§ 1. Трансгрессия публичного и частного в правовом регулировании деятельности органов службы судебных приставов

Проблема недостаточной эффективности деятельности органов службы судебных приставов в России на современном этапе характеризуется многоаспектностью, и прежде всего может быть в полной мере осознана, а впоследствии и разрешена лишь посредством научного осмысления всего многообразия юридического инструментария воздействия на складывающиеся в данной области общественные отношения.

Исследование задач Федеральной службы судебных приставов позволило ранее нам сделать вывод о существовании структурообразующей задачи, конституирующей сущность органа принудительного исполнения, в известной степени характеризующей всю деятельность рассматриваемого института государственной власти и его восприятия обществом в целом. Именно в рамках организации деятельности по исполнению актов юрисдикционных органов наиболее рельефно проявляется комплексность правового воздействия на субъектов права, а возникающая правовая конгломерация аккумулирует в себе как черты публичного порядка, так и частноправовые начала.

Несмотря на признание за исполнительным производством природы административно-юрисдикционного процесса, очевидно свидетельствующей о его публично-правовой сущности, тем не менее совершение исполнительных действий и применение мер принудительного исполнения зачастую направлены на имущественную сферу должника, а следовательно, непосредственно корреспондируют гражданско-правовому режиму объектов обращения взыскания. Кроме того, сам статус должника, взыскателя, иных субъектов, участвующих в исполнительном производстве, также детерминируется нормами частного права.

До сих пор в юридической науке встречаются утверждения о том, что «частное и публичное право во всех развитых правопорядка* продолжают существовать как две самостоятельные, независимые ветви правового регулирования...»1. Подобные взгляды достались современной юридической науке со времен ее советского прошлого, о чем будет сказано ниже, но уже сейчас очевидна их некоторая однобокость и метафизичность.

Разработка концепции деятельности Федеральной службы судебных приставов обусловливает потребность содержательного исследования трансгрессии публичного и частного в правовом регулировании реализации ее структурообразующей задачи. При этом исследование едва ли окажется возможным в отсутствие предварительного изучения состояния юридической доктрины как фундаментального среза научных представлений о соотношении публичного и частного права, преимущественно в ретроспективном контексте их эволюции.

Подчеркнем, что проблема частного и публичного имманентна человеческому сознанию, поскольку каждый индивид преследует свой [671] личный интерес, но в то же время заинтересован в стабильности общественных связей, а в конечном счете в эффективном осуществлении общественных функций как таковых. При этом складывающиеся в сферах частного и публичного отношения имеют различия по своей природе и сущности, что не может не оказывать влияние на их юридическое опосредование1. Вопрос о том, может ли общество и государство всякий свой интерес ставить выше всякого индивидуального интереса, формулируется на доктринальном уровне2 и порой рассматривается даже в качестве риторического. Обозначенные приоритеты могут быть расставлены лишь при условии предварительного уяснения сущности соотношения публичного и частного в праве.

П.И. Стучка писал: «Идея о разделении права на частное и публичное перешла к нам еще из Древнего Рима, и долгое время даже современные юристы ограничивались тем глубокомысленным заявлением Ульпиана, что «публичным» правом признается то право, которое относится к строю государства, частным же правом — то, которое относится к интересам частных лиц»3. Придерживаясь ставшей уже традиционной трактовки, полагаем уместным не замыкаться лишь на размежевании частного и публичного права, но проследить их генезис, а отсюда попытаться отыскать критерий, с помощью которого стало бы возможным ответить на, как может показаться, весьма амбициозный, но в то же время фундаментальный вопрос о приоритете и главенствующей роли частного либо публичного в праве.

К сожалению, не основано на серьезном историко-правовом анализе заявление Т.В. Кашаниной о том, что «частное право возникло несколько тысячелетий назад... история же совместного существования частного и публичного права насчитывает всего лишь несколько столетий»4. Именно публичное право способствовало утверждению и подлинной реализации частноправовых интересов. В этой связи [672] [673] [674] [675] примечательны суждения известного философа В.С. Соловьева, который указывал, что «если в период родового строя интересы собирательной группы и отдельного лица были непосредственно солидарны, тем более что в небольшом общественном целом, как род или клан, все или, по крайней мере, большая часть сочленов могли лично знать друг друга, так, что каждый для всех и все для каждого представляли, вообще говоря, реальную величину, то с возникновением государства общественная группа охватывает сотни тысяч или даже миллионы людей и тогда личное реальное отношение между частями и целым становится невозможным, появляется ясное различие между общими и частными интересами и соответствующими областями права»1. В догосударственный период интересы отдельного человека поглощаются обществом. Это дает основание Л. Леви-Брюлю даже утверждать, что имя на заре цивилизации является не именем индивида, а скорее неким свидетельством его принадлежности к определенному роду2.

Возникновение государства по существу и является моментом зарождения проблемы соотношения публичного и частного, поскольку на первоначальных стадиях существования т.н. протогосударств, по меткому выражению И.А. Покровского, царит «наивный коммунизм», предполагающий рассмотрение имущества в качестве общего достояния всех полноправных членов союза, и распределение его между ними публично-правовыми способами3. Римские юристы возвысили вопрос о частном и публичном в праве до системного уровня построения всего римского права.

Со слов известного дореволюционного правоведа Д.И. Мейера, римские юристы всю систему права (jus civile) разделяли на право публичное (jus publicum), частное (jus privatum) и священное (jus sacrum). С уничтожением язычества jus sacrum, относившееся к языческому богослужению, было совершенно опущено из системы права и остановилось на двучленном делении его на jus publicum и jus privatum. С разрушением римской власти на Западе утратило там значение и jus publicum. Но jus privatum сохранило силу в новых государствах Западной Европы (т.н. реципированное римское право) и получило также название jus civile, означавшее прежде всю систему римского права1. Основания для отличия частного права от публичного стремились найти или в самом содержании правоотношений, или в порядке их охраны, иначе говоря отличительный признак видят или в материальном, или в формальном моменте2. Среди сторонников различия по материальному признаку можно назвать К.И. Малышева, С.В. Пахмана, Е.В. Васьковского. Здесь принимается во внимание различие охраняемых правом интересов. Вспомним, вновь, слова Ульпиана: «публичное право это то, которое относится к пользе Римского государства, частное — которое относится к пользе отдельных лиц» (publicum jus est, quod ad statum rei Romanae spectat, privatum quod ad singulorum utilitatem pertinent). Противопоставление мира частных интересов общественным интересам представляется каждому настолько естественным, что им пользуются как основанием для различия между публичным и частным правом.

Дифференциация по формальному признаку поддерживается С.А. Муромцевым и Ю.С. Гамбаровым. Публичное и частное право различаются, исходя из того, кому принадлежит инициатива защиты нарушаемого права. Иными словами, обращается внимание не на то, что защищается, а на то, как защищается, не на содержание охраняемых интересов, а на порядок их охраны. Если эта защита возбуждается только по требованию лица, чье право нарушено, то мы имеем дело с частным правом. Если же нарушение вызывает инициативу со стороны самого государства, нередко помимо и даже против воли потерпевшего лица, то перед нами область публичного права.

Как известно, каждый подход имеет свои достоинства и свои недостатки. Их анализ находится за рамками настоящего исследования, однако можно с уверенностью говорить, что граница между частным и публичным интересом весьма условна. Разве нельзя сказать, что общественные интересы охраняются настолько, насколько они имеют своей целью обеспечение интересов частных лиц, и, наоборот, частные интересы охраняются настолько, насколько согласуются с задачами общества? В то же время встречающееся в законодательстве [676] [677] распределение инициативы часто не соответствует сложившемуся в действительности различию между публичным и частным правом (предположим, частное обвинение в уголовном процессе либо предъявление гражданских исков органами опеки и попечительства). В науке существует и вовсе отличный подход к размежеванию публичного и частного в праве. Так, Л.И. Петражицкий, И.А. Покровский подходили к такому разграничению с позиции используемых ими методов. Если публичное право есть система юридической централизации отношений, то частное право, наоборот, есть система юридической децентрализации: оно по самому своему существу предполагает для своего бытия наличность множества самоопределяющихся центров. Если публичное право есть система субординации, то частное право есть система координации; если первое есть область власти и подчинения, то второе есть область свободы и частной инициативы1.

Исторические этапы развития общества и государства также порой в значительной степени коррелировали с решением проблемы публичного и частного права. Если эпоха господства римского права может быть ознаменована постановкой собственно самого вопроса о соотношении в праве частного и публичного, то феодальный период, по выражению Г.Ф. Шершеневича, «полное торжество частного права над публичным»[678] [679] с тем, однако, уточнением, что примат частноправовых начал был основан на классовом разделении общества и затрагивал экономически господствующий класс. Последующий этап — период Нового времени, эпоха либерализма — получил в доктрине неоднозначную оценку. К примеру, К.А. Сатонина в своем диссертационном исследовании указывает на него как на «приоритет частного права при господстве интересов личности и при возникновении вопроса положения личности в государстве»[680]. Вполне логичные на первый взгляд выводы ученого относительно юридического возвышения личности в обществе с закреплением неотъемлемых прав и свобод человека в базовых законах, преимущественно конституциях государств, тем не менее едва ли должны вводить в заблуждение в части предпосылок подобных преобразований, включая развитие школы естественного права, и тех глубинных условий, с появлением которых стала возможна постановка вопроса о положении личности в государстве. Известный немецкий философ В. Кербер под естественным правом понимал высшие принципы права, которые, по его мнению, придают правовым системам подлинное бытие, а их реализация в позитивном законе является самым эффективным средством против беззакония и произвола1. При этом подобное средство будет настолько эффективным, насколько оно окажется способным противостоять насилию в широком его понимании над индивидом, а это, как мы понимаем, прерогатива в первую очередь публичного права. В данном контексте вполне уместным выглядит суждение К.М. Машкатова, отмечавшего со ссылкой на Р. Давида, что перспективы для развития публичного права открылись тогда, когда во многих странах восторжествовала доктрина, утверждавшая примат разума и существование естественных прав человека, что привело в итоге к созданию демократических режимов[681] [682]. Государство не хочет ограничивать себя лишь обеспечением внутреннего порядка и внешней безопасности, но начинает оказывать существенное публично-правовое влияние на многие сферы жизнедеятельности (здравоохранение, образование, культура, экология и др.), простиравшиеся ранее за пределами его внимания. Таким образом, стремление к полновесному обеспечению прав и свобод индивида, ограждению естественных прав граждан от злоупотреблений власти способствует в конечном счете укреплению публичного права.

Советский период практически полностью связывался с отрицанием частного права. Исключением может служить лишь короткий отрезок времени, когда претворялась в жизнь т.н. новая экономическая политика, метко охарактеризованная П.И. Стучкой как «широкая рецепция буржуазного права»[683].

Переход в 90-е годы XX в. от советской школы права во многом сопровождался верой в высокий потенциал правотворчества и правоприменения в области частного права, оправдавшегося, как видно, лишь отчасти.

Таким образом, очевидно, что вопрос о разграничении частного и публичного права остается открытым, во многом зависит от конкретного историко-политического контекста и, как правильно отмечал В.И. Синайский, «практически он решается перечислением гражданских институтов и по общему смыслу закона»1.

Сегодня Россия находится в состоянии перманентной неопределенности в выборе основных правовых приоритетов, включая неспособность последовательно реализовывать на уровне национального законодательства стратегию защиты публичных интересов. В свое время жестокость уголовных деяний и тяжесть их последствий понудили общество поставить коллективные интересы выше частных, «руководствоваться при отыскании и наказании виновных кооперативными, а не эгоистическими началами»[684] [685]. На современном этапе расширение сферы публичного права представляет собой объективный и закономерный процесс, который соответственно приводит к пропорциональному уменьшению сферы частного права[686]. Защита прав и интересов взыскателей, других участников исполнительного производства порождает потребность присутствия в законодательстве общих норм публично-правовой направленности и их приоритета в сравнении с частноправовым порядком, что с учетом патерналистического характера отношений между основной частью населения и представителями государственных органов[687], будет одобряться большинством граждан и, как следствие, должно повысить эффективность реализации структурообразующей задачи Федеральной службы судебных приставов.

Деятельность в рамках исполнительного производства, как нами ранее было определено, носит характер административного юрисдикционного процесса. Вместе с тем влияние частноправового порядка сложно переоценить на исследуемую сферу правовой действительности. При этом, концептуально видится правильным выделить три вектора трансгрессионного влияния частного права на приведенную разновидность административного процесса:

1) по субъектам — стороны исполнительного производства (должник и взыскатель) обладают гражданско-правовым статусом, предопределяющим их способность к участию в экономическом обороте от своего имени, приобретение субъективных прав и обязанностей, а также несение имущественной ответственности по всем своим обязательствам и публично-правовым обязанностям. Особое значение сказанное приобретает в отношении должников-организаций;

2) по объектам — имущество, являясь объектом гражданских прав (ст. 128 ГК РФ), выступает в свою очередь и объектом обращения взыскания по исполнительным производствам имущественной направленности — наиболее распространенной категории исполнительных производств;

3) по процедурам — отдельные логически обособленные этапы общего порядка обращения взыскания на имущество должника непосредственно либо субсидиарно урегулированы гражданским законодательством. Одним из наиболее характерных примеров выступают публичные торги в рамках исполнительного производства.

Ниже нами будет предпринята попытка исследовать особенные взаимосвязи частного и публичного правопорядков в преломлении приведенных выше векторов и выявить проблемы, в отсутствие решения которых построение сбалансированной модели деятельности органов Федеральной службы судебных приставов по реализации своей структурообразующей задачи окажется решительно невозможным.

Гражданско-правовой статус юридического лица — организации, по терминологии законодательства об исполнительном производстве, определен Гражданским кодексом РФ, а также принятым в его развитие специальным корпоративным законодательством.

Появление института юридического лица в самом общем виде обусловлено теми же причинами, что и возникновение и эволюция права: усложнением социальной организации общества, развитием экономических отношений, товарного оборота и, как следствие, общественного сознания.

Понятие «юридическое лицо» не было известно римским юристам, и его сущность ими не исследовалась, но идеей расширить круг субъектов частного права за счет особых организаций, союзов граждан мы, несомненно, обязаны римскому праву1. Дореволюционное гражданское право уже знало эту категорию. Однако в свое время употреблялись и иные термины, обозначающие данный юридический институт. Так, во французском дореволюционном законодательстве был принят термин «моральное лицо» (personne morale), в английском праве — «искусственное лицо» (artificialperson). Отечественное дореволюционное законодательство использовало понятие «сословие лиц», однако этот термин так и не прижился2. Сама по себе конструкция юридического лица является юридической фикцией, т.е. приданием явлениям не характерных им с самого начала юридических свойств3. В этом смысле юридическое лицо более соответствует экономическим потребностям общества и государства, ибо не только не подавляет экономическую активность населения, но и, напротив, способствует ее росту. Ограничение или же вовсе устранение личной имущественной ответственности учредителей по долгам создаваемого ими юридического лица приводит на практике к существенному снижению предпринимательского риска и, как следствие, вовлечению большего числа лиц в предпринимательский оборот. В свою очередь экономические преимущества юридического лица оборачиваются в юридическом плане серьезнейшими его недостатками: происходит подмена фактических действий одних субъектов (физических лиц) действиями другого — юридическо- [688] [689] [690] го лица. Цель глубокого теоретического осмысления проблемы правосубъектности юридического лица очевидно стоит за рамками проводимого нами исследования, тем не менее надлежит указать негативные последствия подобного положения дел для реализации структурообразующей задачи Службы. В частности, эффективность исполнительного производства, должником в котором выступает юридическое лицо, зачастую находится в непосредственной зависимости от действий (бездействия) его руководителей, назначаемых учредителями организации. Недобросовестные действия руководства по существу приводят к неисполнимости требований исполнительного документа. При этом применение мер административной ответственности к руководителю организации, как правило, также не может рассматриваться в качестве действенной меры воздействия ввиду незначительности размеров административных штрафов.

Как представляется, в частном праве должен наличествовать собственный адекватный инструментарий борьбы с подобными явлениями «корпоративной практики». Следует отметить, что планируемые в ближайшем будущем изменения в гражданском законодательстве получили в целом положительную оценку со стороны научного сообщества1. Так, должна быть введена норма, устанавливающая возможность привлечения к гражданско-правовой ответственности лиц, уполномоченных выступать от имени юридического лица, вследствие причинения последнему убытков в результате виновных действий указанных лиц (ст. 53.1 ГК РФ)2. Речь в данном случае идет об известной для доктрины процессуального права конструкции косвенного ис- [691] [692] ка1. Данный вид иска получил свое начало в странах, принадлежащих к англо-американской правовой семье, и вскоре приобрел в них самое широкое распространение[693] [694]. По свидетельству В.В. Яркова, концепция косвенного иска произошла из практики английского траста, возлагавшего на менеджеров, управлявших чужим имуществом, «доверительную ответственность». Сами же косвенные иски возникли вследствие «распыления» акций среди множества акционеров и, как следствие, потери ими реального контроля за действиями руководства юридических лиц. Последние же действовали подчас в собственных интересах, а не в интересах нанявших их учредителей. Такие конфликты интересов и стали первопричиной появления косвенных исков «как правового средства воздействия отдельных групп акционеров на менеджеров корпораций»[695]. Современное корпоративное законодательство многих зарубежных стран закрепляет механизм косвенного иска. К примеру, п.т 2 § 93 немецкого Закона об акционерных обществах устанавливает положение, согласно которому «члены правления, нарушающие свои обязанности, должны возместить обществу причиненный ущерб как солидарные должники»[696]. Возможность привлечения менеджеров компании к ответственности перед акционерным обществом по иску акционера постулирует и ст. 754 Швейцарского обязательственного закона[697].

Таким образом, отечественный законодатель ориентируется на положительный опыт зарубежных правопорядков, что безусловно заслуживает одобрения с нашей стороны. Вместе с тем остается нерешенным вопрос о механизме привлечения к подобной ответственности ввиду следующего. Лицо (руководитель организации, члены его коллегиальных органов) отвечает, «если будет доказано, что при осуществлении своих прав и исполнении обязанностей оно действовало недобросовестно или неразумно, в том числе если его действия (бездействие) не соответствовали обычным условиям гражданского оборота или обычному предпринимательскому риску» (ч. 1 ст. 53.1 ГК РФ). При такой конструкции едва ли стоит рассчитывать на качественное изменение ситуации, поскольку сложившаяся судебная практика крайне сдержанно, если не сказать негативно, подходит к привлечению единоличного исполнительного органа к гражданско-правовой ответственности по косвенным искам, оперируя при этом достаточно абстрактным толкованием обычного хозяйственного (предпринимательского) риска[698]. Как результат процесс имплементации в отечественное законодательство доктрины «раскрытия корпоративной завесы»[699] [700] на сегодня может быть охарактеризован в качестве половинчатого. В целях же вооружения ее действенным инструментарием следует закрепить четкие критерии привлечения руководителей организации к юридической ответственности. «Добросовестность», «разумность», «обоснованность» на момент совершения определенных юридически значимых действий — это крайне сомнительные критерии в такой оценке, что порождает во многих цивилистических исследованиях неутихающие многолетние научные дискуссии. В качестве дополнительного критерия, с наших позиций, вполне может выступать поведение руководителя организации-должника в рамках уже возбужденного исполнительного производства. В свою очередь правом на предъявление иска о возмещении убытков юридическому лицу — косвенного по своей правовой природе — должен быть наделен судебный пристав-исполнитель. При этом денежные средства в счет возмещения подобных убытков должны поступать непосредственно на депозитный счет подразделения службы судебных приставов, ибо по существу они выступают некоторым аналогом дебиторской задолженности перед долж- ником-организацией.

В то же время вопрос об ответственности руководителей должни- ка-организации носит вторичный характер, поскольку, с одной стороны, отечественное частное (корпоративное) законодательство не устанавливает имущественного ценза для руководителей, не предъявляя таким образом каких бы то ни было требований не только к достаточности, но и собственно к факту обладания имуществом, принадлежащим на праве собственности или ином вещном праве, либо наличию у него имущественных (обязательственных) прав. С другой стороны, привлечение к гражданско-правовой ответственности руководителей юридического лица неминуемо влечет за собой потери временного характера, что в условиях исполнительного производства выглядит нежелательным и приводит к снижению эффективности деятельности судебного пристава-исполнителя. Соответственно, важнейшей предпосылкой надлежащей реализации службой судебных приставов своей структурообразующей задачи выступает формируемое на основе частного права положение, при котором у должника-организации наличествует гарантированная имущественная база, позволяющая отвечать по обязательствам своим имуществом. На современном этапе развития корпоративных отношений наиболее удобоваримым юридическим механизмом обеспечения исполнения должником предъявляемых к нему в рамках исполнительного производства требований выступает институт уставного (складочного) капитала. Последний призван гарантировать имущественные требования кредиторов, а соответственно, и их исполнимость в рамках исполнительного производства. Такова суть уставного (складочного) капитала, которая, к сожалению, на современном этапе развития частного законодательства в значительной мере подверглась искажению и девальвации. Статья 14 Федерального закона от 08.02.1998 № 14-ФЗ «Об обществах с ограниченной ответственностью»1 в первоначальной редакции установила правило, согласно которому размер уставного капитала общества должен быть 1 не менее стократной величины минимального размера уставного капитала1. В свою очередь МРОТ для приведенных целей исходя из положений ст. 5 Федерального закона от 09.06.2000 № 82-ФЗ «О минимальном размере оплаты труда»2 равен 100 руб., т.е. минимальный размер уставного капитала определен в 10 000 руб. Несоразмерность указанной суммы экономическим реалиям предпринимательского оборота была очевидна уже на тот момент. Допустимо предположить, что замысел данного решения связывался с необходимостью активизации частной инициативы, создания большего числа хозяйствующих субъектов и как можно скорейшей популяризации цивилизованной формы ведения предпринимательской деятельности в современной России. Вместе с тем вызывает удивление тот факт, что законодатель, внося в конце 2008 г. ряд существенных изменений в законодательство об обществах с ограниченной ответственностью, и в том числе в ст. 14 упомянутого выше Закона, оставил минимальный размер уставного капитала прежним, поменяв лишь форму его выражения со 100 МРОТ на 10 000 руб. соответственно3. Таким образом, являясь изначально неадекватным, размер уставного капитала не подвергался абсолютно никакой коррекции (индексации, перерасчету) на протяжении более 15 лет, что привело к полной дискредитации его предназначения.

На этом фоне большие надежды возлагались на комплексную реформу частного законодательства, начало которой по существу было положено Указом Президента РФ от 18.07.2008 № 1108 «О совершенствовании Гражданского кодекса Российской Федерации»4. В подготовленной позднее Концепции развития частного законодательства Российской Федерации ее разработчики прямо указывали, что необ- [701] [702] [703] [704] ходимо существенное повышение минимального размера уставного капитала у хозяйственных обществ[705]. Для обществ с ограниченной ответственностью предлагалось установить сумму в 1 млн руб., а для акционерных обществ — 2 млн руб. Несмотря на это, в обновленном проекте поправок в Гражданский кодекс появилась ст. 662, сохранившая прежние минимальные пределы уставного капитала как для ООО, так и для АО.

Подобное решение нами не только не может быть поддержано, но и подвергается самой жесткой критике как влекущее дальнейшее увеличение числа организаций с ничтожно малым размером уставного капитала, как результат — распространение недобросовестной корпоративной практики и дальнейшую дестабилизацию хозяйственного оборота в целом. При этом опасение искусственного ограничения доступа к предпринимательской деятельности со стороны мелкого бизнеса в качестве мотива сохранения размеров уставного капитала на минимальном уровне также едва ли может быть воспринято с рациональных позиций, поскольку малое предпринимательство имеет альтернативную форму легализации своей деятельности — правовой статус индивидуального предпринимателя, к которому как ранее, так и сейчас вообще не предъявляется жестких требований аккумулирования определенной имущественной базы.

Безусловно, определенным шагом вперед является закрепление в абз. 2 ч. 4 ст. 50 планируемой редакции части первой ГК РФ нормы о том, что «некоммерческая организация, уставом которой предусмотрено осуществление приносящей доходы деятельности, должна иметь обособленное имущество, на которое может быть обращено взыскание по ее обязательствам, в размере не менее минимального уставного капитала, предусмотренного для обществ с ограниченной ответственностью (пункт 2 статьи 662)». Отныне и некоммерческие организации должны обладать определенным имуществом, гарантирующим интересы кредиторов в случае ведения ими приносящей доход деятельности, что заслуживает поддержки с нашей стороны с принципиальной поправкой на все тот же неадекватный сложившимся экономическим реалиям размер «гарантирующего» имущества.

Более того, едва ли целесообразно рассматривать уставный капитал как некий способ упростить процедуру обращения взыскания на имущество должника в рамках исполнительного производства еще и с учетом того факта, что в частном законодательстве отсутствует принцип неприкосновенности уставного капитала, и вносимые в счет его оплаты, предположим, денежные средства могут быть в дальнейшем израсходованы на текущие нужды юридического лица, оставив в результате такого должника-организацию без инструмента, позволяющего исполнить предъявляемые к нему требования.

Таким образом, мы можем констатировать серьезнейшие упущения в частноправовом режиме должника-организации, которые в значительной степени понижают исполнимость требований в отношении юридических лиц в рамках исполнительного производства[706].

Проблемы недостаточного или же контрпродуктивного взаимного влияния частного и публичного правопорядков в сфере деятельности органов службы судебных приставов проявляются также и в контексте правового режима имущества, на которое может быть обращено взыскание.

Мы уже подчеркивали в рамках соответствующих разделов настоящего исследования тот факт, что действующее гражданское законодательство вводит имущественные права в категорию «имущество» (ст. 128 ГК РФ), говоря по своей сути о т.н. «долговом имуществе»[707] [708], обладающем чрезвычайно важным свойством оборотоспособности[709]. Последнее продуцирует значительную привлекательность имущественных прав в первую очередь в качестве объектов обращения взыскания. С одной стороны, при обращении взыскания на имущественные права отсутствуют затраты на хранение арестованного имущества, а с другой — и это, на наш взгляд, главное — для должника психологически меньшим стрессом является расставание с «неосязаемой» вещью, а потому меры принудительного исполнения, направляемые в отношении имущественных прав, как правило, встречают и меньшее сопротивление со стороны должника. В этой связи крайне важно, чтобы процедура обращения взыскания на имущественные права могла быть охарактеризована как эффективная с установлением в законодательстве понятного и четкого регламента совершаемых судебных приставом-исполнителем действий. Мы уже исследовали особенности применения мер принудительного исполнения в отношении имущественных прав, выявляя при этом системную разбалансированность законодательства об исполнительном производстве в указанной сфере, в связи с чем сейчас у нас отсутствует потребность вновь обращаться к рассмотрению данных вопросов. В рамках же настоящего параграфа нами поставлена задача выявить изъяны частноправового подхода в регулировании имущественных прав, которые осложняют или делают невозможным построение эффективной модели реализации ФССП России своей структурообразующей задачи.

На современном этапе развития промышленности, а также усложнения межличностных коммуникаций особое значение приобретают интеллектуальные права как один из наиболее ценных и ликвидных нематериальных активов должников-организаций. По оценкам специалистов, стоимость нематериальных активов организации может достигать 80—90% от стоимости всего предприятия, что на практике выражено миллиардными суммами. В качестве примера: товарный знак компании Coca Cola оценивается примерно в 69 млрд дол. США, финский товарный знак Nokia, по данным РБК, в 2009 г. оценивался в 34 854 млрд дол. США1. Для сравнения: товарный знак отечественной телекоммуникационной компании «Мобильные телесистемы (МТС)» имеет стоимость более 6 млрд дол. США. Безусловно, подавляющая часть должников-организаций хотя и не может похвастаться 1 сопоставимыми по стоимости нематериальными активами, но в любом случае мы можем утвердительно говорить об их очевидной недооценке при определении спектра имущества, на которое обращается взыскание в исполнительном производстве.

В соответствии со ст. 1226 ГК РФ на результаты интеллектуальной деятельности и приравненные к ним средства индивидуализации (результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации) признаются интеллектуальные права, которые включают исключительное право, являющееся имущественным правом, а в случаях, предусмотренных ГК РФ, также личные неимущественные права и иные права (право следования, право доступа и др.). Обращение взыскания возможно на имущественные права.

Интеллектуальные права не зависят от права собственности на материальный носитель (вещь), в котором выражены соответствующие результат интеллектуальной деятельности или средство индивидуализации. При этом по общему правилу переход права собственности на вещь не влечет переход или предоставление интеллектуальных прав на результат интеллектуальной деятельности или на средство индивидуализации, выраженные в этой вещи (ст. 1227 ГК РФ).

Законодательство об исполнительном производстве отдельно предусматривает возможность обращения взыскания на: 1) исключительное право на результат интеллектуальной деятельности и средство индивидуализации, за исключением случаев, когда в соответствии с законодательством Российской Федерации на них не может быть обращено взыскание; 2) право требования по договорам об отчуждении и использовании исключительного права на результат интеллектуальной деятельности и средство индивидуализации; 3) принадлежащее лицензиату право использования результата интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации (ст. 75 Закона об исполнительном производстве).

Поправки в приведенную выше ст. 75 Закона об исполнительном производстве на основании Федерального закона от 03.12.2011 № 389- ФЗ1 уточнили редакцию ее ч. 2, предусмотрев правило, согласно которому взыскание на принадлежащие должнику исключительные права на результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуа- [710] лизации, право использования результатов интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации, а также на имущественные права в отношении третьих лиц обращается с соблюдением правил, установленных Гражданским кодексом Российской Федерации. Непосредственно в части четвертой ГК РФ, к сожалению, содержится минимум статей, так или иначе затрагивающих вопросы принудительного обращения взыскания на исключительные права должника. Базовой среди них выступает норма, позволяющая переход исключительного права на результат интеллектуальной деятельности или на средство индивидуализации без заключения договора к другому лицу при обращении взыскания на имущество правообладателя (ст. 1241 ГК РФ).

Это может приводить, на первый взгляд, к суждению о допустимости обращения взыскания на весь спектр указанных исключительных прав, что, с наших позиций, однако, является неверным. Возможно ли обратить взыскание на исключительное право на секрет производства (ноу-хау), имея в виду, что под ним признаются сведения любого характера (производственные, технические, экономические, организационные и др.), в том числе о результатах интеллектуальной деятельности в научно-технической сфере, а также сведения о способах осуществления профессиональной деятельности, которые имеют действительную или потенциальную коммерческую ценность в силу неизвестности их третьим лицам и к которым у третьих лиц нет свободного доступа на законном основании, а также в отношении которых обладателем таких сведений введен режим коммерческой тайны (ст. 1465 ГК РФ)? С учетом действующих правил реализации имущественных прав в рамках исполнительного производства остается не до конца понятным, каким образом надлежит продавать указанное исключительное право в условиях открытого аукциона.. Другим примером могут служить, в частности, исключительные права на фирменное наименование, которые едва ли могут быть отчуждены в отрыве от их правообладателя — юридического лица, что приводит к невозможности обращения взыскания на него в рамках исполнительного производства. Значительной спецификой характеризуется оборот и исключительных прав на наименование мест происхождения товаров.

Вместе с тем дальнейшей детализации порядка или хотя бы указания на особенности обращения взыскания на исключительные права в нормах Гражданского кодекса как таковой мы не находим. Исключение составляют лишь ст. 1284, 1319, 1405 ГК РФ. При этом они как раз указывают на обратное — недопустимость обращения взыскания на:

—исключительное право на секретное изобретение (ч. 6 ст. 1405 ГК РФ);

— исключительное право на произведение (ст. 1284 ГК РФ);

— исключительное право на исполнение (ст. 1319 ГК РФ).

В последних двух случаях указанный запрет действует лишь тогда, когда исключительное право принадлежит самому автору или исполнителю соответственно. Аналогично должен быть решен вопрос и в случаях, когда приведенные исключительные права переходят в порядке универсального правопреемства по наследству: на исключительные права, перешедшие к наследникам от наследодателей — авторов или исполнителей, также не может быть обращено взыскание (абз. 3 ч. 1 ст. 1284; абз. 3 ч. 1 ст. 1319 ГК РФ). Исключения, допускающие взыскание названных прав, предусмотрены применительно к случаям обращения взыскания по заключенному автором договору залога, предметом которого является указанное в этом договоре принадлежащее автору исключительное право на конкретное произведение либо принадлежащее исполнителю исключительное право на конкретное исполнение1.

Пожалуй, единственными правовыми нормами, которые могли хотя бы с формальных позиций претендовать на статус регламентирующих порядок обращения взыскания на исключительные права, выступают ч. 2 ст. 1284 и ч. 2 ст. 1319 ГК РФ. В них предусматривается, что при продаже принадлежащего лицензиату права использования произведения (исполнения) с публичных торгов в целях обращения взыскания на это право автору (исполнителю) предоставляется преимущественное право его приобретения. Встает вопрос о несогласованности указанной нормы с базовыми положениями законодательства об исполнительном производстве, где содержится императивное правило о необходимости реализации имущественных прав путем проведения открытых торгов в форме аукциона (ч. 3 ст. 87 Закона об исполнитель- [711] ном производстве). Каким образом надлежит практически претворять в жизнь «преимущественное» право автора (исполнителя) в условиях проведения открытого аукциона — вопрос, который едва ли может быть разрешен в рамках действующей законодательной формы. Судебный пристав-исполнитель также не может обеспечить указанное право и на стадиях, предшествующих передаче имущественного права на реализацию, ввиду отсутствия какой бы то ни было регламентации. В противном случае существует высокая вероятность обжалования его действий взыскателем, а потому и стремление судебного пристава выполнить указанное требование гражданского законодательства будет в значительной степени нивелироваться указанным фактором.

С сожалением можно констатировать, что приведенные нормы исчерпывают спектр правового регулирования обращения взыскания на исключительные права. Безусловно, их едва ли возможно назвать механизмом обращения взыскания. Качественное изменение существующего положения может выступить лишь следствием четкого и исчерпывающего законодательного закрепления перечня исключительных прав, на которые возможно обращать взыскание, и наоборот — на которые обращение взыскания не допускается. Кроме того, надлежит определить, всегда ли обращение взыскания на исключительное право должно производиться посредством его принудительного отчуждения; должно ли отчуждение исключительного права осуществляться лишь на открытом аукционе или возможно использовать продажу на комиссионных началах; кто именно может проводить торги по исключительным правам должников; кто и в каком порядке должен проводить оценку исключительных прав.

Следует приветствовать появление в проекте изменений в Гражданский кодекс ст. 4491 «Публичные торги», в которой законодателем предложено правовое регулирование случаев реализации имущества на торгах в рамках исполнительного производства. Часть 3 названной статьи указывает на то, что должник, взыскатели и лица, имеющие права на имущество, продаваемое на публичных торгах, вправе на них присутствовать. Термин «присутствовать» не только не свидетельствует о возможности полновесного участия должника в проводимых торгах, но и, наоборот, может послужить основанием для вывода о недопустимости реализации преимущественного права должника на основании действия «специальной» нормы о публичных торгах — статьи 4491 ГК РФ. Таким образом, окончательно теряется логика законодателя, усугубляя несогласованность публичного и частного правопорядков.

Безусловно, гражданское законодательство, проникнутое идеологией рыночных отношений, оказывает значительное влияние на выбор правовых конструкций в смежных с ним областях публичного права. Речь в частности, идет о реализации имущества должника на торгах в рамках исполнительного производства, о чем нами уже говорилось.

Действующий Закон об исполнительном производстве значительно расширил случаи реализации имущества должника на торгах (п. 3 ст. 87 Закона)1. Как представляется, мы являемся свидетелями наметившейся тенденции перераспределения форм реализации имущества с комиссионных начал на проведение публичных торгов, что, безусловно, заслуживает одобрения, поскольку в целом призвано снизить

вероятность возникновения ситуаций, когда имущество реализуется

2

по явно заниженным ценам .

С учетом целей реализации имущества в рамках исполнительного производства речь должна вестись именно об аукционе, главным предназначением которого является получение наивысшей цены за имущество для погашения предъявленных к должнику требований. Кроме того, для формирования справедливой цены по общему правилу доступ должен быть открытым. Тем не менее мы убеждены, что законодатель опрометчиво в Законе об исполнительном производстве не предусмотрел возможность проведения и закрытых аукцио- [712] [713] нов, вполне оправданных в ситуациях, когда принудительной реализации подлежит имущество, ограниченное в обороте.

Возникает вопрос о том, обязан ли организатор в соответствии с абз. 2 п. 4 ст. 448 ГК РФ при отказе от проведения торгов позднее чем за три дня до наступления даты их проведения возмещать участникам понесенный ими реальный ущерб. Статья 449[714] ГК РФ допускает применение ст. 448, 449 ГК РФ к публичным торгам, если иное не установлено самим ГК РФ и процессуальным законодательством. Иное же в Законе об исполнительном производстве, равно как и в процессуальных кодексах, не предусмотрено.

Таким образом, исходя из систематического толкования норм ГК РФ и Закона об исполнительном производстве следует, что организатор торгов обязан возмещать реальный ущерб, однако вполне очевидно, что отмена (отложение) в этой ситуации носит вполне правомерный характер, а соответственно, буква закона расходится с его духом. Следует подчеркнуть, что и ст. 448 ГК РФ, вводящая данную ответственность, сформулирована диспозитивно и допускает, что законом может быть предусмотрено иное (а соответственно, и освобождение от возмещения реального ущерба). Таким законом, полагаем, и должен был стать Закон об исполнительном производстве, в котором следовало бы предусмотреть положение о неприменении содержащихся в п. 4 ст. 448 ГК РФ правил о сроках отказа от проведения торгов, а отсюда и об исключении ответственности организатора торгов при отмене (отложении) торгов по не зависящим от него причинам. Другим вариантом могло бы стать внесение указанных уточнений в ст. 4491 ГК РФ.

Подводя итог, следует сказать, что эффективность принудительного исполнения актов юрисдикционных органов находится не только в прямой зависимости от совершенствования механизмов, выраженных в законодательстве об исполнительном производстве, но и в опосредованной зависимости от продуманности частноправовых институтов. Упущения в последних неминуемо влекут крайне негативные последствия для стабильности экономического оборота в целом, что должно обусловливать в свою очередь скорейшее осознание и последующее разрешение проблемы разобщенности публичного и частного в сфере реализации структурообразующей задачи ФССП России.