!

Полемика по вопросам познания переросла чисто философские рамки, она превратилась также в полемику по вопросам психологии и физиологии. И это объяснялось тем, что Чернышевский в работе «Антропологический принцип в философии» освещал вопросы теории познания не только с точки зрения материалистической философии, но и научной психологии и физиологии. В своей теории познания он опирался на данные этих наук, указывал, что психология выходит уже «из прежней своей научной нищеты», и подводил под психологию прочный материалистический фундамент. Это тем более важно подчеркнуть, что борьба Чернышевского, как увидим несколько дальше, служила как бы философским введением к движению в области русской физиологии и психологии в 60-х годах, выдвинувшему такое славное имя, как Сеченов.

Именно из физиологии и научной психологии черпал Чернышевский доказательства правоты философского материализма. Утверждение, что познание берёт своё содержание из внешней действительности и никакое научное понятие невозможно без этого объективного источника, он обосновывал фактами и выводами научной психологии и физиологии.

Юркевич, наоборот, пытался опираться на идеалистическую психологию и извращал физиологию.

Юркевичу и его друзьям идеалистическая теория познания нужна была не как самоцель, а как средство, чтобы отстоять в противовес теории причинности «сво- боду воли», божественное происхождение нравственности, поступков человека и т. п.

Катков печатает в своём журнале целую серию статен французского натуралиста Катрфажа, примирявшего науку с религией. Катрфаж доказывал, что хотя сознание человека и есть дальнейшее развитие сознания животного, но оно имеет свои законы, не подчиняющиеся природе. Мир человека — мир души, религиозности, нравственности. Катков ссылается на Катрфажа и в предисловии к извлечениям из статьи Юркевича с лакейским подобострастием заявляет, что господин Катрфаж «полагает специфическими признаками человеческого царства нравственность и религиозность» Юркевич в том же тоне пишет, что человек в отличие от животного руководствуется религиозной «идеей добра» и поэтому-де нелепо искать причины человеческого сознания, воли в воздействии на него каких-то внешних материальных факторов.

Между тем Чернышевский в своём «Антропологическом принципе в философии» бил идеалистов с их мистическими теориями о свободе воли, о «внутреннем опыте» как источнике познания и т. д. материалистическим принципом причинной связи между ощущениями, сознанием и внешней действительностью.

«Положительно известно, например, — пишет он, — что все явления нравственного мира проистекают одно из другого и из внешних обстоятельств по закону причинности, и на этом основании признано фальшивым всякое предположение о возникновении какого-нибудь явления, не произведённого предыдущими явлениями и внешними обстоятельствами. Поэтому нынешняя психология не допускает, например, таких предположений: «человек поступил в данном случае дурно, потому что захотел поступить дурно, а в другом случае хорошо, потому что хотел поступить хорошо». Она говорит, что дурной поступок или хороший поступок был произведён непременно каким-нибудь нравственным или материальным фактом, или сочетанием фактов, а «хотение» было тут только субъективным впечатлением, которым сопро- вождается в нашем сознании возникновение мыслей или поступков из предшествующих мыслей, поступков или внешних фактов»

В этом смысле, продолжает он дальше, всякая воля причинно обусловлена, является звеном в общей цепи связанных между собой фактов, поступков, мыслей. Человеку только кажется, что его воля причинно не обусловлена. Но это происходит потому, что от его взора скрыты все предшествующие звенья процесса, вызвавшего у него то или иное желание.

«То явление, — пишет Чернышевский, — которое МЬ.' называем волею, само является звеном в ряду явлений и фактов, соединённых причинною связью. Очень часто ближайшею причиной появления в нас воли на известный поступок бывает мысль. Но определённое расположение воли производится также только определённою мыслью: какова мысль, такова и воля; будь мысль не такова, была бы не такова и воля. Но почему же явилась именно такая, а не другая мысль? Опять от какой-нибудь мысли, от какого-нибудь факта, словом сказать, от какой-нибудь причины. Психология говорит в этом случае то же самое, что говорит в подобных случаях физика или химия: если произошло известное явление, то надобно искать ему причины,, а не удовлетворяться пустым ответом: оно произошло само собою, без всякой особенной причины — «я так сделал, потому что так захотел». Прекрасно, но почему же вы так захотели? Если вы отвечаете: «просто потому, что захотел», — это значит то же, что говорить: «тарелка разбилась, потому что разбилась; дом сгорел, потому что сгорел». Такие ответы — вовсе не ответы: ими только прикрывается леность доискиваться подлинной причины, недостаток желания знать истину» 2.

Понятно, что доводы Юркевича, опирающиеся на идеалистическую психологию, т. е. психологию, не вышедшую ещё из «научной нищеты», на приспособляемую к идеалистическим потребностям физиологию, не могли опрокинуть гранитное здание материалистической теории познания Чернышевского, неразрывно связанной с научной психологией и физиологией. Да и что мог Юркевич с его поповской аргументацией противопоставить замечательным, основанным на фактах естествознания мыслям великого материалиста?!

Чернышевский приводит факты из психической жизни животных, доказывающие, что в сознании человека и животных есть немало общих черт и что, следовательно, нет основания приписывать человеческому сознанию сверхъестественную силу. Чтобы дойти до человека, говорил он, надо обозреть всю область природы. Поэтому Чернышевский и уделяет столько внимания проявлениям психической жизни у животного: человеческое сознание— не «чудо», так как и животным присуща психическая деятельность, доказывает он. Страховы и прочие идеалисты могли сколько угодно острить по поводу того, что, по мнению Чернышевского, собаки рассуждают точь в точь, как люди. Чернышевский же делал великое дело — он не оставлял камня на камне от идеалистического обожествления человека. Он доказывал, что животные не остаются всю жизнь с теми качествами, с которыми они рождаются. Не только индивидуумы, но и целые породы животных развиваются в «умственном» отношении, приобретают под влиянием внешнего воздействия новые навыки, научаются по-новому относиться к окружающей среде. Животным свойственны и память и воображение. Достаточно, например, вспомнить памятливость собаки. Что же касается воображения, то оно «непременно должно существовать, если есть память, потому что оно только соединяет в новые группы разные представления, хранимые памятью» Животным присущи также элементы рассудочной деятельности.

Приведём одно замечательное рассуждение Чернышевского, очень напоминающее позднейшие рассуждения Сеченова, доказавшего на основе физиологии правоту великого русского материалиста.

«В действиях каждого живого существа есть сторона бессознательной привычки или бессознательного движения органов; но это не мешает участию сознательной мысли в том действии, которое сопровождается и некоторыми движениями, происходящими бессознательно. Когда человек испугается, мускулы его лица бессознательно, инстинктивно принимают выражение испуга; но тем не менее происходит в голове этого человека другая часть явления, принадлежащая области сознания: он сознаёт, что он испуган, он сознаёт, что сделал движение, выражающее испуг; от этой сознательной стороны факта происходят новые последствия: человек, может быть, постыдится себя за то, что испугался, может быть, примет меры к обороне от испугавшего предмета, а может быть, поспешит удалиться от него»

В своём стремлении показать, что нет бездны, отделяющей, согласно мнению идеалистов, человека от мира животных, Чернышевский, как мы уже упоминали, перегибает палку, доходя до отождествления процесса сознания в человеке и в животном. Но если учесть, что ему приходилось бороться против широко распространённых, господствовавших тогда в России идеалистических взглядов Юркевичей, Катковых и им подобных, то мы найдём историческое оправдание этому антропологическому, ошибочному характеру его воззрения.

Таковы были основные вопросы полемики, разгоревшейся по поводу «Антропологического принципа в философии». Мы оставляем в стороне данную Юркевичем критику социальной, нравственной теории Чернышевского. Понятно, что и здесь весь смысл выступления Юркевича и других реакционеров состоял в том, чтобы охранить господствующие классы от революционных принципов материалистической теории Чернышевского. Достаточно только привести одну цитату из статьи Юркевича, в которой он высказал свою собственную «социальную теорию»:

«Л кто учит (подобно Чернышевскому), что интерес большинства... есть выше интереса меньшинства, тот даёт такую юридическую теорию, о которой давно забыли образованные и свободные народы»

На выпад «Русского вестника», перепечатавшего статью Юркевича, Чернышевский ответил своими знаменитыми «Полемическими красотами» (коллекция первая), помещёнными в июньской книжке «Современника» за 1861 год. В своей статье Чернышевский не стал вступать в спор по существу, он ограничился тем, что высмеял журнал Каткова; а по поводу Юркевича он написал, что новоявленного философа можно только пожалеть, так как его труд — плод жалких условий обучения в семинарии.

«Я не знаю, каких лет г. Юркевич; если он уже не молодой человек, заботиться о нём поздно. Но если о» ещё молод, я с удовольствием предлагаю ему тот небольшой запас книг, каким располагаю» [22].

Спокойный и насмешливый тон ответа Чернышевского вызвал взрыв бешенства у Каткова, а также руководителей других реакционных журналов. «Русский вестник» поместил статью «По поводу полемических красот», в которой много говорилось о «самомнении» Чернышевского и т. п. В перепалку вступил журнал «Отечественные записки». В июльской книжке его была напечатана наглая и теоретически беспомощная статейка по поводу философских споров, направленная против Чернышевского и Антоновича. Статьи их объявлялись «патологическим явлением», требующим ответов «более медицинских, чем метафизических». Как и «Русский вестник», журнал Дудышкина, всячески поднимая акции Юркевича, заявил, что его ответ Чернышевскому «поставил г. Юркевича сразу на первое место между всеми, кто когда-либо писал у нас о философии» [23].

«Отечественные записки» подобно «Русскому вестнику» также взяли под защиту идеалистический «внутренний опыт».

«Зсякая способность наблюдать что-нибудь в душе, — жаловались «Отечественные записки», — отвергается, то-есть отвергается опытная психология [?]; принимаются одни внешние впечатления, физические органы и химические сочетания»

На это выступление «Отечественных записок» Чернышевский ответил второй коллекцией «Полемических красот».

И здесь он опять не спорит по существу, не считает нужным опровергать идеалистические бредни своих противников. Он с полным основанием считал недостойным для себя полемизировать с этими ретроградами в философии, далёкими от духа нового времени, как небо от земли. В ответ на обвинения в самомнении, сыпавшиеся на него со всех сторон в связи с тем, что он не подвергает серьёзному разбору статью Юркевича, он писал:

«Если бы какой-нибудь учёный стал доказывать, что ошибаетесь вы, отвергая алхимию или кабалистику, — вы почли ли бы его сочинение достойным подобного опровержения? Как вы смотрите на учёных, держащихся алхимического или кабалистического учения, так я смотрю на школу, к которой принадлежит г. Юркевич. Хороша или дурна теория, которой держусь я, об этом может думать каждый, как ему угодно; но что человек, держащийся такой теории, должен считать смешными и пустыми возражения, делаемые теоретиками школы, к которой принадлежит г. Юркевич, — это факт, известный каждому специалисту» [24].

И ещё:

«Считайте следующие мои слова самохвальством или чем вам угодно, но я чувствую себя настолько выше мыслителей школы г-на Юркевича, что решительно не любопытно мне знать их мысли обо мне...» [25].

Отвечая своим противникам с убийственным для них сарказмом, Чернышевский заявляет, что их бессильные удары, собственно, приходятся не только по нему, но по всему направлению в философии, которое он считает честью «и долгом отстаивать: «... все недостатки, которые г. Юркевич открывает во мне, открывают... в Аристотеле, Бэконе, Гассенди, Локке и т. д. и т. д., во всех философах, которые не были идеалисты»

А по поводу возвышения Юркевича, возведения его в ранг самых лучших философов России Чернышевский ядовито спрашивает: «...значит, выше Белинского, у которого очень много относящегося к философии, выше автора «Писем об изучении природы»?» [26]

Б июле «Русский вестник» — наиболее активный враг Чернышевского — ответил на вторую коллекцию «Полемических красот». По этому ответу можно судить, какой острый политический оборот начинала приобретать полемика. Катков обрушивается на Чернышевского за его критику итальянского либерала Кавура и защиту Гарибальди, называет его «петербургским врагом Кавура». В статье звучит плохо прикрытая угроза великому русскому революционеру: «Дождётесь когда-нибудь подарочков!»

В спор вмешался и журнал «Библиотека для чтения», выступивший в августе 1861 года со статьёй «По поводу журнальной полемики. Повальное недоразумение». Правильно указав, что Чернышевский своими статьями породил «партии между русскими людьми по самым первостепенным вопросам человеческого мышления» [27], журнал занял эклектическую, примиренческую позицию. Сказав много лестного по адресу Чернышевского, он отвесил поклон и Юркевичу, заявив, что его «критика теории эгоизма верна».

В защиту Чернышевского и «Современника» выступил Писарев со своей известной статьёй «Схоластика XIX века». Правда, Писарев в этой статье, которую писал от мая до сентября 1861 года, не сразу понял сущность спора, но, разобравшись в нём, он прочно примкнул к лагерю «Современника».

«Оправдывать свистунов (так называли сотрудников «Современника» за 'приложение «Свисток», которое было грозой для его противников. — М. Р.) — напрасный труд: их оправдало чутьё общества; на их стороне большинство голосов, и каждое нападение из противоположного лагеря обрушивается на голову самих же нападающих, так называемых людей серьёзных, деятелей мысли, кабинетных тружеников, русских Гегелей и Шопенгауэров, профессоров, сунувшихся в журналистику, или литературных промышленников, прикрывающих свою умственную нищету притворным сочувствием к вечным интересам науки»

Не остался в стороне от полемики и П. Лавров. В ответ на критику Антоновича и Писарева появилась в «Русском слове» его статья «Моим критикам». В ней Лавров открыто нападает на материализм и заявляет, что доводы Юркевича против Чернышевского неопровержимы.

Повторяя обычные доводы идеалистов о том, что формулы духа и вещества остаются для науки противоположными полюсами, Лавров выдвигает против материализма пошлое обвинение в том, что материалист, исходя из своего учения, должен отвергать всякую нравственность, сознательную деятельность.

Эти доводы точь в точь повторяли обвинения, которые несколько позже царская полиция выдвинула против «Рефлексов головного мозга» Сеченова!

Весь 1861 год продолжались со стороны ряда журналов («Время», «Светоч» и др.) выпады против «Современника».

В 1862 году полемика захватила область вопросов физиологии и психологии. Наряду с этими спорами шла ожесточённая дискуссия по поводу романа «Отцы и дети» Тургенева. Несколько позже к ним присоединились споры в связи с выходом романа «Что делать?», написанного Чернышевским уже после ареста. Битва между лагерем революции и контрреволюции ни на минуту не утихала.

Мы уже отмечали, что в спорах философские вопросы тесно переплетались с вопросами физиологии и психологии. Враги Чернышевского пытались доказать, что Юркевич, как и идеалисты вообще, — не враг науки, более того, что взгляды Юркевича не противоречат физиологии. В качестве примера «Отечественные записки» привели одно место из вышедшего в то время перевода книги английского физиолога Льюиса «Физиология обыденной жизни», сравнивая с мыслями этого физиолога высказывания Юркевича.

Ещё Чернышевский в «Полемических красотах» дал краткий, но исчерпывающий ответ на вопрос об отношении Юркевича как представителя идеалистической школы к естествознанию. Отмечая, что обычный приём его противников — извращение смысла его слов, Чернышевский писал: «Вот точно так же пользуется трудами естествоиспытателей школа, к которой принадлежит г. Юркевич. Она пересматривает труды добросовестных специалистов, чтобы выворачивать факты в пользу теории, прямо противоположной взгляду этих естествоиспытателей»

В февральской книжке за 1862 год «Современник» специально поместил по этому вопросу статью Антоновича «Современная' физиология и философия». Надо сказать, что «Современник» ещё до этих споров давал резкий отпор всякой попытке примирить идеализм с физиологией. Достаточно вспомнить статью Н. А. Добролюбова, помещённую в «Современнике» (книга III, 1858 г.), о сочинении казанского профессора, идеалиста и метафизика, В. Берви «Физиологическо-психо- логический сравнительный взгляд на начало и конец жизни».

История этой книги такова. Она была составлена из лекций, читанных Берви в Казанском университете. Студенты, слушавшие курс физиологии Берви, в котором профессор преподносил им всякую идеалистическую чушь, написали ему письмо с просьбой прекратить чтение лекций, так как развивающаяся наука требует сил «свежих и молодых». Берви прекратил чтение лекций, но затем студентов заставили извиниться перед профессором.

Однако попытка Берви возобновить чтение своих лекций кончилась провалом (позже, как увидим, такое же фиаско потерпел и «сам» Юркевич).

Имея в виду интересы студентов, Добролюбов и выступил со своей рецензией на книгу Берви. Его рецензия помогла убрать профессора с кафедры университета.

Указав, что свои познания Берви черпает из времён, «когда ещё Лавуазье не было», Добролюбов писал:

«Мудрено ли же, что, при таком состоянии своих познаний, г. Берви крайне недоволен нашим временем, в которое естественные науки сделали такой огромный шаг вперёд, примиривши философские рассуждения о силах природы с результатами опытных исследований над материею... Он хочет, чтобы физические исследования имели в виду не познание изменений и действий материи, а отыскание в материи—духа, архея, эфира, жизненной силы, словом чего-нибудь, только чтобы это «что-нибудь» не было положительным, материальным, а было что-нибудь «чувствам недоступное»

На подобный манер примирял физиологию с идеализмом и Юркевич. Статья Антоновича имела целью доказать тщетность усилий Юркевича. Ещё в статье против Лаврова в апреле 1861 года Антонович, говоря о значении физиологии для научной психологии, писал: «Утешьтесь, г. Лавров; и уж будьте спокойны даже насчёт физиологии: она тоже не ударит лицом в грязь, не осрамится пред психологией, не отступит пред трудностями задачи, не станет работать лениво» 2.

Сотрудники «Современника», очевидно, не знали, что в это время Сеченов готовил свой неотразимый удар по идеалистическому мракобесию...

Антонович в своей статье «Современная физиология и философия» убедительно показал, что идеалист Юркевич не может стоять на позициях научной физиологии. Либо одно, либо другое: либо Льюис — не настоящий физиолог, либо он — физиолог, и тогда Юркевичу не по дороге с ним. И Антонович показывает, какая бездна от- деляет философский идеализм от научной физиологии. При этом он отмечает идеалистические отступления Льюиса — автора «Физиологии обыденной жизни».

Спор между нами, писал в своей статье Антонович, не в том, что «Современник» якобы не признаёт психологию за самостоятельную науку, а в том, что, по взглядам Юркевича и всей идеалистической школы, «в основании психических явлений, составляющих предмет психологии, лежит особая сущность, или субстанция, совершенно и существенно отличная от организма, сущность, которая есть в одном только человеке и составляет его исключительную принадлежность и особенное высокое преимущество, дарованное ему творцом»

Статья эта была убийственна для Юркевича и его защитников, так как она на многих примерах доказала несовместимость идеализма с наукой и, наоборот, неизбежность союза науки с философским материализмом. Антонович писал, что «каждое новое открытие в науке, каждый шаг её... наносят удар зданию, защищаемому единомышленниками г. Юркевича» 2.

Нужно только отметить, что в этой статье, впрочем, как и в некоторых других, повторяется ошибка Чернышевского, отождествлявшего сознание человека и животных: Антонович заявляет, что разница между человеческим сознанием и сознанием животных чисто количественная.

Катков не мог примириться с тем, чтобы последнее слово по такому важному вопросу, как соотношение физиологии и психологии, принадлежало «Современнику». Он снова выпускает на арену Юркевича, предоставляя ему место для ответа на столбцах «Русского вестника». В 4, 5, 6 и 8-м номерах журнала за 1862 год появились обширные статьи Юркевича под названием «Язык физиологов и психологов».

Разумеется, статьи эти йичего не могли изменить в ситуации, сложившейся не в пользу клики Каткова. Беспомощные в своём стремлении подчинить физиологию философскому идеализму и доказать, что нервная система есть орган души, статьи Юркевича могли служить лишь ярким примером того, как идеализму становилось всё труднее и труднее отстаивать свои позиции перед неудержимым наступлением науки и материалистической теории. Основной мотив этих статей — отделение физиологии от психологии, науки о жизни от науки о душе, отрицание значения физиологии для объяснения психической деятельности.

«Из учения о «коренном различии» между физиологией и психологией, — писал Юркевич, — противники «Современника» извлекли заключение о невозможности определять качества душевных явлений физиологически» «Коренное различие» же Юркевич выводит якобы из теории Льюиса.

Антонович в своей статье показал, что это просто натяжка идеалиста и извращение правильной мысли о том, что нельзя сводить явления психической жизни к физиологическим процессам; они, правда, разнятся между собой, но имеют один общий корень, общее начало, так что никакой новой чудотворной силы в психических явлениях при всём желании нельзя обнаружить.

Физиологические и "психические явления, писал Антонович в статье «Современная физиология и психология», «имеют многие особенности и очень разнятся между собой, но эта разность происходит не от новых начал и деятелей, а просто только от особенности и сложности тех же жизненных условий... Как ни различны группы жизненных явлений, но все они составляют продукт организации, — вот в чём вся суть... Если организму недостаёт хоть одного из жизненных условий, то жизнь его прекращается, в нём уничтожаются все группы явлений—и высшие, и низшие, так как нет более того ряда осложнений, который производит эти явления» 2.

Юркевич же из кожи лез, чтобы доказать обратное, а именно, что материальная организация человека, как и вся целесообразность жизни, есть следствие деятельности особого, нематериального начала, существующего в душе. Он не прочь признать и физиологию и другие естественные науки. Но он делает «маленькую» оговорку: нервы, их деятельность и прочее, на его взгляд, есть материализация души. Физиологически, говорит он, жизнь представляет собой беспрерывный поток, готовый ежеминутно распасться на свои составные элементы; и если этого не происходит, то лишь благодаря посторонней силе — душе. «Дух есть жизнь тела».

Но как Юркевич ни вертится, пытаясь примирить идеализм с физиологией, он всё же вынужден признать, что идеалистическое учение может соглаоиться не со всеми положениями физиологии.

Нужно сказать, что реакция 60-х годов не только духовно поддерживала писания Юркевича. Она сделала его профессором Московского университета, возлагая большие надежды на его лекции по философии, направленные против роста материалистических настроений в среде передового студенчества. Заметка, напечатанная в начале 1863 года в газете «День», свидетельствует о характере этих надежд и о том, какое политическое значение имел в то время спор между сторонниками материалистической философии Чернышевского и идеалистами.

«Носится слух и, как кажется, достоверный, что профессор Юркевич откроет великим постом публичный курс лекций, посвяшённых преимущественно разбору и оценке учений, в том числе знаменитого у нас на Руси Бюхнера... Бюхнер в особенности является всем отцам каким-то страшным кошмаром и всем детям, всем отрицателям авторитетов, каким-то непогрешимым, недосягаемым авторитетом. Развенчать этот кумир, показать, как мало заслуживает он презрения и страха, а тем менее поклонения, было бы не маловажною общественною заслугою со стороны г. Юркевича» 1.

Дело, конечно, было не в Бюхнере. Антонович, перепечатав эту заметку в «Современнике», иронически заявил, что «у нас есть много приверженцев материалистического учения, знающих кой-что гораздо более книжечки Бюхнера». Русская революционная молодёжь

7 М. Розгнтзль

была вооружена материализмом Белинского, Герцена, Добролюбова, Чернышевского, т. е. передовым материалистическим учением. Сам Чернышевский в это время уже был сослан в Сибирь, но идеи его крепко засели в головах передовых людей России.

Когда профессор-мракобес Юркевич начал чтение своих лекций, один из студентов написал ему анонимное письмо, в котором предупреждал лектора: «Материализм уже сильно въелся в убеждения, потому надобно обращаться с ним строго деликатно... Если в следующих лекциях вы не оставите цинизм, не будете с достоинством относиться к материалистам, то услышите уже не шиканье, а свистки» И ещё лучше было бы, если бы Юркевич совсем прекратил свои лекции, — таков был смысл письма. Разразился настоящий публичный скандал с вмешательством прессы, и депо кончилось прекращением лекций, на которые реакция возлагала столь много надежд.

Но на этом борьба не закончилась. В 1863 году появились знаменитые «Рефлексы головного мозга» И. М. Сеченова. Можно с полным правом утверждать, что это произведение было заключительным аккордом спора между русскими материалистами и идеалистами в начале 60-х годов; оно принесло полную победу материалистическим идеям Чернышевского и нанесло сильнейшее поражение его идеалистическим противникам.

Вернувшись в 1860 году из-за границы, где он изучал физиологию, Сеченов не мог не знать о происходящих спорах; не мог не следить в частности за той борьбой, которая развернулась вокруг вопросов физиологии и психологии. Поэтому произведение, в котором даётся ответ на все основные вопросы, бывшие предметом полемики, фактически должно рассматриваться и как прямое вмешательство в борьбу двух лагерей — материалистического и идеалистического. В этом свете представляется также знаменательным, что свою работу Сеченов хотел первоначально поместить в «Современнике» под заглавием «Попытка ввести физиологические основы в психические процессы», но запрещение книги царской цензурой заставило его напечатать её в «Медицинском вестнике», притом под другим названием — «Рефлексы головного мозга» (1863), что должно было придать ей характер академического сочинения, не имевшего отношения к борьбе партий в философии и естествознании. Позже, когда «Русское слово» в лице В. Зайцева пыталось идеалистически толковать Сеченова, не кто иной, как «Современник», взял Сеченова под защиту.

«Рефлексы головного мозга» послужили полнейшим подтверждением материалистических позиций Чернышевского. Работа эта имела и ныне имеет огромное значение; она подводила естественно-научную основу под философский материализм. Не случайно имя Сеченова в то время стало популярнейшим именем для передовых людей и соединялось с именем Чернышевского.

Достаточно рассмотреть лишь некоторые основные положения «Рефлексов головного мозга», чтобы увидеть, какое значение они имели для победы материалистического лагеря Чернышевского, как тесно связаны они с учением великого русского материалиста.

Произведение Сеченова доказало на огромном опытном материале истину философского материализма о невозможности психической жизни вне воздействия внешнего мира на органы чувств животных и человека. Мнение, что человек может мыслить без внешнего раздражения, без воздействия на него объективного мира, Сеченов называет «величайшей ложью». Взгляд Чернышевского на новую научную психологию, как на науку, устанавливающую причинную связь между психической деятельностью и внешним возбуждением, Сеченов обосновывает физиологически, гениально раскрывая механизм этой связи и её последствия.

«Первоначальная причина всякого поступка, — пишет он, — лежит всегда во внешнем чувственном возбуждении, потому что без него никакая мысль невозможна»

Рассмотрев этот основной вопрос своего исследования, Сеченов делает следующий вывод:

«Когда человек, сильно утомившись физически, засыпает мёртвым сном, то психическая деятельность такого

» И. М. Сеченов, Собрание сочнненнй, т. II, 1908, стр. 91.

человека падает, с одной стороны, до нуля — в таком состоянии человек не видит снов, — с другой, он отличается чрезвычайно резкой бесчувственностью к внешним раздражениям: его не будит ни свет, ни сильный ввук, ни даже самая боль. Совпадение бесчувствия к внешним раздражениям с уничтожением психической деятельности встречается далее в опьянении вином, хлороформом и в обмороках. Люди знают это и никто не сомневается, что оба акта стоят в причинной связи. Разница в воззрениях на предмет лишь та, что одни уничтожение сознания считают причиной бесчувственности, другие — наоборот. Колебание между этими воззрениями, однако, невозможно. Выстрелите над ухом мёртво-спящего человека из I, 2, 3, 100 и т. д. пушек, он проснётся, и психическая деятельность мгновенно появляется; а если бы слуха у него не было, то можно выстрелить теоретически и из миллиона пушек — сознание не пришло бы. Не было бы зрения — было бы то же самое с каким угодно сильным световым возбуждением; не было бы чувства в коже—самая страшная боль оставалась бы без последствий. Одним словом, человек мёртво- заснувший и лишившийся чувствующих нервов, продолжал бы спать мёртвым сном до смерти»

Как и Чернышевский, Сеченов считал, что изучение возникновения человеческого сознания должно начаться с изучения развития психической жизни животных, так как это развитие образует предисторию человеческого сознания.

«Явно, — писал Сеченов в статье «Кому и как разрабатывать психологию?» (1873),' направленной против Кавелина, — что исходным материалом для разработки психических фактов должны служить, как простейшие, психические проявления у животных, а не у человека»2.

Интересно отметить, что эта мысль Чернышевского и Сеченова совпадала с таким же положением «Диалектики природы», над которой Энгельс работал примерно в тот же период. Говоря о том, что история умет- венного развития животных должна объяснить возникновение человеческого сознания, Энгельс замечает: «Без этой предистории существование мыслящего человеческого мозга остается чудом»

Самое главное в «Рефлексах головного мозга» —г это раскрытие и физиологическое обоснование механизма психической деятельности, всестороннее доказательство того, что ощущение, мысль есть отражение действительности. Спор между русскими материалистами и идеалистами по этому вопросу нашёл своё исчерпывающее разрешение с точки зрения физиологии в книге Сеченова, который наголову разбил Юркевичей и Катковых с их идеалистическими^ и религиозными теориями.

В первой части своего труда Сеченов показал, что все так называемые непроизвольные движения совершаются «роковым образом» в силу воздействия на нервную систему внешних возбуждений и имеют природу рефлексов.

Главное внимание Сеченов обратил на то, чтобы доказать, что и произвольные движения, т. е. сознательные движения, такЪке протекают по типу рефлексов2, иначе говоря, что их источником в конечном счёте является воздействие внешних предметов на человека.

Интересны самые принципы подхода к освещению этого вопроса; во многом они носят диалектический характер. Сеченов своими физиологическими исследованиями наполняет плотью и кровью тезис Чернышевского о том, что воля, хотение, понятие, сознательная деятельность есть одно из звеньев «в ряду явлений и фактов, соединённых причинной связью». Он бьёт по идеалистам, по их взглядам на сознание, мысль, понятие как на первичное; восстанавливая исторически и логически всю цепь звеньев, из которых состоит процесс познания, он наглядно доказывает, что ощущения, представления, понятия имеют отражённый характер и выступают как вторичное по отношению к внешнему миру.

• Ф. Энгельс, Диалектика природы, 1946. стр. 158.

• Конечно, мысль Сеченова, что психическая деятельность человека протекает по «типу рефлексов», нуждается в существенной поправко с точки зрения марксистской теории познания.

Особенно подробно Сеченов исследует возникновение и развитие ощущений и представлений у ребёнка. Он сознательно берёт такую ступень в развитии человека, когда у него кроме некоторого количества инстинктивных движений ничего ещё нет. «Человек, — пишет он, — родится на свет с очень незначительным количеством инстинктивных движений в сфере так называемых животных мышц... Он умеет открывать и закрывать глаза, сосать, глотать, кричать, плакать, икать, чихать и пр. Прочие движения рук, ног и туловища, без малейшего сомнения, происходят у него тоже путём рефлекса»

И Сеченов показывает, как постепенно, под воздействием внешних раздражений у ребёнка вырабатываются ощущения и представления о предметах; при этом он вскрывает физиологические основы этих ощущений, без которых последние были бы невозможны.

Так, он исследует вопрос о возникновении у ребёнка способности смотреть на предметы. Первоначально ребёнок неспособен фиксировать внимание на определённом предмете или на главном предмете, взор его бесцельно блуждает. Но постепенно глаз ребёнка привыкает останавливаться на том, что приятнее для него. «История повторяется не раз, не два, а тысячу, и вот ребёнок выучивается смотреть» 2.

И Сеченов делает из этого факта вывод: «То, что в сфере зрительных ощущений называется вниманием, есть, стало быть, акт невольный. В сущности зрительное внимание есть не что иное, как сведение зрительных осей глаз на рассматриваемое тело. Присутствие внимания к предмету, лежащему перед глазами, вызывает, по учению опытной психологии, уже ясное ощущение; а по физиологическим исследованиям, в состав этого ощущения уже входят цвет, очертание и телесность предмета, стало быть, его по всей справедливости можно возвести уже на степень представления. И так, процесс развития представления не зависит от воли...» 3

Эти ясные, убедительные положения были убийственны для Каткова и Юркевича с их «внутренним понятием», которое «глядит из глаза на предмет».

Далее, Сеченов показывает, что не только представления и элементарные знания о предметах возникают в процессе взаимоотношения ребёнка и внешнего мира. И «знаменитые понятия», по выражению Сеченова, о пространстве и времени, рассматриваемые идеалистами, в том числе Юркевичем lt;и его друзьями, как априорные, также суть отражение свойств самих явлений, отражение, которое возможно лишь благодаря определённому физиологическому устройству органов чувств человека — слуха, зрения, осязания.

Он пишет: «Чтобы показать, наконец, насколько этот материал (элементарные представления о предмете.— М. Р.) заключает уже задатков для высших психических актов, я докажу, что у ребёнка все реальные субстраты знаменитого понятия о пространстве уже готовы»

И Сеченов блестяще это доказывает, разрушая идеалистическое учение о пространстве как о врождённом понятии, как органе «души». То же он доказывает и на примере таких понятий, как время, величина и т. д. Любые понятия, и даже самые абстрактные, возникают лишь как вторичное по отношению к материалу, свойства которого они отражают.

«Все без исключения психические акты, не осложнённые страстным элементом... развиваются путём рефлекса. Стало быть и все сознательные движения, вытекающие из этих актов, движения, называемые обыкновенно произвольными, суть в строгом смысле отражённые» 2.

Таков заключительный вывод гениального произведения русского физиолога и психолога. Он нансс своим учением неотразимый удар «отжившей школе идеалистов», как он выразился в одной из своих работ.

Но Сеченов не ограничился изложением своего взгляда по одним лишь гносеологическим вопросам. Он сделал из него и вывод в применении к общественной жизни. Вывод этот полностью совпадает с учением Чернышевского о нравственности.

«В неизмеримом большинстве случаев характер психического .содержания на 999/iooo даётся воспитанием в обширном смысле слова, и только на '/юоо зависит от индивидуальности. Этим я не хочу, конечно, сказать, что из дурака можно сделать умного: это было бы всё равно, что дать человеку, рождённому без слухового нерва, слух. Моя мысль следующая: умного негра, лапландца, башкира европейское воспитание в европейском обществе делает человеком, чрезвычайно мало отличающимся со стороны психического содержания от образованного европейца»

На этих словах лежит печать революционной эпохи, в них слышен отзвук революционной пропаганды Чернышевского

Книгу Сеченова по праву можно, повторяем, назвать заключительным аккордом борьбы, не ослабевавшей на протяжении I860—1863 годов. Этот заключительный аккорд означал полную победу материалистических идей Чернышевского. Можно было сослать великого русского материалиста на каторгу, можно было изолировать его от всего мира, от стихии активной революционной борьбы, вне которой он себя не мыслил. Но этим нельзя было убить его идей, нельзя было изолировать их от общества. А всего через каких-нибудь два десятилетия русские марксисты принесли победу в России высшей форме научного материализме — диалектическому материализму Маркса и Энгельса.

Битва за материализм в 60-х годах была важнейшей вехой на пути развития революционной общественной мысли в России.

' И. М. Сеченов, Собрание сочинений, т. II, стр. 111.