ГРАЖДАНИН 1798

Что есть гражданин? Тот ли, который, достигши места, хитростию и пронырством им занимаемого, дотоле почитает оное, доколе может оно питать его гор-дость и алчность? Тот ли, который, порабощен будучи постыднейшим страстям, на то только употребляет могущество, ему данное, чтобы не щадить имения и жизни своих сограждан? Тот ли, который, иопровергая законы чести и справедливости, на сих плачевных развалинах общественного блага воздвигает бренный па-мятник своего счастия? Тот ли, который, убежден будучи гласом совести о своих пороках или неспособностях, под видом притворной любви к отечеству похищает звания, долженствующие предоставлены быть просвещенной и скромной добродетели? Не сей ли, наконец, с суровым оком, нечувствительным сердцем самолюбец, для которого благополучие государства есть не иное что, как пустое название, и коего душа, в пре-зрительную беспечность погруженная, не ощущала никогда сего чувствования, соединяющего человека с подобным ему, столько ж неспособный соболезновать о несчастиях, как и радоваться об успехах своего отечества? Нет, конечно, титло гражданина не принадлежит существам, толь преступными злоупотреблениями себя уничижающим.

Вот, вот каких граждан отечество признает за истинных своих детей!

tttn НА ВОПРОС: ЧТО ЕСТЬ БОГ? 1798tttk

Сего нам существа определить не можно! Но будем почитать его в молічаньи мы: Проникнуть таинство бессильны всех умы, И чтоб сказать: что он? — самим быть богом должно,

aaan ЧУВСТВОВАНИЯ РОССИЯНИНА, ИЗЛИЯННЫЕ ПРЕД ПАМЯТНИКОМ ПЕТРА ПЕРВОГО, ЕКАТЕРИНОЮ ВТОРОЮ ВОЗДВИГНУТЫМ 1798 aaak sssn О ты, который от целой вселенной заслуживаешь уважение! Ты, который, оставя пышность и величие престола, сложив с себя венец и порфиру, не возгну- шался облещись в простейшую одежду ремесленника, чтоб устремиться в отдаленные от отечества своего страны — страны, славившиеся тогда своими художествами, искусствами и науками, коих благотворный свет не касался еще мрачных пределов утопавшего в невежестве государства твоего, и которое восприял ты просветить, вознесть и учинить благополучным. Каких трудов, каких пожертвований стоило тебе исполнение сего спасительного намерения! Но, руководствуемый благом общественным, ни на какие не взирал ты опасности, превозмогал все препятствия, не щадил самого себя. Обширный разум твой, соглашенный с добродетелями твоего сердца, объемля все, что способствует только к благосостоянию народов, и проницая в самые сокровенные действия политики, больше ко вреду, нежели ко благу человеческого рода обращенной, с каким удивительным предвидением умел ты обратить оную ко благу, извлечь из оной те пользы, которые при всех своих попечениях, усилиях и деятельности не успел ты довершить, предоставя сие последующим векам! О ты, коего премудрости плодами напитана Россия, Россия, для которой ты один сделал более, нежели вся она учинила для тебя! Ты, который ничего для себя не хранил, но все разделял с твоим народом, удовольствия свои почерпал из удовольствий своих подданных.

ПИСЬМА ИЗ ТОРЖКА

[Письмо первое] 1798

Почтенный издатель!

На сих днях один из моих приятелей, живущий в Санкт-Петербурге, любящий чтение и русскую словесность, зная также и мою к ней привязанность, прислал мне в подарок книгу, недавно из печати вышедшую. Чем будучи чрезмерно обрадован, с жадностью начал я читать оную; и как читать привык я с рассуждением да и не всему тому верю, что в книгах печатают, то сделал я на оную замечания, которые, при сем к вам сообщая, покорнейше вас прошу поместить их в журнал ваш, если только найдете того достойными.

Верное лекарство от предубеждения умов х. Перевод с немецкого Михаила Антоновского. В типографии Государственной Медицинской Коллегии, 1798 года.

Г. сочинитель сей книги самым жесточайшим образом вооружается противу книгопечатания. Вот предмет, на который устремил он наипаче свои стрелы. Но как в избрании расстояния, по-видимому, г. сочинитель весьма худо, а может быть, и совсем не соображался со своими силами, искусством и дарованиями, то потому нимало в предприятии своем не успел и ни одна из стрел его до желанной им цели не достигла. Упоенный желчию, не щадит он никого; писатели суть для него не иное что, как развратители, соблазнители и враги общества, старающиеся посевать в сердце оного семена пороков и заблуждений. На любителей чтения и словесности равно изрыгает он хулу и брань. Кни- гопродавцы суть для него самые гнусные люди, коих алчба к корысти есть источником нравственного зла. Словом, г. сочинитель не как благоразумный критик, который, видя заблуждения разума человеческого и проницая в самые сокровенные намерения некоторых писателей, которые, блеском своего красноречия помрачая истину, стремятся распространять ложные понятия и зловредные учения, кротким и снисходительным образом обнаруживает пагубные и притворные их мнения и ясностию своих доводов склоняет на справедливую сторону,— но как деспот решит и осуждает все, что только пе согласуется с образом мыслей его.

Г. сочинитель вспомнил бы, сколь возрождение наук было медлительно. Каких недостатков, каких заблуждений были они исполнены во время своего младенчества; и если теперь видим мы их в зените совершенств, то, конечно, сие отнести должно наипаче к свободе тиснения. Там, где разум в тесных заключен пределах, где не смеет прейти границ, ему предположенных, там всегда найдет философов-льстецов, писателей низких и ползающих, защищающих иногда са-мые нелепые мнения вопреки истине, дабы не подвер-гнуться гонению, которого всякий человек страшится. Там всегда найдешь книгопродавцов совершенными рабами вкуса публики, принужденных удовлетворять развращению и приноравливаться к порокам, чтоб со-хранить себя от нищеты и разорения, которому нетрудно подвергнуться в подобных случаях. Там, наконец, увидишь, что временем введенные в обыкновение заблуждения бывают признаваемы за неоспоримые ак-сиомы. Но где нет стеснения разуму, где поощряются науки, где отличаются дарования, где покровительство защищает ученого от бедности, там заблуждения и пороки нечувствительно исправляются, странные мнения опровергаются очищенным рассудком, просвещенная добродетель, честность и благонравие, распространяя ветви свои, осеняют веру, сохраняют ее и учиняют более священную. Стоит только обратить взоры на Голландию и Англию, как па такие страны, которые по справедливости назвать можно убежищем гонимого невежеством рассудка, где науки не имеют никаких нрецон, где книгопечатание совершенно свободно, то ясно увидят, что нравы, обычаи и самая вера в продолжение стольких веков не только не повреждались, но, напротив того, пребывали всегда во всей своей силе, и внутренняя тишина никогда чрез то не была возмущена. Следовательно, ни науки, ни книгопечатание не причиною тех зол, на которые сочинитель жалуется, и если худые книги, выключая известного числа худых, терпимы между добрыми книгами, то по той же самой причине, по которой худые люди терпимы между добрыми: то есть чтоб от крутой нетерпимости не сделалось крайнего опустошения и чтоб неосторожным исторжением плевел не исторгнуть и пшеницы, и сие согласно с откровением.

«Прилежите к чтению дейописаний и научитесь из оных познавать естественного человека; ищите его между народов еще грубых, неученых и неиспорченных» (стр. 45). Что сие значит? Как найти естественного человека между народов еще грубых, неученых и неиспорченных? Если под именем народа разумеем мы не иное что, как великое общество людей, соединившихся между собою, живущих под установленными законами, сколь, впрочем, законы сии ни были бы жестоки, несправедливы и странны, то вместо естественного человека будем мы везде обретать человека гражданственного. Но далее: «Научайтесь между ними познавать человека в его дикости, в его привязанности к свободе, в его великости и его бедности» и проч. Дикий, или естественный, человек есть такой человек, который живет сам собою, без всякого отношения к другим, не знает иных законов, кроме законов природы, руководствуется одними токмо естественными по- буждениями и сам собою оные удовлетворяет. Следовательно, искать естественного человека в обществе было бы смешно и безрассудно. Впрочем, к чему послужит прилежание к чтению такого дейописания, которое не иное что представляет, как дикость, бедность, жестокость и зверство человека? Вот бред или сумбур его мыслей, достойный толико желаемого им всесожжения. Сочинитель возмечтал, что слова его будут при-няты за слова оракула, а того себе и не представил, что книгу свою выдает в осьмомнадесять веке, в таком веке, где рассудок с особенною тонкостию и цодробно- стию привык входить в существо и порядок слов и вещей. Чтоб склонить человека на то, на что хочешь, надобно самыми живейшими красками изобразить ему того все выгоды, все пользы, всю приятность; надобно, чтоб он ясно видел и уверился, что то состояние, которое ему представляешь, пред тем, в котором он нахо-дится, несравненно лучше, преимущественнее и может доставить ему прочное благополучие. Без сего никогда желаемого успеха не получишь и всякие побуждения останутся тщетными. Г. сочинитель имеет совсем особенный и ему токмо свойственный образ взирать на предметы и на благо нравственное.

Не к истории дикого человека, который умственно ныне токмо разумеем быть может, но к истории человека гражданственного паче всего прилежать нужно. Ибо, чтоб достигнуть познания настоящих правил жизни и нравов; чтоб распознать мрачные пути человеческого сердца, открыть предрассудки разума, разбирая их в самой тонкости; чтоб дать цену силе навыка; чтоб указать бесконечную разнообразность характеров; чтоб различить добро существенное от случайного; чтоб рассмотреть установления, возвышения держав, их постепенное к славе и добродетели направление, поспешность, с каковою великие сии здания клонились к падению и опровергались; чтоб открыть пользы и погрешности правительства; чтоб уразуметь, каких требуют от нас жертв наши должности в достоинстве граждан и человеков и какие первоначальные причины, побуждающие нас оные нарушить; чтоб составить себе правила мудрые и великодушные добродетели в общежитии, наконец, чтоб ощутить примером и опыт- ностию пользу добродетели и вред порока,— вот для чего, повторяю, нужно прилежать к чтению таковой истории, прилагать к ней глубокое внимание и рассуждать с оною. Наука сия есть одна, которая лучше послужить может к образованию в гражданственном человеке характера и направить его к совершенству добродетели, к утверждению чувствования чести, добронравия, праводушия. История покажет примеры великих добродетелей и пороков, сим самым может возжечь огонь побуждения к последованию первым и отвращению последних. Когда видят, как оживотворенные лю- бовию к отечеству, сею первейшею добродетелию гражданина, Катоны, Бруты, Курции презирали жизнь, помышляя единственно о благе общественном, «когда видят Регула, идущего на жесточайшие мучения, дабы не нарушить своего слова, видят Кира и Сципиона, подающих явные опыты своего воздержания и целомудрия, видят всех сих древних римлян, столь славных и столь общепочитаемых, провождающих жизнь скудную, умеренную, трезвую; а с другой стороны, когда видят поступки вероломные, распущенные, расточи-тельные или означающие подлое и гнусное сребролюбие в особых великих и почтенных в рассуждении сего века,—тогда восчувствуют и нимало не усумнятся о том, в чью пользу должны изъясниться и кому последовать» . Примеры и великие действия, в истории читаемые, не могут не производить в сердце сильного впечатления. Следовательно, не к дейописанию дикого человека, но к истории гражданственной прилежать необходимо нужно, лотому что она есть, как я выше сего уже сказал, самое лучшее средство к образованию гражданина и человека служащее. Когда бы вместо того, чтоб без всякого изъятия деспотически предавать всесожжению все тетрадки, рукописи и книги, г. сочинитель свойственным ревнителю истины образом открыл, какие именно тетрадки и рукописи служат к развращению, к пагубе и ко вреду нравственности; какие книги распространяют заблуж- дейия, колеблют веру, превращают науки во зло, разрушают общественный порядок, прославляют порок и поносят добродетель; наконец, когда бы г. сочинитель показал, какие нужно предпринять меры, какие полезны учреждения, дабы излечить от таковых сочинений, по мнению его зараженное благонравие и истребить навсегда яд оных, повреждать сердца могущий, —- тогда, конечно, величайшую бы сочинитель оказал человечеству услугу и признательное потомство сохранило бы навсегда имя его с тем почтением, каким исполнено оно бывает к усердным людям, для благополучия челове- ков трудившимся. Но как он, видя болезнь, общественное тело терзающую, молчит о пособиях и средствах, в пользу его послужить могущих, то мне кажется, что из сего весьма справедливо заключить можно, что он не токмо есть бесполезный доктор, а книга есть весьма худой рецепт, но что в нем не видно совсем и того человеколюбия, которое, как говорит он, побудило его издать свое сочинение, если только можно назвать сочинением сбор слов и мыслей, взаимно себе противоречащих и без всякой связи и порядка нагроможденных.

Сии замечания, мною сделанные, не суть действия сатиры или тщетной славы быть возразителем — нет. Любовь к истине и моим соотечественникам была причиною оных. Вскоре надеюсь я и еще на пекоторые книги прислать к вам замечания мои, если вам только угодно будет поместить оные в журнал ваш, которого я есмь усерднейший.

Читатель

Торжок. Июля 24 дня.

[НА СМЕРТЬ А. Н. РАДИЩЕВА] 1802

Итак, Радищева не стало! Мой друг, уже ,во гробе он! То сердце, что добром дышало,

7-464 177 Постиг ничтожества закон;

Уста, что лстину вещали,

Увы! навеки замолчали,

И пламенник ума погас;

Сей друг людей, сей друг природы,

Кто к счастью вел путем свободы,

Навек, навек оставил нас!

Оставил .и прешел к покою. Благословим его мы прах! Кто столько жертвовал собою Не для своих, но общих благ, Кто был отечеству сын верный, Был гражданин, отец примерный И смело правду говорил, Кто ни пред кем не изгибался, До гроба лестию гнушался,— Я чаю, тот — довольно жил. ОПЫТ О ПРОСВЕЩЕНИИ ОТНОСИТЕЛЬНО К РОССИИ 1804

[/instruction doit etre modifiee selon la nature du gouvernement qui regit le peuple.

/. A. Chaptal

Блаженны те государи и те страны, где гражданин, имея свободу мыслить, может беїзбоязне-пно сообщать истины, заключающие в себе благо общественное! 1

В чем состоять должно истинное просвещение?

Естьли бы творец миров, как говорит великий Эйлер, восхотел в безмерном пространстве небес возжечь новое светило, то лучи его не прежде бы достигли до нас, как по прошествии нескольких лет. Равным образом светильник просвещения, благотворительною рукою мудрого законодателя возженпый, не прежде лучезарным сиянием своим может озарить моральную сферу, как в течение продолжительных времен. Итак, будущие веки должны служить зерцалом для настоящих дел законодателя. Творческий дух его непремен-но проноситься должен в сию глубокую отдаленность, в сей мысленный мир и тшательно исследовать, какое влияние настоящие предприятия его произвести могут на племена будущие.

Россия со времен Рюрика множество имела обладателей. Каждый таз них более или менее напечатлел на оной свое могущество, и история с довольною точ- ностию представляет нам как все оттенки оного, так и грубость тогдашних времен. Россия имела многих обладателей, но правителей мало. Повелевать и управлять при первом взгляде кажется означают одно и то же, по в существенных действиях своих весьма между собою различны. Можно повелевать государством, не управляя скным, ибо власть самодержавия, истекая из единой воли, редко какую-либо цель предполагающей, зависит почти всеща от расположений духа действующей особы. Управлять же народом — значит пе- щись о нем, здачіит наблюдать правосудие, сохранять законы, поощрять трудолюбие, награждать добродетель, распространять просвещение, подкреплять церковь, соглашать побуждения чести с побуждениями пользы — словом, созидать общее благо и к сему единственному предмету желаний гражданина посредством начертанных для того правил, постановленного порядка и мудрой деятельности открыть всем свободный путь. И потому Домитияны и Калигулы повелевали Римом, но Ликурги и Солоны управляли Спартою и Афинами. Из истории сих великих законодателей яспо видеть можно, сколь законы, примененные к нравственности и духу народа, соглашенные с климатом и местными обстоятельствами, бывают прочны, .неизменны, сильны к сохранению могущества своего в продолжение нескольких веков. Петр Великий, сей бессмертный монарх, отец отечества, между всеми своими неусыпными в пользу народа попечениями, учрежденном Сената, дарованием прав сему верховному судилищу явил равномерно истинный дух законодательства; и Россия с сей толико славной для нее эпохи, получив определенный род правления, поступила в число монархических европейских держав. Гений сего премудрого государя, не могший терпеть никаких ограничений, никакой постепенности в образовании толь многосложных государственных отраслей, но желая вдруг образовать Россию во всем ее пространстве, желая при жизни ,своей увидеть оную в цветущем состоянии, предпринимал для сего нередка такие меры, которые не только не произвели желанных успехов, но впоследствии показали даже в некоторых случаях совсем тому противное. Естьли бы Петр Великий соответственно проницательное™ и дальновидности своей имел способных исполнителей, то, без всякого сомнения, ежели не целым, то по крайней мере половиною века уско-рил 'бы он успехи в тех предметах, на которые простирал свои виды. Но как в таковых людях имел он великий недостаток и должен был сам образовать их, то посему и к цели, им предполагаемой, доходил медленно и с чрезвычайными усилиями. Мысль, которая сделалась почти общею, поселилась, к несчастию, в головы великих людей, и которая даже на самого преобразователя России простерла свое владычество; мысль, чтобы невежественным народом управлять страхом и жестокими законами, есть сколько несправедлива, столько и противна природе. Ибо всякий парод, в невежество погруженный, означает еще свое младенчество, то есть в таком находится возрасте, в котором каждый гражданин, особенно приемлемый, далече отстоя от опытов, не зная ни прямых отношений, связующих его с прочими гражданами, ни настоящих обязанностей в рассуждении власти, им управляющей, по сему печальному своему неведению при каждом шаге подвержен бывает заблуждениям, которые, по справедливости судя, не наказания, но более исправления требуют. Возмужалый невежда подобен сильному младенцу, который, следуя безрассудному внушению своих желаний, стремится равно как к доброму, так и худому. Ежели мы видим человека, віредящего самому себе, предпочитающего зло добру, то должны заключить, что оп обманывается, что воображение его заблуждает, что страсти его вовлекают в оное. Естьли видим его отказывающегося от удовольствия, которым бы он воспользоваться <мог, то, конечно, [он] делает сие с тем, что имеет в виду удовольствие гораздо большее, продолжительнейшее или отдаленное счастие, которое он посредством таковых своих лишений или даше чрез кратковременное терпение получить цадеется. Чело- век ни на одну минуту в жизнп своей не может, так сказать, отделиться от самого себя; все, на что он ни покушается, что н,и предпринимает, что ни делает,— все то имеет предметом доставление себе какого-нибудь блага или избежание несчастия. Естьли мы видим его плачущего над урною своей супруги, своих детей, своего друга, необходимых для его сердца, то видим его самого себя оплакивающего. Не хладный и нечувствительный прах исторгает слезы наши и наше сожаление, но удовольствие щ благополучие, коих видим себя лишенными; сие-то мучительное чувство лишения иногда чувствительного человека ввергает во гроб. Следовательно, во всех своих мыслях, страстях, деяниях чает человек по мере своего просвещения находить свое счастие; и потому все искусство законодателя, предпринимающего начертать законы для народа, в невежество пребывающего, должно состоять в том, чтобы частные страсти направить к единой цели, общее добро заключающей, и к коей не строгостию на-казаний, удобных пронзвесть в душах большее только ожесточение, но чрез просвещение можно довести людей. Итак, «рассмотрим, что такое есть просвещение?

Из всех политических предметов I1II один столько не занимает философов, как сей. Сколько издано книг о народном просвещении! Каждый философ но упустил в свою чреду соорудить систему и предложить оную свету как самую удобнейшую, по крайней мере по его мнению. И поистине, предмет сей но своей важности заслуживает величайшего внимания, особливо со стороны такого государя, которому самые обстоятельства споспешествуют в желаниях для образования народов, ему подвластных.

Просвещение, в настоящем смысле приемлемое, со- стоит в том, когда каждый член общества, в каком бы звании ни находился, совершенно знает и исполняет свои должностиу то есть когда начальство с своей стороны свято исполняет обязанности вверенной оному власти, а нижнего разряда люди ненарушимо исполняют обязанности своего повиновения. Естьли сии два состояния не переступают своих мер, сохраняя должное в отношениях своих равновесие, тогда просвещение достигло желаемой цели. Есть люди, которые о просвещении народов заключают по числу их сочинителей; то есть там, где больше находится сочинителей, там более н просвещения. По мнению сих людей, Франция должна бы почесться наипросвещеннейшею страною в свете, потому что она обильнее всех прочих своими писателями. Но сколь при всей ее блистательной учености далеко еще отстоит она от истинного образования. Ибо там, где царствует просвещение, там спокойствие и блаженство суть уделом каждого гражданина. Но доколе власть во зло употребляет доверенность, обществом ей делаемую, доколе подчиненность не перестает выходить из своих пределов и доколе равновесие гражданственных взанмностей теряется, дотоле та страна, хотя бы она состояла вся ш ученых и философов, едва ли счастливое той, которая покрыта мраком невежества.

Франция, совершив ужасный переворот своего преобразования, терзая собственную свою утробу и алкая повсеместно крови, вместо того чтобы возвратить нужные силы государству, по словам ее в долговременном изнурении находившемуся, вместо того чтобы укрепить его и дать всему твердое основание, призвала к себе на помощь мнимых мудрецов своих, которые, явясь в лице законодателей или, вернее сказать, истребителей, мгновенно разрушив все прежде бывшие государственные постановления, на сих печальных развалинах положили основание зданию своей толико ужасной по действию и соблазнительной по правилам конституции; но опыт показал, сколь основание сие было худо, сколь легко было оное испровергнуть, ибо жребий их отечества находится уже в руках иноземца 3.

Законодательный французский совет при сочинении сей своей конституции, представленной им народу 24 июня 1793 года, совсем отдалился от настоящего предмета. Может быть, некоторые скажут мне, что сие не могло быть иначе и что в таковых обстоятельствах обыкновенно бывают таковые последствия. Разумею, они хотят сим сказать мне, что вся революция предпринята была для Бонапарте, чтобы возвесть его на бурбонский престол, поднес™ ему титул императора и вручить гораздо большую власть, нежели каковою пользоваться некогда могли короли французские. Согласен я, что Франция ничего не упустила сделать для славы первого консула; что ж сделала она для собственной своей славы, того я не вижу.

Но как настоящее положение Франции есть последствие ее революционной конституции, которая, возжегши пламень раздоров в самом сердце Франции, бросала пагубные искры свои даже в пределах других держав, то посему небесполезно будет рассмотреть, каким образом сословие мужей, известных своею учепостию и просвещением, могло толь несообразное положить основание законам, на которых должны покоиться общая безопасность и счастие.

Сия их конституция заключает в себе более метафизических рассуждений, нежели простых, вразуми-тельных истин. И потому не удивительно, что народ не мог разуметь оной, поелику она превышала его понятия. Сумнитолыпо, чтобы н сами законодатели хорошо разумели оную, когда основанием сей конституции при-няли, во-первых, права человека, потом вольность, потом равенство и, наконец, собственность, как бы из сих прав уж истекающую. Какое разительное противоречие! Какая нелепость даже в самом основании законов! Сии законодатели метафизики, желая из естественного источника почерпнуть законы, почерпнули оные из своего воображения.

Права человека согласуются ли сколько-нибудь с правами гражданина и какие права может иметь естественный человек, который только умственно разумеем быть может. Дикий, или естественный, человек, живя сам собою, без всякого отношения к другим, руководствуется одними только естественными побуждениями или нуждами, им самим удовлетворяемыми. Доколе пребывает он в сем состоянии, дотоле ничем не отличается от прочих животных. Следовательно, естественный человек, имея одни только нужды, не может никаких иметь прав, ибо самое слово сне означает уже следствие некоторых отношений, некоторых условии, некоторых пожертвований, в замену коих получается сей общий залог частного благосостояния. Человек, из недр природы в недра общества (прешедший, с сей только минуты начал позпавать права, дотоле ему неизвестные и которые столько различествуют от первоначальных нужд его, сколько он сам различествует от гражданина. Всякий человек может сделаться гражда-нином, по гражданин не может уже сделаться человеком. Переход первого из дикого состояния в общество согласен с целию природы, переход же другого из общежития к дикости был бы противен оной. Естественный человек во всякую минуту жизни своей стремится к своему сохранению, и чувство сие ни на минуту его не покидает. Напротив того, истинный гражданин на всякое мгновение готов пожертвовать собою и не столько печется о своем сохранении, сколько о сохранении своего отечества.

Из чего ясно видеть можно, сколь мнимые права человека противуположны правам гражданина. Сколь система, стремящаяся к распространению таковых прав, ведет к погибели, поселяет дух раздоров, возжигает всеобщий пожар и, потрясая самое основание царств, столько веков созидавшихся, наконец оные ис- провергает.

От семо,пи сего первого их закона должно было непременно «произрасти древу вольности, коего очаровательные по наружности своей плоды, заключая в себе сокровенный яд, который, силою своею победя силу рассудка, воспламени воображение, производит то бешенство н неистовство, в каковых только Франция могла дать примеры, долженствующие в летописях мира изо- бражонны быть кровавыми чертами.

Такой ли свет должны были законодатели сии пролить на тс законы, от которых зависело не только блаженство настоящего, но и будущих поколений! Думая превзойти самую природу, казавшуюся для них уже слишком простою, они вопреки рассудку хотели в том настоять, что сим мечтательным путем своим достигнут народного счастия, ими предполагаемого. Но нет, сей избранный ими путь есть страшная бездна, которая не престанет поглощать народы и который никогда не доведет до дверей храма, цце царствует истина, отвер-гающая таковые законы.

Мысль их о вольности не есть ли -совершенно метафизическая мысль? Принявши худо понимаемую ими природу человека за основание коренных своих постановлений, они, однако ж, не перестают в прочих отношениях своих давать себе названия граждан, налагающие на них, без сомнения, гораздо большие обязанности, нежели мнимые их права человека, подающие только повод к мятежам и междоусобиям.

Естьли бы они с большим вниманием исследовали человеческую природу, то увидели бы, что вольность, сей обоготворяемый ими кумир, есть не иное что, как призрак воспаленного их воображения, и которая никогда не была уделом человека, в каком бы состоянии он ни находился. Естьли преследуем человека во глубину дремучих лесов и из сего ужасного жилища выведем его на сцену общественной жизни, то найдем, что он в обоих сих случаях не может иметь той вольности, которую они предполагали, поелику в первом совершенно зависит он от естественных своих нужд, а во втором — от общественных законов.

Естьли человек, в диком состоянии пребывающий, мучимый голодом, покушается на отнятие пищи у другого, то, конечно, делает сие поневоле по чувству, движущему его к своему сохранению, по побуждению своих нужд, и сила в сем случае есть не иное что, как орудие, данное природою для удовлетворения оных. Когда бы человек вовсе не имел нужд, то не имел бы надобности и в силе, которая дотоле пребывает в бездейст-вии, доколе чувства молчат, в противном случае вместе с оными пробуждается. И потому состояние дикости не есть, как многие философы определяют, право сильного, но нужда сильного, ибо право, как я выше сего уже показал, не может быть совместно с состоянием дикого человека и которое ничем не отличалось бы от прав медведя, волка и прочих животных, силою естествеи- пых побуждений управляемых.

Равным образом человек, вступая в общество, приемля название гражданина, перерождается, так сказать, и получает новое бытие. Увидя себя в круге подобных ему людей, имеющих одинакие с ним желания, чувства, потребности и страсти, при каждом шаге начал по-знавать их на себя влияние, свои к оным отношения, чувствовать, что счастие его от оных нераздельно; и сия-то нужда, которую начал находить он в них, показав ему, что и прочие равную в нем для благосостояния своего имеют нужду, открыла ему все пространство его должностей. Сии должности произвели законы, законы наложили на него узы зависимости, и человек в круге общежития, между людей сделался еще менее волен, нежели как он был в первобытном своем состоянии.

Но сего не довольно. Сии законодатели, дабы явить конституцию свою во всем ее совершенстве, включили еще в основание оной равенство, стоющее им столько крови и уничтожающее всякое право собственности. Вот поистине достойный плод насажденного ими древа вольности! Дух безначалия, перемешавший все гражданственные состояния, вооруживший развращенное тунеядство противу добродетели, леность противу трудолюбия, своевольство противу порядка, поправший священные права собственности и, наконец, заглушивший чувствования сердца, восстал против самого бога, опровергнув святые олтари н храмы, воздвигнутые на прославление его величия и в которых несчастный находил единственную свою отраду.

Откуда призвали они сие равенство, сие исчадие раздоров? Я не нахожу оного ни в истории протекших веков, ни в недрах природы. Какой счастливейший народ, по их мнеиию, управлялся безначалием? Когда природа во младенчестве человеческих обществ являла примеры сего равенства, которое упоевало их души? Нет, естьли бы они хотели последовать природе, то, конечно, узнали бы, что не сие гибельное их равенство, но что неравенство сил человеческих соединило и со-храняет людей. По сей-то причине самые бессильные соединились между собою для защищения своего от нападения сильных и соглашением частных сил своих составили общую силу, или, что все равно, закон, дол-женствовавший сохранять общее в оных равновесие и предупреждать всякое в оных злоупотребление. Следо-вательно, от неравенства сил человеческих произошли общества, от обществ произошли законы, от законов стали зависеть гражданственное благосостояние и твердость.

Сих исследований, кажется, довольно, чтоб увидеть, сколь система такого рода пагубна, иротивусстествен- на, отдалена от истинного просвещения, от прямой цели, долженствующей заключать в себе величайшее блаженство величайшего числа людей . Они исследования почитал я тем более необходимыми, поелику они касаются до весьма важных предметов как в рассуждении законодателей, так и пародов. Первые могут усмотреть из оных, сколь глубокой требуют рассмотри- тельности все вводимые вновь постановления, сколь нужно сообразоваться с духом народа н щадить его предрассудки. Народы же с своей стороны познают, сколь бедственны такого рода правления, что, сколь пи великолепны права, из которых составлена была революционная .конституция Франции, со всем тем, как опыт подтвердил, никто в существе самом пс пользовался оными, что призрак вольности и равенства, за которым гонялись французы, вовлекши их в бездну несчастий, исчез, и, наконец, уверятся, что все состояния, начиная от земледельца до монарха, необходимо нужны, поелику каждое из оных есть не иное что, как звено, государственную цепь составляющее. Сен общественный узел рассекать опасно; напротив того, всеми мерами стараться надобно сохранять опый. И потому от мудрости законодателя зависеть уже будет каждому из сих состояний внушить нужду взаимной зависимости, положить каждому из оных пределы, из которых выходить было бы уоюасно, определить каждому состоянию его права, предписать его обязанности и уметь употребить средства для предупреждения злоупотреб- лений, на которые неблагонамерение и эгоизм покушаться могут. Из чего следует, что коща общество для сохранения своего в неравенстве состояний имеет нужду, то требуется ли, чтобы каждое из оных имело одинаковую степень просвещения, или нет? Вот что предлежит к разрешению.

Россия, по свойству своего правления будучи монархическою державою, по сей самой причине имеет тем большую надобность в неравенстве состояний, поелику оное служит твердейшею для нее подпорою. Итак, естьли неравенство состояний столь великую заключает в себе важность для государства, то из сего следует, что каждое гражданственное сословие должно непременно составлено быть из мужей истинно достойных, опытных и благонамеренных, известных обществу сколько по доброхотству своему, столько по способностям и усердию. В противном случае круг гражданственных должностей, лишен будучи надлежащих сил для приведения оного в движение, при каждом разе будет останавливаться, будет получать сильные потрясения, и наконец участь целого общества должна будет зависеть уже от случая. Вот почему раздача государственных должностей производиться должна со всевозможною осторожностшо. Опыт слишком научает нас, что всякое в сем случае лицеприятие хотя и доставляет некоторые частные выгоды, но зато наносит величайший вред целому обществу. Чрез сие-то самое раж- дается неуважение к гражданственным сословиям, дол-женствующим быть почитаемыми, и хотя неуважение сие явно не обнаруживается, но таится во глубине сердец, со всем тем не перестает оно приводить за собою презрение, а сие нередко и самую ненависть. Вот пожар, кроющийся под пеплом! Вот отчего неравенство состояний становится несносным, тягостным бременем, возмущает умы и нередко разрывает общественный узел.

Сколь ни многоразличны государственные постановления, со всем тем все оные стремятся к сему только единственному предмету, то есть к сохранению собственности и личной безопасности гражданина. /Нет человека (сколь бы он, впрочем, жесток и несправед- лив ни был), который бы не признался и в сердце своем не был уверен, что собственность есть основание правосудия, источник всех гражданских законов, душа общежития и что она сохраняется по мере личной безопасности гражданина. К чему служат старание, труды к приобретению имения там, ще и жизнь и смерть каждого определяются по жребию; там, где одной неистовой волн какого-нибудь паши довольно, чтоб ис- провергнуть счастие и лишить имущества многих честных граждан? Там всё, покрыто будучи нсизвестно- стию, не только истребляет лучшие способности, погашает благотворный дух трудолюбия и промышленности, но даже, унижая самое достоинство человека, держит людей как бы во мраке темниц, где слышны одни только жалостные стоны несчастных и раздаются звуки тяжелых цепей их. Владычество насильства и невежества не терпит никаких прав: там всякий или тиран, или жертва. Турция служит очевидным сему доказательством. Насильство и невежество, составляя характер ее правления, не имея ничего для себя священного, губят взаимно граждан, не разбирая жертв, отчего нередко участь султана и участь последнего нищего равно бывает подвержена как бешенству первого, так и своенравию другого. В таком несчастном состоянии обыкновенно пресмыкаются народы и правители, когда темная ночь невежества лежит на очах рассудка и луч просвещения не разрывает оных. Когда гений не смеет распростерть крыльев своих, чтобы быстрым, свойственным ему полетом вознестись до селения истины. Когда вместо единодушия, вместо общей доверенности, долженствующей скреплять связь гражданской жизни, несогласие, недоверчивость и страх разделяют людей между собою. Просвещенный патриот пожалеет о участи таковых народов и в сердце своем скажет: поистине, благополучны не только страны, где власть правительства, основывая на благоразумных, человеколюбивых и с целию гражданских обществ согласных правилах, главнейшим для себя поставляет законом, что, чем более гражданин уверен в своей безопасности и собственности, тем становится он рачи-тельнее, деятельнее, счастливее, следовательно, полез- нее п преданнее своему государству. Тогда-то любовь к отечеству есть тот алмазный щит, против коего ни устремленные громы врагов, ни коварные замыслы злодеев, ни бури мятежей устоять не могут. Тоща, возжегши души граждан, движет их к тем великим и чудным делам, которым, читая историю, дивимся мы и восхищаемся. Нет страсти, которая бы более се возвышала душевные способности, была обильнее в добродетелях, в пожертвованиях, в великих примерах. Чрез нее государство соделывается страшным извне и благоденствует внутри. Искусства, художества, науки получают свои храмы. Законы находят в ней вернейшую свою стражу, престолы монархов — твердейшую свою (подпору. Итак, если любовь к отечеству, сия столь спасительная для общества страсть, питается и укрепляется мудростию законов, охраняющих собственность и личную безопасность гражданина, то всякое просвещенное правительство сколько возможно стараться должно возбуждать оную в сердцах граждан и иметь в виду не благоденствие только некоторого числа, но всех людей без изъятия, ибо благополучие государства познается не по блеску дворов, не по великолепию придвориых и беспредельной власти дворян, но по доброте правления и по состоянию народа./ Собственность! священное право! душа общежития! источник законов! мать изобилия и удовольствий! Где ты уважена, ще ты неприкосновенна — там только благословенна страна, там только спокоен и благополучен гражданип. Но ты бежишь от звука цепей! Ты чуждаешься невольников. Права твои не могут существовать ни в рабстве, ни в безначалии, поелику ты обитаешь только в царстве законов. Собственность! Где нет тебя, там не может быть и правосудия.

Каким же непонятным образом держится общественное здание там, где не имеет оно надлежащего основания, там, где права собственности попранны, ще правосудие известно по одному только названию и где оное более приобретается посредством денег или по- кровительств, нежели исполняется как закон? Там все покрыто неизвестностню, все зависит единственно от случая. Одно мгновение — и общественного здания не станет. Одно мгновение — и развалины оного возвестят о бедствиях народных.

Россия! К тебе стремятся все мои мысли, все мои желания! Дрожайшее отечество! Каким приятнейшим чувствованием наполняется сердце, обращаясь к тебе! Какие восхитительные мысли обширность твоя раждает в воображении, тебя созерцающем! Твой скипетр объ- емлет полсвета, многочисленные народы тебе покорствуют, в недрах твоих заключаются все сокровища природы. Благословенная Россия! Слава твоя гремит посреди твоих трофеев, меч твой страшен для врагов твоих. Екатерина, плененная твоим геройством, стремилась толико превознести тебя! Она достигла цели своей. Лавровый лес шумит вокруг тебя. Но военные бури умолкли, ангел мира приял скипетр, и сладкая тишина, сопровождаемая радостию и счастием, оживотворяет днесь сердца твоих детей. Любезное отечество! И Александр готовит тебе славу, славу истинную, достойную сего добродетельного монарха. Он желает твоего образования, он желает расширить сферу моральных твоих способностей, он желает, да под сепию лавров и оливы процветают науки и художества, да разум, сей небесный дар, воспламененный любовию к отечеству, сею первейшею добродетелию гражданина, без трепета, со всею свободою стремясь к общему добру, начертывает чертежи народного блаженства. Прияв таланты под высокий покров свой, он ободряет их своим вниманием, призывает всех к добродетели, подавая в оной собою пример. И наконец, желая поселить нравы истинным просвещением, составляющим основание, блаженство и могущество царств, он намерен дать полный блеск славе, приобретенной тобою посредством твоего оружия.

Какой россиянин, видя таковые попечения своего монарха, видя таковое стремление его к добру, таковую любовь его к отечеству, не тронется до глубины сердца и не воспламенится жаром усердия ко всему тому, что только ни предназначает его гений. Когда пример добродетелей блистает на престоле, тогда производимые оным впечатления гораздо сильнее самого закона, ибо закон действует только в то время, когда вос- требует того случай; пример же, будучи беспрестанно в глазах наших, служит беспрерывным для нас уроком и возбуждает чувства к последованию оному. Люди с стремлением подражают всегда тем, которых почитают они для счастия своего необходимыми. Но кто же может более иметь влияния на общее благоденствие, как не государь? И потому вести людей к добродетели посредством примера в оной верховной власти есть, без сомнения, самый надежнейший и вернейший способ.

Россия заключает в себе четыре рода состояний. Первое земледельческое, второе мещанское, третие дворянское и четвертое духовное. Из сих четырех состояний одно только земледельческое является в страдательном лице, іпоелику сверьх государственных ПОВИІІ- достей, коим оно подлежит и непременно подлежать должно, потому что все требуемое от земледельца для пользы государства есть сколько необходимо, столько и справедливо. Всякое же другое требование есть уже зло, для отвращения коего нужно законодателю употребить всю свою деятельность. Как можно, чтобы участь то лик о полезнейшего сословия граждан, от которых зависит могущество и богатство государства, состояла в неограниченной власти некоторого числа людей, которые, позабыв в них подобных себе человеков, человеков, их питающих и даже прихотям их удовлетворяющих, (поступают с ними иногда хуже, нежели с скотами, им принадлежащими. Ужасная мысль! Как согласить тебя с целию гражданских обществ, как со-гласить тебя с правосудием, долженствующим служить оным основанием? Великая Екатерина не могла не чув-ствовать нужды в исправлении сего злоупотребления, когда в премудром Наказе своем, глубоких чувствований человечества исполненном, требовала , дабы «избегать случаев, чтоб не приводить людей в неволю (божественные слова!), разве крайняя необходимость к учиненню того привлечет, и то не для собственной корысти, но для пользы государственной; однако же,— говорит она,— и то едва не весьма ли редко бывает.

Законы,— продолжает она,— могут учредить нечто полезное для собственного рабов имущества»

Также «весьма бы нужно было,— говорит она,— предписать помещикам законом, чтоб они с большим рассмотрением располагали своп поборы» и проч.

Потом присовокупляет, что «земледелие не может процветать там, где никто не имеет ничего собственного» .

Вот черты, достойные чувствительного сердца премудрой законодательницы! Вот истинное основание для здания гражданственного! Где пет собственности, там, конечно, не может быть и сей животворной деятельности, сей души общественного тела. Где нет собственности, там все постановлении существуют только на одной бумаге. Где нет собственности, там круг общественных деяний едва движется, там все имеет вид изнеможенный, печальный, мертвенный и, следовательно, несчастный. Наконец, там, где нет собственности, где никто не может безопасно наслаждаться плодами своих трудов, там самая причина соединения людей истреблена, там узел, долженствующий скреплять общество, уже разорван и будущее, истекая из настоящего положення вещей, знаменует черную тучу, страшную бурю в себе заключающую.

Итак, самый важнейший предмет, долженствующий теперь занимать законодателя, есть тот, чтобы предписать законыу могущие определить собственность земледельческого состояния, могущие защитить оную от насилий,— словом, сделать оную неприкосновенною. Когда таковые законы получат свое бытие, тогда только наступит настоящее время для внушения сему состоянию его прав, его обязанностей. Тогда только с успехом внушать ему можно будет пользы, от трудолюбия проистекающие; тогда только надежным образом можпо будет привязать земледельцев к земле как к источнику их удовольствий и благосостояния. Тогда только с уверительностию приступить можно к их образованию, открыть им путь к истинному просвещению, долженствующему пролить на них целебный и благотворный свет свой, который не будет уже противоречить, но будет соответствовать пользам, от оного ожидаемым.

«Есть страны,— говорит великая Екатерина,— где во всяком погосте есть книги, правительством изданные, о земледелии, из которых каждый крестьянин может в своих недоумениях пользоваться наставлениями» .

Благополучные страны! Почто не могу я сказать того же п о моем отечестве? Нет, Россия не в том еще находится положении. Ибо там, где правительство печется о наставлении земледельцев в ремесле их,— там, конечно, пеклось оно прежде об утверждении их собственности. «Сие основано на правиле весьма простом,— говорит сия премудрая монархиня,—ибо всякий человек имеет более попечения о своем собственном, нежели о том, что другохму принадлежит, и никакого не прилагает старания о том, в чем опасаться может, что другой у него отнимет» .

Но как нет ничего невозможного для такого государя, который, горя желанием добра, неусыпно печется о распространении оного, для такого государя, который одними великими своими намерениями уже снискал себе бессмертие. Нет, для Александра не может быть ничего невозможного. Сердце, которое бьется только для блага отечества, коего добродетельные свойства изображает манифест от марта 5 числа 1803 года5 о позволении крестьянам откупаться от своих помещиков, конечно, найдет способы и к искоренению злоупотреблений власти помещиков над их крестьянами, и к утверждению и охранению собственности сих последних. На сси конец за необходимое почитаю объяснить, что такое разумею я под собственностию и под правами на сию их собственность.

Соображаясь с настоящим положением вещей, рассудок, опыт, собственные наши законы и государственные постановления будут моими в сем случае руководителями.

«Прежде завоевания царств Казанского и Астраханского, — говорит г. Болтин,6 — крестьяне в России были все вольные и могли переходить с места на место по своему желанию. Подати они платили тогда не с душ, не с дворов, не с имения, а с пашни; имеющий во владении больше земли платил больше и сам более приобретал; ленивец, обрабатывая меньше земли, меньше платил, меньше имел выгод и меньше мог удовлетворять свои прихоти. Земли принадлежали или короне, или дворянству; поселившиеся на них должны были платить государю по установлению, а владельцу по условию.

Не мог помещик от крестьян своих требовать или взыскивать ничего сверх условного или законом предписанного, или обычаем установленного, если не желал остаться без крестьян и без дохода. А дабы от безвременных переходов крестьян с места па место пе было в сборе государственных податей недоимки и замеша-тельства и в помещичьих работах остановки, узаконен был один срок в году, а именно в осень, о Юрьеве дне, для перехода их на другое место; предписаны были правила, как им переходить и что помещику пожилого за двор платить.

Холопи были также вольные люди и служили но кабале и по летной; а рабами были только пленники и дети их; а как и сии также под одним названием с первыми заключались, то в отличие одних от других первые назывались кабальными, то есть служащими по обязательству, а последние — старинными, или полными, холопами, то есть родовыми, или крепостными. В состояние первых входили добровольно из вольных людей, как-то: из чужестранцев, из мещан, из детей боярских и других чиносостояний, кроме крестьян, и, договорясь о плате, давали на себя записи, чтоб им служить до смерти того, кому они запись дали, или на несколько лет: первая называлася кабала, а последняя— летная. Полного, или родового, холопа мог помещик продать, подарить и в приданое за дочерью отдать; а кабальной холоп был крепок только тому, к кому он в холопство добровольно обязался, по смерти ж его паки становился свободен.

Чтоб истребить бродяг, тунеядцев и не хотящих быть полезными членами отечеству, запрещено было помещикам брать вольных людей к себе в услужение без обязательства письменного и в судебном месте за-свидетельствованного; в противном случае ни в чем суда на таких людей помещикам давать было не велено, хотя бы такой человек, обокрав его, бежал: не дер- жи без кабалы.

Разумели тогда, что вольпость не на иной конец человеку дана, чтоб употреблять ее во благое и полез-ное отечеству и себе, что, промышляя о собственном благосостоянии, не должно забывать и того, чем каждый отечеству своему обязан. Тем, кои долг сей забывали, напоминал закон; повиноваться же сему заставляла нужда. Вольный человек по мог иметь пропитания, не причисли себя к какому-либо государственному сословию; а вошед в которое-нибудь из них, должен был подчинить себя и повинностям того общества, которого восприял звание и учинился членом. Всякое чиносостояние обязано было особенною должностию, службою, ловшшостию государству и своей собратий; праздные люди, тунеядцы ни в котором терпимы не были.

Помещики, но довольны будучи сказанною властию над кабальными холопами, стали их сравнивать с полными холопами; но они, не хотя дать себя поработить, воспротивились такому помещиков своих притязанию и, собравшись, подали царю Василию Ивановичу Шуйскому челобитную, жалуяся на притеснение вольности их от помещиков. Царь Василий Иванович указом повелел, чтоб пленным только быть рабами, а холопам служить по-прежнему — по кабале н по летной. В сем состоянии оставались холопи до подушной переписи, в коей они в равной оклад положены с крестьянами, как сказано будет ниже.

Паки обращуся к первой моей речи о крестьянах: как запрещен стал быть им переход с іместа на место, тогда всяк должен был остаться на том месте, где был поселен вечно, дети и потомки его. Поюелепные на землях помещичьих стали быть крепки помещикам не сами по себе, как холопи, но по земле, не имея воли ее оставить. Запрещение перехода обратили владельцы в свою пользу и распространили власть свою цад крестьянами; стали принуждать их к платежу большего оброка и требовать от них работ излишних. Крестьяне, будучи связаны, не смели им отказать ни в том ни в другом, чтоб не почтено было то за ослушание, противность, бунт; понеже закон, отнявший у них волю перехода, не предписывал меры работ их и повинностей. Недоразумение пределов помещичьей власти и крестьянского повиновения произвело вначале многие споры, жалобы, возмущения; но помещики, будучи умнее и богатее, умели растолковать закон в свою пользу и сделать крестьян виноватыми. Однако же ниже в сие время имели помещики власть крестьян своих и кабальных холопей продавать, как скот, и пересаживать, как деревья, с места на место. Закон, воспрещающий делать крестьян холопами, чинить сие воспрещал. Одним только сим различались крестьяне от рабов, что стенению были выше скота и деревьев. Долго существовало сие различие, полагающее некоторого рода границы помещичьей власти над крестьянами и сих преимущество над полными холопами. Крестьяне продавались, закладывались, в приданое отдавались, в наследие детям оставлялись (разумея о отчинах) не иначе как с землею; не смели еще отделять их от земли и продавать поодиночке. Над поместиымп крестьянами власть помещиков была еще меньше; сих ни продать, ни заложить было не можно, понеже поместья даваны были вместо жалованья по смерть, а не потомственно н в собственность. Первый повод к продаже поодиночке подал владельцам набор рекрут с числа дворов 7, показал тем дорогу, что можно их отделять от земли и от се-мейств поодиночке. Указ, сравнивший поместья с отчинами 8, и вскоре потом последовавшая подушная перепись, которую и холопи без различия кабальных от полных поверстаны в одииакой оклад с крестьянами, утвердили владельческое притязание присвоить над теми и другими одинаков властительства право. После сего стали холопей превращать в крестьян, а крестьян—в холопей, отделять их от семейств и, наконец, продавать на вывод семьями и поодиночке. С того вре- мени стали быть помещики таковьгмп ж властителями над имением и жизнию крестьян и холопей своих, каковыми по древнему закону были только над одними пленными. Нет закона, делающего лично крестьян помещикам крепостными; обычай, мало-помалу введенный, обращать их в дворовых людей прямо в противность уложенной статьи 9 о сем и под названием дворовых продавать их поодиночке сначала был терпим, послабляем, превратно толкуем, обратился наконец чрез долговременное употребление в закон.

...Как крестьянин без помещика, так вольный человек без собственности быть не может. Собственность есть принадлежность свободы, так как подчинение есть относительность ко власти, к начальству. Хотя старинные наши крестьяне были и свободны, однако ж помещиков имели. Вольны они были по состоянию, а крестьянами назывались по чнносостоянию, но званию своему. По праву свободы своей могли переходить с места на место, а по долгу звания своего обязаны были подчинением, повнниостию, платежом некоторого оброка тому, на чьей земле они сидели. Земли все были и суть государственные или владельческие: поселенным на государственной земле помещик есть государь. Не было таких земель, на которых бы поселенные исключены были от платежа подати поземельной. Крестьяне по праву вольности имели собственность такого ж рода, каковую имеют ныне государственные крестьяне; оная состоит в движимом имении, в котором они полную и независимую ни от кого власть имеют. Заплатя -законом постановленное, все приобретаемое трудами их оставалось в приращение их собственности. Земля была собствениостию владельческою; а плоды трудов и промыслов — собствениостию крестьянскою. Собственность и того и другого охраняема была законом: крестьянин не мог отойти прежде положенного срока и не заплатя предписанного законом за пожилое и вла- денное; а помещик не мог ни лишнего с него взять, ни удержать у себя против воли. Довольно сказанного в показание, что старинные русские крестьяне, будучи вольными, имели владельцев и имели собственность, не имев земли; помещики владели крестьянами, не имев власти учинить их невольниками, получали с них оброки, не могучи их грабить.

...Крестьянин и холоп были тогда два чпносостоя- ния, различные одно от другого во всех их относитель- ностях; некоторые нз них после уничтожалися, а прочие и поныне существуют. В старину главное различие между холопов и крестьян состояло в том, что первые были невольники (разумея полных холопей) и податей никаких но платили. Различия, существующие поднесь, суть: дворовые люди дворов ие имеют, в земледелии и промыслах не упражняются, живут неотлучно при своих господах, исправляют всякие их работы, должности, дела, питаются, одеваются, содержатся от помещика.

...Под пазванием численных людей не холопы, а крестьяне разумелись. Завели числение делать татары. Баскаки их, всех тех, кои жили домами, имели земли, промыслы, доходы, переписав, обложили податью и по причине сего их исчисления и податыо обложения стали называть их численными людьми. Не имеющие домов, промыслов, собственности, каковы суть рабы, в перепись сию не входили, никаких податей ие платили и о числе их было неизвестно, следовательно, и численными называться не могли. Ходили на войну с помещиками холопи их токмо для охранения их и услуги им; а с численных людей, то есть с крестьян, брали в службу со ста дворов по человеку в полном доспехе, на их жалованье и содержании. По причине вольного крестьян с места на место перехода должно было делать перепись пм ежегодпо. По переписным книгам известно было, сколько в котором уезде крестьян, следовательно, известно было и сколько с которого уезда должно выйти людей па службу, которые и собирались на сборное место в срок по наряду. Дворяне все без исключе-ния должны были выходить на службу, и который па срок ие явится, тех в списках писали в нетях, а после за то лишали их поместьев. Сколько должно было иметь помещику при себе холопей, о сем узаконения не было; каждый брал с собою столько, сколько мог или сколько хотел, зависело сие от их достатка и воли. Холопы наши на войне при своих помещиках ту же отправляли должность, что при древних рыцарях их щитоносцы — ёсиуег'ы. У бояр должность сию отправляли их знакомцы и дети боярские; первые обыкновенно были дворяне, а последние — вольные люди, между коих были также и беспоместные дворяне и князья».

Не ясно ли из сего всякий видеть может, сколь государственные постановления, существовавшие во времена предков наших, по сему предмету были превосходны. Как ценили они человечество, как защищали собственность п охраняли безопасность гражданина, как холоп, крестьянин, владелец уравнены были в законе, как наблюдаемы были права каждого из них, как закон поддерживал равновесие во взаимных обязанностях сих сословий и, наконец, как сохранялся порядок во всех частях. Прекраснейшие постановления! Вы изменились со временами, вам последовали другие, кои не токмо пе приносят чести просвещеннохму нашему веку, но унижают человечество. Ужели предосудительно будет обратиться к первоначальному источнику и почерпнуть из него законы, которые некогда составляли блаженство русского народа и которых он теперь лишен? В России государь есть законодатель; он все может, чего ни пожелает; и какой монарх находил препятствия к соделанию добра? Снять оковы с народа, возвратить людей человечеству, граждан государству есть такое благодеяние, которое делает царей бессмертными, уподобляет их божеству и налагает дань благодарности на потомство, которое в замену их тронов воздвигает им жертвенники.

Ежели мы состояние крестьян настоящих сравним с состоянием наших старинных, то какое разительное между ними найдем различие! Те были вольные, а наши — рабы; те имели собственность, а паши не имеют опой, потому что закон ее не охраняет; те имели права свои, а наши лишены пх. Согласен я, что состояние некоторых из них, принадлежащих добросовестным и справедливость любящим владельцам, не так худо; что они довольны судьбою своею в сравнении себя с другими, забывают свою неволю и благословляют своих помещиков. Но зато какое множество есть таких, которые находятся в самом бедственном состоянии, в отчаянии влачат дни свои и проклинают жизнь свою и своих господ. <Исправить сие зло и возвратить земледельцу его достоинство состоит во власти правительства. Владельцы! позвольте мне спросить вас: справедливо ли предавать труды, попечения, судьбу крестьян ужасной неизвестности, повсеминутному страху лишения своих приобретений? Скажите, не для того ли мы живем в обществе, чтоб друг другу доставлять взаимную помощь, взаимную безопасность, взаимный покой и счастие? Взгляните на себя — вы увидите, что они такие же люди, как и вы; и когда вы ропщете против оказываемой вам несправедливости, когда вы готовы мстить покусившемуся на вашу собственность и когда плоды трудов ваших почитаете неотъемлемым вашим приобретением, то ужели достойны осуждения крестьяне, имеющие одинакие с вами от природы чувства, когда жалуются на жестокость некоторых бесчеловечных владельцев, вопиют против несправедливости, отъемлю- щей у них сверх наложенной на них подати плоды труднейших работ их и промыслов?> Все сие доказывает, что собственность столь же для земледельцев необходима, сколько ее почитают для себя необходимою помещики; что без нее законы не могут иметь основания, следовательно, и приступать к составлению их, не утвердя оной, было бы напрасно. Наконец, признавши собственность, нельзя уже лишить крестьян и прав, с нею сопряженных. Итак, рассмотрим, в чем состоять должно п то и другое?

Помещичьи крестьяне в таком находятся теперь по-ложении, что они никакой не имеют собственности, вы-ключая величайших трудов их, прилагаемых ими на приобретение вещей, которых при всем том не могут назвать своими, потому что сами, будучи господскою собствениостию, нисколько в себе пе уверены. Сие ужасное злоупотребление власти помещиков над их крестьянами, /сия непомерная над ними помещиков власть, сие рабство, в котором они их содержат/, сей бесчеловечный торг, который они ими производят, столько унижают Россию пред всеми европейскими державами, что без душевного прискорбия нельзя произнести сей истины. Горестно, весьма горестно для россиянина, свое отечество любящего, видеть в нем дела, совершающиеся только в отечестве негров, коих, однако ж, несчастную участь просвещенная Англия, несмотря на прибыльный ими торг, лучше желает облегчить, лучше желает лишиться всех получаемых ею чрез то выгод, нежели идти против природы, противу прав человечества, столько ею почитаемых и приемлемых ею в основание всех ее постановлений. Вот поистине поступок, которым Англия приобретет бессмертную славу п который в летописях мира сохранится в пример человеколюбия. Равномерно встревожилась чувствительность вниматель-ного ко всему монарха нашего, увидя, что наряду с жи-вотными скотами и людп публиковались в продажу. Мгновенно истребил он сей гнусный обычай 10, обычай, недостойный его царствования. Россия! Каков быть должен для тебя полдень сего царствования, когда заря его так прекрасна!

Собственность, будучи двух родов — движимая и недвижимаяне в малое приводила политиков затруднение, когда рассуждали, какую собственность следовало бы дать крестьянам, не имеющим никакой? Я с моей стороны желал бы, соображаясь с настоящими обстоятельствами; чтобы господские крестьяне имели хотя движимую собственность на таком основании, дабы, платя помещикам на них положенное, могли они уже совершенно по своей воле, без страха располагать ею и были уверены, что уже никто у них оной отъять но может. Следовательно, спя собственность не только должна быть наследственна и неприкосновенна, но помещик пе должен нисколько притеснять крестьян своих в тех приобретениях, которые они вновь сделать пожелают. В обеспечение сего нужно непременно дать крестьянам возможность к сбережению сей своей собственности , и сия возможность есть то право, посредством которого крестьянин не только в случае насилия, делаемого ему его господином в его имении, может прибегнуть к законам и требовать их защиты, но которое простираться должно и на все то, чего требуют от них помещики противно законам, и также на все бесчеловечные поступки, которые они от некоторых несправедливым образом претерпевают. Добрые и честные владельцы не должны огорчаться сим. Законы учреждаются не для добрых, ибо, если бы все люди бы[ли] добры и честны, тогда бы вовсе не было надобности в законах, единственно необходимых для обуздания людей неблагонамеренных и злых. Вот что разумею я под собствениостию крестьянскою и правами крестьян на сию их собственность. Положивши таким образом начало оной, сколь, впрочем, оно ни недостаточно и ограничено, со всем том впоследствии произведет великую пользу. За первым шагом последует другой. Мудрые постановления и время распространят сие начало, которое при самом появлении своем прогонит уныние из жилищ земледельческих, бодрость оживит души крестьян, трудолюбие возбудит в них свою деятельность, уверенность в самих себе даст им новые силы, и радость, исполнивши сердца их, в веселой улыбке изобразится на их мрачных лицах.

Следовательно, не находя никакой возможности к дарованию крестьянам прав в рассуждении их собст-венности и безопасности, мною выше означенных, рав-номерно и к изданию законов, по сему предмету для них необходимых , предположим, что сии законы уже существуют, что спасительное оных влияние на всех равно уже распростирается, а предположив сие, приступим к просвещению и рассмотрим, в чем оное относительно к земледельческому состоянию и других заключаться должно.

Дабы самым вернейшим образом достигнуть желаемой цели, дабы несомнительный успех увенчал сие толь человеколюбивое предприятие, то для сего необходимо нужно положить наперед твердое основание. Для чего не нахожу я лучших способов, как чтобы каждому из сих четырех государственных состояний определить прежде главнейшие его добродетели, долженствующие служить средоточием его просвещения и из круга коих не должно оно выходить, ибо, естьли ревность и усердие не перестанут сопровождать исполнение сих добродетелей, тогда общество в изобилии соберет сладкие плоды оного и пользы, от такого учреждения произойти могущие, явятся в полном своем блеске.

И потому трудолюбие и трезвость нахожу я самыми приличнейшими добродетелями для земледельческого состояния, исправность и честность — для мещанского *, правосудие и всегда готовое пожертвование собою пользам отечества— для дворянского и, наконец, благочестие и примерное поведение — для состояния духовного.

Сии добродетели почитаю я для сих сословий исключительными. Что ж принадлежит до других нравственных качеств, то оные для всех состояний должны быть общи, ибо, чем владычество добронравия сильнее распространяется на всех граждан, тем благоденствие государства тверже и знамепует совершенство своего правления.

Итак, из системы предлагаемого мною образования видеть можно, что оная единственно клонится к тому, дабы граждан сделать наперед добродетельными, а потом уже просвещенными *. Дабы приуготовить для России россиян, а не иностранцев, дабы приуготовить полезных сьтнов отечеству, а не таких людей, которые бы гнушались тем, что есть отечественное, и презирали бы свой собственный язык. Нет, такие люди недостойны называться россиянами, недостойны украшаться славою, с сим именем сопряженною. Сердце россиянина должно исполнено быть благородной гордости. Россиянин должен чувствовать превосходство свое пред всеми гражданами чуждых стран; ибо он есть член такого государства, которое обладает полсветом и которое монархом своим имеет Александра. Я уверен, что, естьли Россия получит свойственное ей образование, то есть когда физическим ее силам будут соответствовать силы нравственные, тогда держава сия утвердит благоденствие целого мира.

Теперь следует рассмотреть, какую пользу внушение предлагаемых мною добродетелей привести может. Исследование сие начну я тем самым порядком, каковым оные мною выше означены.

Россия по местному положению своему без всякого противоречия требует преимущественнейшего внимания и поощрения относительно к земледелию, от усовершенствования и успехов коего зависит цветущее состояние сей державы. Но как земледелие чрез трудолюбие только процветать может, чрез трудолюбие, которое дает жизнь, крепость и силу государственному телу, то для сего и надобно сколько возможно стараться добродетель сию поселять в земледельцев, внушать им, что трудолюбие хМОЖет доставить им обилие, довольство и благосостояние. Впрочем, ежедневный опыт слишком научает нас, что трудолюбие без трезвости есть то же, что тело без души, что добродетели сии взаимно себя поддерживают и сохраняют, что одна без другой никак существовать не могут. Равным образом известно и то, что для человека ничто столь не вредно, как невоздержание, ибо оное, ослабляя тело, в преждевременную повергает старость, изнеможение и сокращает жизнь. Невоздержание хотя и производит некоторые скоропреходящие наслаждения, но зато впоследствии навлекает продолжительные несчастия. Излишество вина делает человека, предавшегося оному, дикообразным, к трудам неспособным, препятствует размышлению, отвлекает от исполнения должностей, делает нерадивым, бесполезным, презрительным и нередко сопровождает к преступлениям самым ужаснейшим. Следовательно, сколь нужно поселять в земледельцев охоту к трудолюбию и поощрять их к оному, столь не менее того нужно внушать им пользы трезвой жизни и отвращение к пьянству, которое, причиняя собственное их несчастие, распространяет зло на целое государство. Сих причин, кажется мне, довольно, чтоб увериться, сколь трудолюбие 11 трезвость, сии толь необходимые для сего сословия граждан добродетели, крепко между собою соединены быть должны. Какой россиянин, отечество свое любящий, может равнодушно смотреть на печальные картины, взору ого представляющиеся! Как возможет он утаить горестные чувствования, исполняющие сердце его! Нет, излить оные пред благостию своего монарха есть священная его обязанность. Никакая мысль, никакое наблюдение, касающиеся до польз государственных, не должны быть им сокрыты, ибо все минуты жизни россиянина должны быть беспрерывными пожертвованиями для благ России, для счастия его отечества. Взгляните на поселянина, который, окруженный се-мейством своим, спешит во храм для принесения сер-дечной жертвы всещедрому богу, ниспославшему ему обильную жатву. Посмотрите, какая радость сияет иа лице его, как отражается оная иа малолетних его детях, его опереживающпх. Видите, как ускоряет он шаги свои, приближаясь ко храму. Но!.. Какая вдруг перемена!.. Глаза его покидают храм и устремляются на дру- гой предмет, близ ойого находящийся! Он видит многих товарищей своих, из коих некоторые с восклицаниями простирают к нему свои руки, другие идут поспешно к нему навстречу. Мысли его развлекаются, благоговейные чувствования в сердце его умолкают, владычество примера торжествует над оиыми; он следует за товарищами своими, и двери не в храм истинного* бога, творца зримых нами миров, но двери в шумное и бед-ственное жилище Бахуса отворяются, где пред кумиром корыстолюбия в бесчувственном упоении платят они дань на счет своих трудов, своего здоровья и, что всего драгоценнее, на счет самой нравственности!

Такое зрелище, без сомнения, заслуживает внима-ния со стороны правительства. Ибо оное, заключая в себе физическое и нравственное зло, противореча великой цели истинного просвещения, требует, дабы приня-ты были в рассуждении сего полезнейшие меры. Один знаменитый писатель 13 прошедшего века говорит, что «правительство учреждено для того, чтобы подкреплять нравственность; коль скоро оно ей противоречит, тогда становится бесполезным и теряет власть свою над сердцами».

Исправность и честность должны быть особенными добродетелями для состояния купеческого. Опыт под-тверждает необходимость оных. Англичане и голландцы, служащие для всех торговых народов примером, почитают исправность душою коммерции. Там, где оная наблюдается, успехи несомнительны. Посредством ее получает торговля верный и твердый ход, исправность образует ее характер. Россия, коея торговля начинает выходить из своего младенчества, кося первейшие ком-мерческие де})жавы ищут союза и дружества, сим самым доказывает как богатство своих произведений, так и влияние, которое имеет она на иностранные государства. Следовательно, весьма нужно, чтобы российское купечество возымело истинный торговый дух, питаю-щийся и поддерживающийся только сею коммерческою исправностию и который в тот же час начинает исче-зать, коль скоро теряет она свою деятельность. Но исправность без честности, равно как и честность без исправности, надлежащим образом существовать не мо-

жет. Купец, естьли не честен, находится всегда на краю пропасти. Честность только раждает доверие, толико необходимое для коммерции. Слово честного купца при-нимается за наличный капитал. Но всего желательнее честность потому, что она самым сильнейшим образом противится тем подлым поползновениям, к которым только гнусное корыстолюбие и бесчестие стремиться могут. Вот причины, требующие, дабы добродетели сии внушаемы были состоянию мещанскому, долженствую-щему почитать их для себя священными и украшаться ими.

Главнейший порок нашего купечества состоит в том, что купцы не имеют совсем сей, так сказать, взаимной вспомогательности и никогда не стараются поддерживать друг друга в несчастных случаях. Напротив того, богатый, видя неудачу и готовящуюся гибель бедного, не только не подаст ему руку помощи, но еще спешит притеснить его, дабы воспользоваться его несчастием.

Купцы, довольно разбогатевшие, гнушаются быть купцами. Состояние сие кажется уже для них низким. Они хотят быть дворянами. Странное желание! Со всем тем они желают сего, и желают потому, что не почитают сего для себя невозможным. И подлинно, достига-ют цели своей, получают чины и делаются дворянами. Но что сказать о сих новых дворянах? Что скажут они сами о себе? Вместо ответа покажут они патент, покажут дворянскую грамоту л сто или двести тысяч руб-лей, вынесенных ими вместе с перерождением своим из массы общих купеческих капиталов. Сколько заслуг! Но какое последствие бывает от таковых оказанных им благодеяний? Обыкновенное. Господа купцы-дворяне, перейдя из деятельной и трудолюбивой жизни в состоя-ние, по мнению их, гораздо блистательнейшее, делаются тунеядцами, праздными и бесполезными людьми. Жи-вут без всяких общественных должностей и, не зная обязанностей, с сим новым званием их сопряженных, всячески от них уклоняются, довершая тем самым свою в сословии сем ничтожность.

209

8 -464

Чины и дворянское достоинство не могут почесться наградою, приличною для состояния купеческого. Сии знаки почестей должны принадлежать только тем, ко-

торые находятся в службе гражданской или военной. Каждый разряд людей должен иметь свойственные ему преимущества. И потому, когда отличий, существующих в купеческом звании, не довольно, в таком случае за-конодатель может учредить еще другие, оному соответ-ствующие. Права граждан, без сомнения, должны быть все равны, но преимущества их не могут быть одина-ковы. Один из главнейших предметов законодательст-ва есть тот, чтобы заставить каждого общественного члена любить то состояние, в котором он находится; чтобы купец, ремесленник, земледелец и проч., в рев-ностном исполнении должностей своих поставляя всю свою славу, были уверены, что хорошее поведение, честное имя и добродетели не имеют степеней разли-чия, но требуют от всех равного уважения.

Рассмотрим теперь пользы добродетелей, назначае-мых для состояния дворянского, кои суть правосудие и всегда готовое пожертвование собою пользам отече-ства.. Прекраснейшие обязанности! Сколь священны должны вы быть для сердца истинно благородного! Каждый шаг ваш есть шаг к добродетели, каждая чер-та ваша врезывается в сердце и остается в нем навеки. Дворяне! Сколь блистательна степень ваша! Сколь отличными преимуществами пользуетесь вы в обществе пред прочими гражданами! Монархи вверили вам залог самый драгоценнейший: они вверили вам подобных вам человеков, подобных вам членов общества! Сия милость есть свыше человечества. Явите себя достойными оной! Величие души должно быть вашим украшением. Облекитесь в оное, гордитесь им — вот гордость, кото-рая может только быть вам позволена, ибо она исте-кает из благороднейшего источника, из возвышенности душевной. Дворяне! Возлюбите правосудие, наблюдайте его, да будет оно любезнейшим чувством вашим в рассуждении подвластных вам. Знайте, что расстояние, между вас и ими находящееся, разделяет только два сердца, что природа никогда не теряет своего влады-чества и что ваше завсегда уступить ему должно! <Знайте, что их покой есть ваше счастие, их сча-стие — ваша слава, их к вам любовь — ваше бессмер-тие! > 14

Правосудиеу говорит Пифагор, есть соль жизни. И подлинно, оно все сохраняет, сберегает все от повреждения; делает ненарушимым и священным для нас как особу, так и имущество других. Один лишь человек есть господин над самим собою; для безопасности своей живет он в обществе. Следовательно, общество должно каждого из членов своих обеспечить наслаждение са-мим собою, обеспечить свободное употребление закон-ных его прав и владение вещей, чрез трудолюбие и промышленность им приобретаемых. Из чего следует, что никакая власть на земле не имеет права лишить человека свободы, < (выключая преступников) > 15, которая не иное что есть, как способность трудиться для счастия своего согласно с правосудием; ни собственностиу под коею разумеется все, что только человек имеет или доставляет себе чрез свои попечения, дарования, проворство. Человек приобретает справедливые права на все те вещи, которые, дабы сделаться таковыми, каковыми они суть, требовали употребления личных его способностей. Его работа сливает его, так сказать, с ве- щию, которую брал он на себя труд образовать, усовер-шенствовать, сделать полезною хотя бы то было для себя, хотя бы то было для других. Без безопасности, без свободы, без собственности общество делается для нас совершенно бесполезным, и жизнь гражданственная потому только для нас выгодна, что она защищает права сии от несправедливости и насилий. Правосудие есть основание общественного и частного благоденствия; люди потому только порочны и несчастны, что они не-справедливы; все нравственные добродетели основаны на правосудии.

8*

211Равным образом от кого государь, от кого отечество должны требовать более услуг, более пожертвований, как не от дворянина, как не от того, который отличнейшими преимуществами пользуется в обществе и на которого неисчетные милости лиются с престола? Быть ежеминутно в готовности приносить жизнь свою для пользы отечества, поставлять главною целию своею любовь к общему добру, отдалять, истреблять все противящееся оному и питать в груди своей сей благородный жар, сей жар, который служит источником всех вели-

ких деяний, который торжествует над самим временем, не хладеет от веков и который, пребывая в великодушных подвигах, мир украшающих, мгновенно сообщает силу свою, мгновенно воспламеняется в чувствительных и патриотических сердцах, — вот чувствования, вот священные должности, исполнением коих обязан дворянин и званию своему, и монарху, и отечеству.

Но такой дворянин, который породою своею, а не числом оказанных им отечеству услуг доказывает свое превосходство; такой дворянин, который в достоинстве предков своих, а не в своих собственных поставляет всю свою знаменитость; такой дворянин, который, за- ключась в самого себя, ненавидя истины, насмехаясь над добродетелью и имея подлую душу, думает посредством богатства своего иметь право па почтение к себе других, — такой дворянин совершенно противоречит сему названию, доказывает презрительное свое невежество, свою тщету и наглую надменность. Такой дворянин недостоин называться дворянином, недостоин украшаться сим отличием, недостоин пользоваться правами, с дворянским званием сопряженными. Но к иесчастию <у нас, как и везде>, такого рода дворян, то есть дворян по имени, едва ли не больше, нежели дворян по сердцу или по достоинствам душевным. Сие самое объясняет уже необходимость добродетелей, назначаемых мною для состояния дворянского, тем более что оно по влиянию, имеемому им на уделы, ему принадлежащие, то есть на большую часть народа, может, естьли только обращено будет к правосудию и готовому пожертвованию собою пользам отечества, надежнее и вернее споспешествовать благодетельным намерениям монарха.

Наконец, остается рассмотреть: почему благочестие и примерное поведение должны быть преимущественными добродетелями для состояния духовного?

Сие неоспоримо, что тот, на которого возложена священная должность проповедовать слово божие, который обязан быть наставником в вере, научать евангельским добродетелям, без коих никак невозможно надлежащим образом исполнять должностей гражданских; тот, коего устами объясняемы быть должны премудрость, величие, благость и прочие божественные свойства всемогущего творца, образующие душу и сердце христианина; тот, который паству, ему вверенную, должен вести по пути добродетели, смотреть за ее благонравием, подкреплять ее в вере, вразумлять ее в ее недоумениях, объяснять ей, что религия доставляет истинное блаженство человеку, — словом, тот, коего сан и обязанности требуют толикого знания и добродетелей для внушения их другим,— тот непременно должен сам исполнен быть благочестия, должен быть сам хорошего поведения, дабы еще более действовать на людей примером своим, нежели поучениями.

Определив таким образом добродетели каждого из четырех главнейших государственных сословий, доказав необходимую пользу внушения каждой из сих добродетелей и тем самым приуготовив твердое основание, на котором должно воздвигнуто быть величественное здание просвещения гражданственного, всякий из сего ясно видеть может, что когда все сии состояния столько различны между собою по существу своему, столько различны по своим добродетелям, то, без сомнения, должны они уже различествовать между собою как в степенях, так и в образе своего просвещения.

Руководство к просвещению главнейших государственных сословий в России, кои суть земледельческое, мещанское, дворянское и духовное

Гражданское просвещение должно иметь главнейшею целию доставление каждому нужных познаний, дабы приличным образом исполнять должности, для которых он призван в общество.

Но как сии должности не могут быть одинаковы, потому что общество заключает в себе различные классы граждан, то из сего следует, что каждый общественный член должен иметь просвещение, соответственное состоянию, в котором он находится, ремеслу, которым он занимается, и роду жизни, который он ведет.

Естьли мы бросим взор наш на состав многочисленного народа, коего все члены соединены между собою общим условием, то увидим, что все граждане в оном занимают места общественной пользы и что правительство, наилучшим образом устроенное, что народ наи-счастливейший есть тот, в котором каждый гражданин находится на своем месте, в котором никто из них не забыт, где должности во всех их степенях уважены и где правительство, обо всем пекущееся, сохраняет порядок во всех частях и защищает права каждого разряда граждан.

Приняв сие за основание и уверясь, что просвещение не должно быть для всех граждан одинаковое, остается теперь определить, в чем именно оное, в рассуждении вышеупомииаемых мпою состояний, заключаться должно? Я начну по порядку из оных и, не входя во все подробности, означу только главнейшие правила, могущие послужить основанием для составления тех книг, которые необходимо нужно будет приуготовить для единообразного в училищах учения и нравственного граждан образования.

Добродетели, определяемые мною для каждого из сих сословий, должны быть поставлены девизами на всех нравственных уставах, которые для них издать нужно будет.

И потому:

Трудолюбие и трезвость да будет девизОхМ на уставе, назначенном для училищ земледельческих.

Но как таковой устав не на иной какой конец издан быть должен, как чтобы самым удобпейшим средством служить к истинному просвещепию земледельца, то из сего следует, что первейшее познание земледельца должно состоять в познании своего звания и своих должностей. Ибо что может быть к нему ближе самого себя? Почему и нужно прежде всего определить:

Что такое есть земледелец?

Сколько есть родов земледельцев?

Что значат они в государстве?

Что такое есть государство?

Как оно именуется?

Какой имеет оно род правления?

Показав, что оно монархическое, или самодер жавное, должно определить:

Что такое есть монарх, или государь?

В чем состоит верховная власть?

Какие суть еще учрежденные власти или начальства в России?

Посредством чего оные действуют?

Познание сих начальствующих властей необходимо для земледельцев нужно, потому что они в беспрерывных находятся с ними отношениях. Одни предписывают, другие исполняют.

Отсюда проистекают взаимные обязанности: обязанности власти и обязанности подчинения.

В чем состоят и те и другие?

Кто песет общественные обязанности, тот должен также иметь и права свои.

Следовательно, земледелец ие должен -быть лишен прав, ему принадлежащих.

Нужно определить, что такое есть право и в чем оное состоять должно.

Но как из всех гражданских прав самое первейшее и самое священнейшее есть право собственности, то из сего следует, что земледелец должен иметь собственность, что собственность его должна быть неприкосновенна и охраняемая законом.

Тут следует сказать: что такое есть закон и кому принадлежит власть предписывать оные?

Что такое есть собственность и как оная при? обретается?

Определив таким образом обязанности, права, собственность земледельцев, нужно паипачо внушать им пользы и счастие, сопряженные с трудолюбивою и трезвою жизиию.

Наконец, как никакая нравственность без ре-лигии существовать не может, то для сего надлежит дать земледельцам чистое понятие о боге, о вере и должностях христианина.

Вот главнейшие правила, которые почитаю я довольно достаточными к составлению устава для нравственного образования граждан сего сословия. 1) По сему уставу должно обучать чтению (возложив должность сию на приходских священников), что принесет двоякую пользу, ибо учащийся по оному не только научится читать, но непременным образом познает и те должности, которые некогда обязан он нести в обществе, познает, что такое он есть и к чему предназначается. Следовательно, нечувствительно образуется со стороны нравственности.

Приходские училища должны быть для всех открыты, несмотря ни на лета, ни на возрасты.