Историческая потребность в «неклассической» социологии науки.
В заключение сформулирую «постнеклассический» запрос, который современная история, чем дальше, тем настоятельнее ставит перед социологией науки, — и не только перед нею, но и перед всей, по сути, интеллектуальной культурой человечества.
В связи с анализом социологии науки, предложенным в данной книге, возникают, по крайней мере, два существенных теоретических и одновременно практических вопроса.
Первый: если мертоновские парадигмы социологии науки справедливо признать«классическими» (и к насто- • ящему времени относительно завершенными), то следует ли, возможно ли заняться поиском неклассических неклассических»(в терминологии Степина, постнеклассических) парадигм социологии науки? На этот вопрос, как представляется, оправдано дать положительный ответ. Вопрос второй: предложены ли в настоящее время сколько-нибудь развернутые концептуальные ответы на первый вопрос? Полагаю, основываясь на литературе по социологии науки и смежным областям, ответ пока, увы, напрашивается отрицательный.Решаюсь (в краткой форме) предложить некоторые соображения в ответ на первый из поставленных вопросов. Возникновение мертонов- ского учения о нормах науки, как показано в первой части статьи, имело свою историко-ситуационную обусловленность— взрыв варварства в форме национал- социализма, обращенный, в том числе, против науки и ученых. Нормы науки, как их осмыслили Р. Мертон и социологи его школы, отвечали предпосылкам и условиям длительной эпохи в разви-тии цивилизации, начиная с Нового времени, когда наука превращалась во все более мощный фактор социально-исторического движения, а впо-следствии и в непосредственную производительную силу. Следует отме-тить, что эти цивилизационные предпосылки, условия, формы в мерто- новской концепции предполагались, отчасти учитывались, но не осмыс-ливались в систематической теоретической форме. Вместе с тем сила и оправданность учения Мертона о науке, в особенности о ее внутренних институциональных нормах, состояла в том, что нормы эти для добыва-ния научного знания функциональны и потому в целом действительно работали и «работают», несмотря на все отклонения от них в реальном поведении ученых.
(Отсюда, кстати, удивительная синхронность того описания норм науки, ориентаций ученых, которая имеется в текстах ве-ликих ученых, философов XVII века и в работах Мертона.)В течение целых столетий наука была и сегодня остается одной из самых главных сфер деятельности, благодаря использованию достижений которой изменялись все, по сути, условия человеческой жизнеде-ятельности. В целом у ученых были основания думать и говорить, что наука — это движущая сила и технического прогресса, и усовершен-ствования других сфер человеческого бытия. Правда, нельзя было не заметить постоянного участия науки и целого ряда видных ученых в «совершенствовании» средств ведения войн, которые, в свою очередь, были постоянными спутниками развития цивилизации. Однако до поры до времени войны оставались локальными и, даже превратившись в мировые, порождая многомиллионные жертвы, не означали реальной опасности тотального уничтожения всего человечества и самой Земли.
На этой стадии развития человечества нормы науки могли оставаться, да фактически и оставались — ив действительном функционировании института науки, и в их осмыслении социологией науки — главным образом внутринаучными нормами. В самом процессе научного поиска пока не было настоятельной, непререкаемой необходимости чем-то и как-то нормативно ограничивать исследовательскую деятельность ученого, хотя кризисные явления уже имели место .
На нынешнем этапе развития цивилизации (что теперь достаточно ясно и наиболее ответственным ученым, и прозорливым философам, социологам, и мыслящим людям из других областей деятельности) назрела необходимость внести в число норм науки нормативные же требования к индивидам, сообществам ученых, к институту науки не предпринимать (соответственно приостанавливать) исследования, результатами которых является или может стать создание не просто средств массового уничтожения, но средств, грозящих реальной гибелью человечеству, человеческой цивилизации и самой нашей планеты. Могут сказать: хотя внести такие требования в принципе возможно, но выполнить их нереально; мощные и сверхмощные средства уничтожения существуют и, увы, уже применялись (вспомним Хиросиму и Нагасаки).
Еще более грозное вооружение, а также другие средства воздействия на человека и человечество лихорадочно создаются в разных странах, — и именно в процессе «соревновательного творчества» лучших научных и техниче-ских умов человечества. Все верно, однако есть существенное, принци-пиальное отличие опасностей современного этапа цивилизационного развития. Ведь раньше ученые были мотивированы, понуждаемы (или принуждаемы) работать над подобными средствами «на благо» своей страны, «сил мира или сдерживания», надеясь на масштабность проек-тов, на контроль над ними, а потому недоступность для «посторонних» коллективных «сил зла» или отдельных злоумышленников. Теперь же, на этапе миниатюризации разрушительных средств, на фоне нового всплеска варварства (в форме терроризма и т. п.), возможностей любого сбоя, неоправданно питать надежды на то, что кто-то или что-то вовне науки действительно остановит вполне реальные угрозы тотального уничтожения человечества и всей планеты. Напротив, многие кризисные тенденции современного бытия заставляют предположить новое нарастание гибельного соревнования социально-политических центров силы современного мира в деле создания и монопольного обладания наиболее опасными средствами не просто массового, а глобального уничтожения.Считаю важным отстаивать следующую идею: решение проблем преодоления таких глобальных смертельных опасностей впервые в истории человечества становится неотложным, настоятельным вызовом, предъявляемым самой историей к науке и ученым. Если раньше, в классической социологии науки, разбирались и отвергались такие внутрина- учные нарушения, как плагиат и т. п., то со времени нацизма справедливо заговорили об опасностях, исходящих «извне» науки, от человеконенавистнической идеологии и внутри ее самой, увы, находящих своих адептов. Теперь опасности приобрели не частный, временный, а постоянный характер. И претензии история оправданно предъявляет также самой науке как институту, ученым, особенно крупнейшим научным умам. Ссылки некоторых ученых на то, что нельзя сдержать «любопытство» исследовательского ума, что опасное открытие все равно кто-то и где- то сделает и т.
п., нельзя признать серьезным оправданием перед лицом признаваемых самими учеными смертельных опасностей ряда открытий для существования человечества. Вот почему возникает историческая необходимость не просто прибавить к «классическому» (в данном случае мертоновскому) учению о нормах науки еще какой- либо внутринаучный норматив (или переименовать сформулированные нормы), а поставить перед всеми ими главный современный цивилизационный нормативный коэффициент, без которого другие нормы считались бы цивилизацион- но, нравственно недействительными. Суть этого нормативного коэффициента, который следует превратить благодаря упорной совместной работе человечества, и прежде всего самих ученых, в главнейшую внут- ринаучную норму, состоит в том, чтобы существовало центральное для норм науки требование — запрет на все исследования (и их технические применения), которые грозят реальной гибелью человечеству и его ци-вилизации. Включение подобных норм считаю первоосновой будущего (очевидно «неклассического») учения о нормах науки. И пусть сегодня предложение о его разработке и тем более реализации в практике науч-ной деятельности может, даже должно показаться чем-то утопическим. Нет сомнения: не сегодня, так завтра это будет уже неотложно затребо-вано самой историей. Ибо другого выхода у человечества нет.* * *
В общем стиле данной книги теперь будет сказано специальное «слово» о М.К. Петрове, которого оправданно считать видным исследователем обсуждаемых проблем, причем не только для отечественного исследовательского ландшафта.