§ 1. Частно-публичный характер права Древней Руси

Объяснение и возможность применения современных правовых институтов немыслимы без соответствующего их анализа и прежде всего без осмысления исторической практики, ибо «изучение постепенных модификаций современных общественных институтов весьма важно потому, что оно выясняет самую природу последних, их отдаленные корни, выдвинувшие их жизненные интересы.

Как было указано проблема публичности и диспозитивности в уголовном праве многоаспектная и важная, ибо решение ее напрямую связано с обеспечением охраны личности, ее прав и свобод и в конечном итоге с государством в целом.

Один из аспектов данной проблематики неразрывно связан с решением вопросов: каков был характер права Древней Руси и как устанавливалась и развивалась государственная монополия в сфере уголовно-правового регулирования.

В свое время А.Ф. Кистяковский отмечал: «В процессе развития и уголовного права нет ничего произвольного, нет скачков, внезапностей и неожиданностей. Напротив, все в нем подчинено общему, свойственному всей природе, закону постепенного развития, по которому формация явлений рождается из другой, по которому ближайшее последующее мало чем отличается от последнего последующего, но где две крайние формации, не утрачивая их родового сходства, коренным образом между собою различаются»2. Анализируя эволюцию уголовного права А.Ф. Бернер писал, что «... уголовное право всех народов ... прошло, в историческом своем развитии, следующие три периода: период мести, период отправления наказания в видах осуществления полезных общественных цепей и период отправления наказания как возмездия, способствующего общественным Профессор А.Ф. Кистяковский

выделял «... три отличные друг от друга его уклада: а) уклад частной мести; б) уклад общественного устрашения; в) уклад общественного исправления и предупреждения».

' Белогриц-Котляревский Л С. Учебник русского уголовного права: Общая и Особенная части Киев-Харьков, 1903. С 59

1 Кистяковский А.Ф Элементарный учебник общего уголовного права. Т. 1. Общая часіь Киев' университетская типография, 1875 С.10.

1 Бернер А.Ф Учебник уголовного права. Части Общая и Особенная (С примечаниями и дополнениями по истории русского права и законодательству положительному магистра уголовного права Н. Неклюдова). Т. 1. Ч. Общая. СПб., 1865. С. 100.

употребляемые здесь термины должны претендовать не на абсолютную, а на их Известный русский историк

М.Ф. Владимирский-Буданов, определяя периодизацию русского уголовного права как «... уголовное право Русской Правды, уголовное право Московского государства и уголовное право империи», соотносил ее не только с историей развития российской (русской) государственности, но и с генезисом свойств наказания, а «... именно: 1) период мести и частных композиций, 2) период устрашающих мер, 3) период наказаний, основанных на вменении» . В свою очередь, вел речь о двух

важнейших периодах, в частности, замечая: «В истории уголовного права всех народов можно различать два главных периода: 1) период частных наказаний и 2) период общественных

Несмотря на незначительные различия во мнениях, названные исследователи единодушны в том, что первично разрешение конфликта, возникшего вследствие вредоносного деликта, носит частный характер. Частный характер реакции на любое посягательство - яркая черта доисторического общества. Она присуща всем группам и коллективам на определенной ступени своего развития, ибо «первоисточник права есть природа человека (физическая и моральная), подчиненная таким же законам, как и природа органическая и неорганическая» . Развивая эту мысль, М.Ф. Владимирский-Буданов отмечает: «Право на первой ступени является чувством (инстинктом); такова месть, защита детей родителями и обратно; таково первоначальное право владения ...

М Ф. Владимирский-Буданов, «. . возмездие имеет совершенно животный характер (bellum omnium contia omnes): всякое право развивается из первоначальных инстинктов и природных чувств; мстительность свойственна и животным» . Итак, инстинкты определяют привычки, а те, в свою очередь, обычаи и традиции общественного поведения вообще и в уголовно-правовой сфере в частности.

доисторическое оби/ество, оставил в наследство обществу

множество обычаев и традиций. Выражаясь современным языком, в сфере уголовного права едва ли не важнейшим среди них выступал обычай кровной мести.

Кровная месть как общественный институт, по мнению практически всех исследователей этого явления, был присущ всем На

протяжении своего существования обычай кровной мести

своего содержания - долг лишить жизни обидчика - не менял. Изменялись лишь форма и атрибуты осуществления кровной мести. Нет никакой детально отследить процесс развития этого общественного института во времена так называемого «чистого господства мести». Вместе с тем ввиду ли простого исторического интереса либо движимые иными причинами, попытки рассмотрения этого вопроса исследователи предпринимают, беря за основу данные о животном мире и некоторые примеры эволюции современных племен, находящихся на уровне общественно-племенных отношений, а равно культурное наследие различных Для нас эта проблема интересна тем, что позволяет понять существо частных начал в уголовном праве, особо характерных для периода древнерусского права, критически осмыслить процесс становления государственной монополии в сфере уголовно-правового регулирования, определить точки соприкосновения государственных и частных интересов на современном этапе борьбы с преступностью, разработать эффективный механизм их соотношения, ибо «жизнеспособные правовые институты зарождаются и возрастают не на идеалах — это слишком тепличная обстановка; их выдвигает историческая эволюция правового

На ранней стадии человеческого общежития наиболее характерной чертой первобытных людей являлось их стремление к обособленной общности (племени, роду), так называемый «стадный инстинкт». Действительно, добыть пропитание, спастись от стихии, наконец, защититься от нападения соседних, а следовательно враждебных племен вне определенной группы было просто невозможно.

Эволюция обычая кровной мести в более поздний период, как отмечалось, касалась исключительно его формы. Эти изменения в большей степени связаны с понятием собственности: территории, имущества, скота, то есть всего того, что охватывается термином «мое». И хотя собственник был все еще коллективный - род, однако «одним из основных представлений такой хозяйствующей психики становится понятие хозяйственного блага, которое оказывается тем более оформленным, когда дело идет об утрате какого-либо блага.

ущерба обиженная сторона добивалась, чтобы обидчик лишался точно такого же блага, которое было утрачено пострадавшим. Наряду с этим понятие «хозяйственного ущерба» явилось «прародителем» гораздо более поздней системы композиций, дошедшей до наших дней в форме имущественных наказаний.

Но прошло время, и перед хозяйствующей единицей (пока еще группой) встал вопрос о персонифицированной ответственности причинителя вреда. Процесс распада безоговорочной групповой солидарности привел к весьма важным результатам. С одной стороны, группе в целом уже нежелательно нести ответственность за действия одного из своих сородичей. Становится труднее охотиться из-за засад, возможно уничтожение имущества рода, не исключается и нападение на место обитания и жилища. С другой стороны, деяние такого индивида нередко не встречает одобрения со стороны соплеменников, то «... постепенно сознается и та мысль, что мстить можно не за всякую обиду, что есть обиды, дозволенные юридическими нормами». И далее, И. Малиновский приводит некоторые характерные примеры этого: «Таковы месть, таковы обиды в состоянии необходимой обороны. У кумыков нередко случалось, что муж умерщвлял жену, если только убеждался в ее неверности, и родственники не мстили ему, признавая наказание, полученное неверною женою от руки ее супруга, справедливым» . Все эти факторы явились источником «революции» в системе обычной реакции на вредоносное деяние. Появился конкретный, персонифицированный причинитель вреда (преступник). «При таких условиях группа отказывается как от защиты своего сочлена, так и от претерпевания в своем целом возмездия за его поступок, делает этого «преступника» лично ответственным за свое Появление лично

ответственного лица, однако, не изменило характера обиды, которая все еще оставалась групповой. «Доколе и поскольку держится единство рода как хозяйственного целого, сторонами правовых отношений, возникающих из деликта, остаются не столько отдельные личности, но и вся группа, к которой эти лица принадлежат. Это групповое начало не представляется, конечно, специальной чертой уголовно-правовых отношений, а является лишь одним из проявлений вообще родового строя и межродовых отношений во всех решительно Племя, к которому принадлежал причинитель вреда,

отторгало от себя последнего, а акт мести исключительно в отношении него осуществлялся всей чужой обиженной группой. Следовательно, «спираль мести» была прерваїіа. Признавая лицо лично ответственным за свое деяние, род тем самым признавал правомерность причинения ему вреда в результате акта мести и не реагировал на действия по удовлетворению обиды правомочной на это группы. Таким образом, достижением этого этапа является ограничение кровной мести по признаку персонифицированно- ответственного лица, в отношении которого она исполнялась, а месть в основе своей носит все тот же ярко выраженный частный характер.

Следующий период характеризуется распадом коллективной собственности и возникновением частной. Наличие обособленного имущества у каждого из членов одного рода привело к появлению персонифицированного потерпевшего. Это достижение, в совокупности с экономическим интересами как отдельного члена группы, так и всей общности в целом, привело, по словам Марка Косвена, к тому, что хозяйственная мысль совершает знаменательный и полный экономического значения переход от примитивного, так сказать, механического принципа восстановления равновесия, нарушенного деликтом, к представляющей собой крупное достижение экономической мысли — экономически зрелой и законченной идее непосредственного и реального возмещения ущерба за счет виновной стороны в форме приобретения нового эквивалентного блага взамен Появление персонифицированного потерпевшего и системы денежных выкупов - следующая и существенная предпосылка ограничения кровной мести. Так, А.Ф. Кистяковский пишет, что «... первым деятелем в деле уменьшения смертных казней (кровной мести. — А.С.) является экономический интерес, который убеждает человека (персонифицированного потерпевшего. - А.С.), что для него выгоднее получить за свою обиду и за свои потери материальное вознаграждение, чем успокоить себя убийством врага. Это первое, хотя и очень слабое, торжество рассудка над чувственностью и вместе с тем первое, если можно так выразиться, стихийное уменьшение смертных казней» . И далее профессор А.Ф. Кистяковский замечает: «Но как убийство в отмщение, так и материальное вознаграждение сначала служат наказанием за всякое преступление без различия, как за намеренное, так неосторожное и случайное. Для водворения этого различия необходима была нейтральная сила, стоящая вне отношений обиженного к обидчику: такою силою является

25

общегосударственная власть» '. Аналогично мнение и Л.С. Белогриц- Котляревского: «Возникшая общая нейтральная власть - посредница между потерпевшим и виновником - не могла не обратить внимания и на субъективную сторону деяния, злую волю преступника»2''. Действительно, как справедливо утверждает Фойницкий: «На первоначальных ступенях истории уголовного права карательная деятельность принадлежала частным лицам, потерпевшим от преступных деяний. Но человек молодой культуры отличается смешением субъективного с объективным: неумением отделить

-о

свое «Я» от внешнего окружающего его мира»" . Об этом же говорит и А.Ф. Кистяковский: «Первобытные народы, не вышедшие еще из периода кровной мести, не знают того, что мы называем вменением» . Таким образом, государственная власть оказывает непосредственное влияние на изменение самой оценки вредоносного деяния. Объективное вменение как характерный и единственный принцип реакции на такое деяние постепенно утрачивает свое значение. Вместе с тем выводы уважаемых ученых важны для нас не с позиций зарождения принципа субъективного вменения, а с точки зрения зарождения политической (государственной) власти в обществе. Власти, которая реально способна к регулированию и ограничению кровной мести. Это, однако, не есть быстрый процесс. Государственная власть «по свойственной каждому возникающему учреждению слабости сначала робко выполняет эту задачу, даже сама отчасти подчиняется господствовавшим обычаям безразличия». И далее А.Ф. Кистяковский продолжает: «Так, она сначала не прямо запрещает убивать за ненамеренное и случайное преступление, а только доставляет средства лицам, имевшим несчастье нечаянно совершить вредное действие, скрыться от мести: отсюда берут свое происхождение убежища, которые договор 907 года в своей содержательной части был весьма беден и ограничивался требованием уплаты «дани» и «корма»

Договор 91! г. составлен в развитие договора 907 г., однако этот документ «... гораздо богаче первого юридическим содержанием; он касается отношений (уголовных и гражданских) между греками и русскими, находившимися в Византии, международных обязательств русских возвращать имущество греков, потерпевших кораблекрушение, взаимного выкупа и возвращения в отечество рабов и

Договор Игоря с греками 945 г. является результатом неудачного похода русских на Византию, вследствие чего в предшествующие договоры были внесены некоторые изменения не в пользу «руссов».

Последний по времени Договор Святослава с греками 972 г. также является результатом поражения русских в Болгарии, хотя его содержание ограничивается лишь клятвой Святослава быть в вечном мире с греками.

Таким образом, на содержание двух первых древнерусских договоров (907 и 9! 1 гг.) повлияло приоритетное положение руссов при их заключении; некоторые уступки грекам в договорах 945 и 972 гг. являются следствием военных поражений русских.

По мнению ученых, нормы, изложенные в настоящих договорах «... должны были иметь характер определенного компромисса между договаривающимися сторонами»36. М.Ф. Владимирский-Буданов конкретизирует характер древнерусских договоров, отмечая: «Право, выраженное в договорах, не есть ни право византийское, ни чисто русское: оно составлено искусственно договаривающимися сторонами для соглашения русского обычного права со столь отличным от него культурным византийским правом. Однако в договорах гораздо больше следов русского права, чем византийского (не потому, что русские взяли перевес над греками, а потому, что культурному человеку легче приспособиться к младенческому состоянию, чем

Сложившийся в течение тысячелетий взгляд относительно реакции на вредоносное деяние как дело частного лица лашел свое «официальное» отражение в договорах. Вместе с тем исключительно частный характер расправы в это время претерпевает существенные изменения. Так, ст. 2

Доювора 911 г. в современной интерпретации звучит так: «А о головах, когда случится убийство, узаконим так: ежели явно будет по уликам, представленным на лицо, то должно верить таковым уликам. Но ежели чему не будут верить, то пусть клянется та сторона, которая требует, чтобы не верили; и ежели после клятвы, данной по своей вере, окажется по розыску, что клятва дана была ложно, то клявшийся да примет казнь» . Здесь, замечает И.Д. Беляев, «... во времена Олега русское общество при разборе обид и преследовании преступников уже не допускало самоуправства и требовало суда над преступниками, чтобы обиженные представляли свои жалобы общественной власти, а не сами разделывались с обидчиком»34. Об этом же говорит и М.А. Чельцов-Бебутов: «Сопоставление ... норм договоров Руси с Византией и летописных рассказов позволяет сделать вывод о том, ч го в X (а может быть, и в IX) веке уже существовал суд как орган государственной власти. Он не был, конечно, отделен от административных органов. Это был суд либо самого князя, о чем постоянно указывают светские и церковные источники, либо суд поставленных князем судей — его тиунов, заменявших его, или

анализируя отдельные статьи договоров, отмечает: «... византийцы (редактировавшие договоры) стремились примирить свои понятия о смертной казни за убийство с русским обычаем мести так, чтобы для руссов сохранилась полная возможность применения мести. Именно: по договору Олега здесь разумеется месть досудебная, требующая, однако (по аналогии явлений других народов), последующего оправдания судом; иначе даже побежденные греки едва ли бы согласились предать себя на произвол руссов. Но при Игоре греки были победителями и поспешили более ограничить произвол руссов, потребовав, чтобы месть совершалась родственниками убитого после суда...» . Приведенные данные свидетельствуют о повышении роли государственной власти в деле уголовного преследования. Публичные начала в уголовном праве тем сильнее проявляют себя, чем большее влияние на обычное древнерусское право оказывает право народа высшей культуры. Это, как можно заметить, ограничение кровной мести необходимыми атрибутами ее исполнения — уведомление о ее свершении либо получение разрешения на нее.

Что же касается системы имущественных наказаний - системы композиций - то, как представляется, существование выкупов является самобытным обычаем древних русичей. В частности, М.Ф. Владимирский- Буданов, рассуждая о возможности исполнения кровной мести по договору Олега911 г., пишет, что «... месть непосредственная ... позволяется только в момент убийства (delicto flagrante); такой смысл имеет выражение «идеже аще створит убийство» . И далее он замечает, что в случае бегства убийцы для него «... наступает двоякое последствие: в случае состоятельности убежавшего преступника взыскание обращается на его имущество, которое поступает в пользу убитого, за исключением части, следующей жене убийцы. В случае же несостоятельности преступника истцы ждут, пока он не будет найден, и тогда могут убить его. Здесь ясна полная уступка со стороны греков в пользу русских обычаев (ибо по византийским законам не существовачо замены смертной казни имущественным выкупом), в пользу греческого права выговорена только неприкосновенность имущества невиновной жены преступника (курсив наш. - А.С.). Случай замены мести денежным выкупом, указанный здесь, т.е. бегство преступника, есть именно самый первоначальный повод возникновения композиций у всякого Вместе с тем в полной мере нельзя согласиться с тем, что система композиций в это время только зарождается. Так, по свидетельству И Малиновского, идеи выкупа «обиды» «... известны на заре истории. Устами князя Владимира Святого летописец высказывает ту мысль, чго в X веке обычай денежных выкупов уже считался старинным обычаем» . Более аргументировано пишет И.Д. Беляев: «Настоящая статья указывает на замечательное развитие права в Олегово время, именно в том, что по закону невинная жена не отвечала за виноватого мужа, так что с первого взгляда эту статью можно почесть за заимствованную из римского права и внесенную в договор византийцами; но назначение смертной казни, малоупотребительной в подобных случаях по римскому праву, и особенно замена смертной казни выкупом или отдачи имущества убийцы ближним убитого, совершенно неизвестное по римскому праву и сильно развитое в древнем русском праве, ясно указывают, что настоящая статья выражает чисто русский закон Олегова времени; даже та часть статьи, где жена не отвечает своим имением за виноватого мужа, нисколько не может указывать на византийское влияние, ибо, с одной стороны, во всем последующем русском законодательстве невинная жена никогда по закону не отвечала за виновного мужа, а с другой и в древних исландских законах, известных под именем Gragas, тоже говорится, что ежели между супругами общность имения не была утверждена особым актом, то в случае денежного взыскания на одном из них платит только из своего имения, принадлежащего другой половине. То же встречаем и в древних Моравских законах, как видно из грамоты года), где сказано: «Всякий убийца обязан

был платить суду 200 денаров, а жена его оставалась без проторей». Следовательно, - делает вывод А.Д. Беляев, - этот закон, поскольку был общим для скандинавских и славянских законодательств, постольку

был общим и для Руси, как страны, составленной из элементов славянских и скандинавских» . И далее А.Д. Беляев констатирует: «То обстоятельство, что кровная месть в случае бегства убийцы могла быть заменена имуществом бежавшего, показывает, что русское общество во времена Олега стояло на той ступени развития, когда месть была ограничена судом и голова убийцы могла быть выкуплена его имуществом» . Выкупы как вид имущественных наказаний были разновидностью санкций не только за убийство, но и в случаях причинения иного вреда (нанесение побоев и ран, а равно кражи). Возможность замены кровной мести выкупом именно за убийство позволяет сделать два важных вывода.

С одной стороны, установление системы выкупов (композиций) за убийство и ряд иных деяний, на наш взгляд, имеет несколько своеобразную природу. Ученые-общественники (в частности, В.О. Ключевский) отмечают, что заселение Древней Руси осуществлялось посредством колонизации . Переселение соответственно предполагает проживание весьма ограниченного количества жителей на занимаемой территории. Несомненно, что для существования и дальнейшего освоения территории Восточноевропейской равнины и далее до Уральских гор необходимо было весьма значительное количество подданных. Именно в этом, как представляется, заключается основная идея экономии законодателем средств уголовно- правовой репрессии, выражающаяся в необходимости «экономии» человеческих ресурсов (народонаселения) в Древней Руси. Видимо, данный факт и обусловил идею ограничения (а далее исключения) обычая кровной мести из исторической правоприменительной практики и акцентуацию внимания на имущественных наказаниях. В частности, установленное в более позднем законодательном акте (в ст. 4 Русской Правды (пространной редакции) правило, согласно которому «дикая вира», налагаемая в определенных случаях на «вервь» (административно-территориальную единицу), в целях сохранения существования такой общности и его финансовой стабильности могла выплачиваться в подтверждает

нашу мысль. Даже первичное заимствование византийских законов (рецепция права), по свидетельству

проявляется «... в переработке содержания византийских источников (приспособлении их к русскому праву); например, членовредительные и болезненные наказания заменены денежными пенями и продажами»4"5. Таким образом, говорил Н.М. Карамзин: «Законодатели берегли жизнь людей, нужных для государственного могущества, и думали, что денежная пеня может отвращать злодеяния» .

С другой стороны, установление системы композиций является одним из средств пополнения казны. На этот факт в свое время обращал внимание А.Ф. Бернер, писавший: «Преступление рассматривается, как и прежде, главным образом зрения частного вреда. Правда, что в преследование

и наказание их вмешивается сама общественная власть, но ее вмешательство оттеняется слишком сильно фискальным характером. Она смотрит на свое преследование не как на обязанность, отправляемую во имя охранения общественных отношений, а как на личное право властелина» . Аналогично высказывался А. Резон: «... у славянских племен история началась с господства частного права; преступление считалось деянием, оскорбляющим частное лицо, потерпевшего. Вмешательство высшей, т.е. княжеской власти, имело тот-же частный характер, ибо суд рассматривался не как общественное дело, а как частная собственность, как доходная статья, на которую князь имеет

По сути введение системы имущественных взысканий даже в пользу претерпевшего вред лица это более действенное средство ограничения частного характера реакции на вредоносное поведение, даже в сравнении с ограничением кровной мести посредством установления процедур ее исполнения (участия суда).

Таким образом, первые древнерусские договоры (907, 911, 945 и 972 гг.) заложили основу публичной реакции на причинение вреда в двух основных формах:

ограничение кровной мести необходимыми атрибутами ее исполнения — уведомление о ее свершении либо получение разрешения на ее исполнение;

введение системы имущественных взысканий в пользу претерпевшего вред лица и государственной (княжеской) казны.

Дальнейшее развитие русского законодательства знаменуется созданием Русской Правды как своеобразного древнерусского свода законов, впервые писанного «на языке славянском» Среди множества различных редакций Русской Правды, дошедших до наших дней (по некоторым сведениям их более ста), одни историки выделяют шесть основных редакций34, другие — основные три и т.п. Вообще же Русская Правда представляет собой постепенно модифицируемый свод законов, дополнения и изменения в который по мере необходимости вносились вплоть до начала X1I1 века. Обычно же в специальной и учебной литературе приводят две редакции Русской Правды: Краткую, включающую в себя Правду Ярослава, 1019 г. и Правду Ярославовичей - 1072 г. ; Пространную - 1209 г. Содержание Русской Правды составляют отдельные положения Устава Владимира Святославовича «О судах церковных и десятине» («Устав Св. князя землю, о церковных

Судного Закона («Закон судный людем») и Устава Ярослава «О судах церковных», а равно иные позднейшие установления князей . Рассматривать эти документы нет необходимости, ибо предписания уголовно-правового характера с незначительными изменениями позднее были перенесены в Русскую Правду.

Основные идеи Русской Правды выражаются: во-первых, в том, что преступлением («обидой») признавалось посягательство на личность, честь и имущество. Во-вторых, во время создания Правды Ярославовичей кровная месть была не просто ограничена, а полностью исключена. В-третьих, основными видами наказания признавались имущественные — штраф («вира», «дикая вира», «продажа» имущественное взыскание в пользу князя и «головничество», «урок» - в пользу пострадавшей стороны) либо «поток» и «разграбление»*.

Кратко остановимся на этих трех моментах. Во-первых, использование законодателем термина «обида», по мнению

«... доказывает первоначальную субъективную природу преступления и наказания, т.е. такую, при которой рассматривается как

нарушение не общего всем интереса — закона или нормы общежития, а

58

преимущественно как нарушение одностороннего интереса

Однако М.Ф. Владимирский-Буданов, хотя и говорит, что «... разряд

преступлений, Русской Правдой, действительно ограничивается так называемыми частными преступлениями против личных и имущественных прав частных лиц», тем не менее отмечает: но из этого отнюдь не следует, что оценка преступных деяний совершается только с точки зрения интересов лиц потерпевших; напротив, штраф за «обиду» платится не в пользу потерпевшего, а в пользу общественной Действительно, ко времени Русской Правды преступление как таковое уже имело смешанный характер - характер частно-публичного деяния.

О субъективизме деяния («обиды») свидетельствует то, что общественное положение потерпевшего первоначально никак не влияло на квалификацию деяния. Анализ «составов преступлений», перечень которых дан в древнейшей Русской Правде (Правде Ярослава), позволяет сделать вывод, что потерпевшим являлось лицо, которому нанесена именно обида — князь, боярин, простолюдин и т.п. (за исключением, естественно, холопов и рабов)60. С другой стороны, не имел особого значения и характер вреда. Так, при нанесении телесных повреждений «перечень предметов говорит о том, что для закона не имеет значения степень опасности для здоровья потерпевшего орудия, которым наносятся побои. Важен не столько сам удар, сколько обида им нанесенная» (комментарий к ст. 3 Русской Правды)61.

Вместе с тем реакция на деяние свидетельствует о его публичном характере. «Даже такая личная обида, как позорный удар необнаженным мечем рукоятью его, влечет за собой общественный штраф, а не личный выкуп», замечает М.Ф. Владимирский-Буданов62. И.Д. Беляев, в свою очередь, анализируя институт кровной мести времен Ярослава Мудрого (краткой редакции Русской Правды), отмечал, что по закону Ярослава «... месть ограничивалась степенями родства, так что только ближайшие родственники убитого - сын, брат, племянник, дядя могли мстить

убийце». «Если же не было ближайших родственников, — пишет далее И.Д. Беляев, то никто не имел права мстить, а с убийцы взыскивалась только определенная пеня в пользу родственников убитого». Таким образом и ввиду того, что «... дальние степени родства не имели права вознаграждения ..., Русская Правда не уничтожает частного, личного характера Однако уже само серьезное ограничение обычая

кровной мести в Правде Ярослава по принципу вида преступления (убийство, увечье и нападение на здоровье и честь), степени родства мстителя и установление процедур ее реализации есть не что иное, как явное проявление принципа публичности наказания в древнерусском праве. Окончательная же

Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С.311.

т В частности. М.Ф Владимирский-Буданов отмечает. «В преступлениях личных древнейшая Правда не различает общественного положения лиц потерпевших» {Вчадіширский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С.316). И лишь позднее закон начинает различать потерпевших в зависимости от их служебно-общественной деятельности.

01 Российское законодательство Х-ХХ веков. 1984. Т. 1. С.52.

'' Владимирский-Буданов М.Ф Обзор истории русского права. С 311.

Беляев ИД. История русского законодательства. С 312-313

отмена кровной мести в Правде Ярославовичей (спустя всего лишь 17 лет после смерти Ярослава Мудрого) является ярким тому подтверждением.

Таким образом, древнерусская правовая практика признавала частно- публичный характер вредопричиняющего деяния. В соответствии с этим законодательство определяло преступления термином «обида»

и первоначально не учитывало общественное положение потерпевшего при его квалификации. Публичные начала проявлялись лишь в двух аспектах: в характере наказуемости таких деяний и в процедурных условиях наложения уголовных взысканий.

Как отмечалось, реакция на вредопричиняющее деяние во времена Русской Правды свидетельствует об усилении публичных начал в уголовном праве этого периода. Наиболее полно эта тенденция проявляется в практике ограничения и дальнейшего исключения кровной мести. Как было определено кровная месть в Правде Ярослава ограничивалась видом преступления, степенью родства мстителя и установлением процедур ее исполнения, а спустя не более чем полувека после первой редакции Русской Правды была полностью отменена - Ярослава отложиша убиение за

64

голову, но кунами ся

Отмена на законодательном уровне кровной мести как таковой не изменила в то же время саму идею мести в отдельных случаях частно- видовой реакции на причинение вреда. Так, не являлся преступлением и не подлежал наказанию ответ мечом на оскорбление кто кого ударить

ботогомь, любо чашею, любо рогом, любо «Не терпя ли противу

тому ударить мечемь, то вины ему в томь нетуть» (ст. 26 пространной редакции Русской Правды) . М.Ф. Владимирский-Буданов видит здесь «... первоначальное основание права мести», ибо это (своеобразное состояние аффекта) «... нельзя смешивать с состоянием необходимой обороны: последняя предупреждает преступление, а в первом карается уже Однако авторы первого тома Российского законодательства веков ведут речь об обратном: «... удар ... не признавался санкцией, каковой была прежде месть, и являлся лишь частной акцией, вызванной состоянием сильного душевного возбуждения . Вместе с

тем «частная акция» есть не что иное, как акция мести (однако уже не кровной) за обиду. Во-первых, справедливо мнение М.Ф. Владимирского- Буданова о несовпадении данной ситуации с состоянием необходимой обороны. Во-вторых, отсутствовало указание на определенные условности (правила правомерности при разрешении конфликта) и допускалась непосредственная расправа. Такая правовая ситуация едва ли не единственная в Русской Правде времен после Ярослава. В частности, право убить вора на месте преступления (ст. 40 пространной редакции Русской Правды) не являлось безусловным - убивать можно было только ночью и нельзя было убивать связанного вора: «Аже убиють кого у клети или у которое татбы, то убиють во пса место; аже ли и додержать света, то вести на княжь двор; оже ли убиють и, а уже будуть людие связана видели, то платити в том 12 Более подробно разбирая ситуацию с убийством вора и

основывая свой вывод на анализе нескольких списков Русской Правды, М.Ф. Владимирский-Буданов отмечает, что древнерусской правовой практикой «... позволялось убивать ночного вора, но именно такого, который не сдается, и не такого, который бежит»64. Введение таких условностей свидетельствует об ограничении естественного чувства мести обиженного. Но все же отражение таких институтов на уровне закона свидетельствует о влиянии обычного права на древнерусское законодательство и сохранении в отдельных случаях частновидовой реакции на конфликт.

Основными видами наказания после отмены кровной мести являлись имущественные наказания - штраф («вира», «дикая вира», «продажа» - в пользу князя и «головничество», «урок» — в пользу пострадавшей стороны) либо «поток» и «разграбление».

Природа установления имущественных взысканий, как отмечалась ранее, обусловлена экономией человекоресурсов в древнерусском государстве. Уничтожение населения (даже в виде лишения жизни преступников) экономически невыгодно не только для княжеской казны, но и для государства в целом. Что первично при этом - вопрос скорее риторический, чем исторический.

Так, на раннем этапе развития государственности Древней Руси в сфере возмещения вреда более является положение потерпевшего.

Так, статья 2 Русской Правды (краткой редакции) «содержит ... норму, согласно которой обидчик должен был уплатить лекарю за услуги, оказанные потерпевшему., это правило... применялось во всех случаях, касающихся телесных повреждений» (комментарий к ст. 2) В статьях 35, 44, 45, 46 Русской Правды (пространной) определяется порядок возмещения вреда потерпевшему как в натуре, так и в форме компенсации, при этом в отдельных случаях предусматривалась плата «за Таким образом, в

первых нормативных актах основное внимание княжеской власти (и общества в целом) акцентировано прежде всего на восстановлении потерпевшего в прежнем положении.

Несколько иная картина просматривается в последующем законодательстве. Начиная с Устава князя Владимира Святославовича редакция) г.) происходит деление права на светское и

каноническое. замечали авторы первого тома Российского законодательства Х-ХХ веков: «Можно было бы предположить, что приглашенные на Русь византийские церковные иерархи принесли вместе с новой религиозной системой и новую правовую систему» . Активизируется «перевод» преступления из разряда частных дел в разряд публичных - причиняющих вред самой системе общественных отношений, как светской, так и церковной. Это обстоятельство играет весьма существенную роль и при определении наказания. Если по Русской Правде компенсация потерпевшему («головничество», «урок») является первичной и основной обязанностью преступника по отношению к выплате штрафа в пользу князя, то уже согласно Псковской Судной грамоте (1462 г.) денежные взыскания «продажа» распределяются между князем, посадниками и Псковом (государственной казной). Денежная компенсация потерпевшему определяется в грамоте не всегда» . Более того, «статья 26 особое внимание обращает на предотвращение самосуда в случае доставки ответчика самим истцом... Здесь, представляется, законодатель устанавливает ответственность за любой случай попытки истца самостоятельно расправиться с ответчиком» 4. В ст. 6 Двинской уставной грамоты (1397 г.) «устанавливается ответственность за соглашение между потерпевшим и преступником (т.е. за самосуд), при котором потерпевшему достается сумма штрафа, причитающаяся Впервые государство так явно обеспечивает

свою монополию на разрешение уголовных дел. Это стало возможно лишь с усилением центральной власти - власти княжеской (государственной). Показателен, в этом плане, вывод А.Ф. Бернера о природе уголовного наказания этой эпохи: «Когда общество достигло известной степени развития, то оно не довольствуется уже одним примирением преступника с обиженным: общество начинает требовать вознаграждения самому себе за нарушение общественной безопасности, общественной тишины или

С другой стороны, княжеская казна в то время являлась казной государственной. Следовательно, богатство княжеской власти обусловливает и характеризует мощь и силу государства в целом. Государства, способного противостоять иным и, как правило, враждебным соседям. В этой связи установление имущественных взысканий преследует решение двух стратегических задач: во-первых, сохранение населения, необходимого для ведения боевых действий и освоения необжитых территорий; во-вторых, — получение средств на укрепление самой государственной власти.

Таким образом, установление имущественных наказаний обусловлено целями укрепления государства как такового и государственной (княжеской) власти. Эти факторы повлекли соответствующее изменение целей уголовно- правовой репрессии. Изменяется не только характер наказания, но и характер самого деяния, которое переходит из разряда частно-пуоличного в публичное.