Возникновение фамилий.

Некоторые понятия, которые большинство из нас воспринимает как естественные и при помощи которых мы теперь с легкостью понимаем социальный мир, имели свое начало в проектах организации государств.

Заставка к популярному фильму «Свидетель» показывает, как мы используем фамилии при поисках нужного человека среди незнакомцев36. В этом фильме сыщик пытается разыскать молодого АМИША (старинная секта эмигрантов в Америку из Германии, живущих по обычаям 18 века), который, вероятно, был свидетелем убийства. Хотя сыщик знает фамилию мальчика, он озабочен некоторыми особенностями традиций амишей, включающих и древнегерманский диалект, на котором они говорят. Первым его движением было взять телефонную книгу, где содержатся правильные адреса и телефоны. Но амиши не пользуются телефонами! Далее он узнает, что амиши пользуются весьма ограниченным набором фамилий. Его сомнения напоминают нам, что большое количество фамилий и имен в США позволяют нам безошибочно найти многих людей, с которыми мы никогда и не встречались. Мир без таких имен труднопостижим. Конечно же, сыщик понял, что в этом закрытом обществе ему необходим амиш, сопровождающий его в поисках .

Обычно процесс наделения людей именами в мире необыкновенно разнообразен. В некоторых сообществах людей наделяют различными именами на разных стадиях их жизни (младенчество, детство, взрослость), а иногда и после смерти. Добавим, что эти имена употребляются для шуток, ритуалов и поминок, для общения с друзьями того же пола или в рамках закона. Каждое имя специфично не только для определенного периода жизни, но и для социального положения, оно даже зависит от того, с кем ведется беседа. Таким образом, один и тот же человек имеет несколько имен, и на вопрос «как вас зовут», (вопрос, совершенно однозначный на современном западе), наиболее вероятным ответом будет: «это – по обстоятельствам...

Для человека, выросшего в таком сообществе, любое из этих имен легально и понятно. Каждое имя и место его употребления несут в себе определенный социальный смысл. Как паутина аллей Брюгге, как система мер и весов, как система раздела землевладений, сложность наделения именами имеет прямую и часто практическую связь с местными нуждами. Но для пришельца эта византийская путаница имен является непреодолимым препятствием в понимании данного сообщества. Найти кого-нибудь, пуститься одному на поиски в этой путанице родства, наследства или собственности означает взяться за грандиозное предприятие. Если, кроме того, семейство, которое вы разыскиваете, имеет причины скрывать свое имя и свою деятельность от властей, ценность этого камуфляжа имен весьма ощутима.

Изобретение постоянных, наследуемых фамилий было, после административного деления природы (например, леса) и пространства (например, земельной собственности), последней предпосылкой создания современного государства. Почти в любом случае это было государственным проектом, предназначенным для того, чтобы власти могли безошибочно идентифицировать большинство граждан. Успех этого дела определял возможность их нахождения38. Налоги и церковная десятина, перемещения собственности, списки призывников, перепись населения и владение собственностью в рамках закона были бы невозможны без установления личности граждан и прикрепления их к родовой группе. Мероприятия по установлению постоянных, наследуемых фамилий соответствовали желаниям властей сделать налоговую систему более прибыльной и четкой. Не без основания боясь того, что попытки регистрировать и переписывать их являются предвестниками новых налогов или очередного призыва в армию, местные власти и население в большинстве сопротивлялись таким мероприятиям.

Поскольку постоянные фамилии были в основном требованием властей, они должны были возникнуть раньше всего там, где складывались ранние государства. Китай дает в этом смысле поразительный пример39. Примерно в 4 веке до н.э.

Мы можем кое-что узнать об образовании постоянных фамилий в Европе по документации, оставшейся после неудавшейся попытки переписи населения (catasto) в Флорентийском государстве в 1427 году44.

Обладание родовыми именами в начале пятнадцатого века в Тоскане замыкалось в пределах нескольких могущественных, обладающих собственностью родов (таких, как Строцци). Для таких кланов обладание фамилией было способом достижения социального признания в плане принадлежности к «корпоративной группе», и семья, и родственники принимали фамилию в качестве подтверждения связи с влиятельным кланом. Кроме этой незначительной части общества (и еще небольшого количества городских патрициев, которые копировали их поведение), у остального населения не было никаких постоянных родовых имён.

Как же в таком случае ведомство, занимавшееся переписью, могло точно идентифицировать и зарегистрировать человека, не говоря уже о его месте жительства, собственности и возрасте? При заполнении документов типичный тосканец записывался не только под его собственным именем, но и под именем его отца и, возможно, деда, почти библейским способом (Луиджи, сын Джованни, сына Паоло). Учитывая ограниченное число имён, даваемых при крещении, и желания многих семейств повторять имена в следующих поколениях, даже такая последовательность не могла быть достаточной для однозначной идентификации. Человек мог добавить свою профессию, прозвище или личную характеристику. Не имеется никаких свидетельств, что какое-либо из этих обозначений становилось постоянным патронимом, хотя такие и подобные им другие записи в конечном счёте могли бы помочь идентифицировать человека, по крайней мере для записей в документах.

Мы имеем свидетельство, которое даёт основания полагать, что при увеличении расстояния от финансовой системы государства вторые имена любого вида употреблялись реже. Во Флоренции треть владельцев собственности имела второе имя, в провинциальных городах это отношение понижалось до одной пятой и для сельской местности – до одной десятой. В наиболее отдалённых и беднейших областях Тосканы – областях, обычно имевших наименьшее количество контактов с чиновничеством – фамилии оформились только в семнадцатом веке.

В четырнадцатом и пятнадцатом веках прослеживается связь между развитием государства и созданием постоянных фамилий. Как и в Тоскане, в Англии фиксированные фамилии имели только богатые аристократические семьи. Они обычно были связаны с родовыми поместьями в Нормандии (например, Бьюмонт, Перси, Дисни) или местами в самой Англии, где семья имела феодальное поместье со времён Вильгельма Завоевателя (например, Жерар де Сюссекс). Для остальной части мужского населения в качестве способа идентификации преобладала стандартная практика связи имён отца и сына46. Таким образом, сын Вильяма Робертсона мог бы называться Томасом Вильямсоном (сыном Вильяма), а сын Томаса, в свою очередь, мог бы носить имя Генри Томпсон (сын Тома). Обратите внимание, что фамилия внуков, отдельно взятая, не несла никакого свидетельства причастности к деду, усложняя таким образом прослеживание семьи через поколения по одним только именам. Очень многие северные европейские фамилии, теперь уже постоянные, всё ещё несут, как муха, застывшая в капле янтаря, значение старинного старинного указания на отца (фиц-, О’-, -сен, -сан, -с, Мак-, -вич)47.

Развитие личной фамилии (буквально: имя, добавленное к другому имени, не путать с постоянным патронимом) шло бок о бок с развитием письменных официальных документов, таких, как записи оброка с десятины, поместные пошлинные ведомости, регистрации брака, переписи, налоговые отчёты и записи учёта земли48. Они были необходимы, чтобы успешно вести административную деятельность, касающуюся большого количества людей, которых нужно было индивидуально идентифицировать, но которые не были известны властям лично. Представьте себе положение сборщика оброка с десятины или подушного налога, имеющего дело с мужским населением, 90 процентов которого имеют всего шесть имён (Джон, Вильям, Томас, Роберт, Ричард и Генри). Для ведомостей было насущно необходимо некоторое второе обозначение, и, если человек не предлагал никакого, оно придумывалось для него регистрирующим клерком. Эти вторые обозначения и списки имен, которые они порождали, делали картину населения доступной для обозрения, как общие единицы измерения и кадастровая карта делали доступной для обозрения картину недвижимости. До поры человек мог предпочитать безопасность анонимного положения, но, будучи вынужденным платить налог, он уже был заинтересован в точной идентификации, чтобы не делать это дважды. Многие из этих фамилий четырнадцатого века представляли собой лишь административную фикцию, предназначенную для того, чтобы сделать население доступным обозрению в финансовом отношении. Многие из подданных, чьи «фамилии» записывались в документах, возможно, не осознавали, что именно записывалось, и для огромного большинства фамилии не имели никакого общественного значения, кроме их необходимости для самого документа49. Только в очень редких случаях неожиданно наталкиваешься на запись вроде: «Вильям Картер, портной», которая, вероятно, означает, что мы имеем дело с постоянным патронимом.

Развитие постоянных наследуемых фамилий точно соответствует возрастающей интенсивности взаимодействия человека с государством и другими структурами, подобными государственным (большие феодальные поместья, церковь). Таким образом, когда Эдуард Первый внёс ясность в правовую сторону системы землевладения, устанавливая первородство и наследственные арендные права для поместной земли, он обеспечил мощный стимул для принятия постоянных фамилий. Взятие отцовской фамилии, по крайней мере для старшего сына, стало условием требования права собственности после смерти отца50. Теперь, когда право собственности было необходимо утверждать у государства, фамилии, которые когда-то были только бюрократическими фантазиями, обрели социальную значимость. Можно себе представить, что в течение длительного времени английские подданные действительно имели два имени: их местное имя и «официальное» – зарегистрированный патроним. Поскольку частота взаимодействия с безличными административными структурами увеличивалась, во всех сферах, кроме самого близкого круга человека, стало преобладать его официальное имя. Те подданные, которые (как тосканцы) жили на более далеком расстоянии от органов государственной власти (как в социальном, так и в прямом географическом смысле), приняли постоянные фамилии намного позже. Таким образом, высшие классы и те, кто жил на юге Англии, принимали постоянные фамилии раньше, чем низшие классы и жившие на севере. Существенно позже остальных приобрели фамилии шотландцы и валлийцы51.

Государственная практика записи имён, так же, как и государственная практика картографии, была с необходимостью связана с налогами (рабочая сила, военная служба, сбор зерна, налог с дохода) и, следовательно, вызывала народное сопротивление. Крупное восстание английских крестьян в 1831 году (часто называемое восстанием под предводительством Уота Тайлера<) обязано, вероятно, не имевшему исторического прецедента десятилетнему периоду регистрации населения и обложения его подушным налогом52. На английских крестьян, так же, как и на тосканских, перепись мужского взрослого населения не могла не производить впечатление зловещего, если не гибельного мероприятия.

Введение постоянных фамилий в колониальных поселениях даёт возможность видеть воочию этот процесс, который на Западе мог занимать несколько поколений, сжатым в десятилетие или даже в меньшее время. Намерения государства в Европе и в колонии были одними и теми же, но колониальное государство было одновременно более бюрократизированным и менее терпимым к народному сопротивлению. Сама же бесцеремонность колониального процесса присвоения фамилии позволяет нам легче проследить этот процесс и быстрее обнаружить его парадоксы.

Невозможно найти лучшую иллюстрацию к нашим рассуждениям, чем Филлипины под владычеством Испании53. Филлипинцам в соответствии с декретом от 21 ноября 1849 года было указано принять постоянные испанские фамилии. Автором декрета был губернатор (и генерал-лейтенант) Наркизо Клавериа-и-Залдуа, дотошный администратор, настроенный не только совершенствовать имена, но и рационализировать существующие законы, местные границы и даже существующий календарь54. Он заметил, утверждается в декрете, что у филлипинцев нет личных фамилий, которые помогали бы «различать их по семействам», и что местная практика принятия при крещении имён лишь небольшой группы святых, привела к великой «путанице». Средством борьбы с этой путаницей объявлялся каталог, регистр не только личных имён, но также существительных и прилагательных, которые были взяты из флоры, фауны, минералогии, географии и искусства, и предназначенных для использования властями при присвоении постоянных и наследуемых фамилий. Каждому местному чиновнику дали запас фамилий, достаточный для его юрисдикции, «с учётом, что распределение фамилий должно быть сделано по буквам [алфавита]»55. На практике это означало, что каждому городу дали некоторое число страниц из каталога, составленного в алфавитном порядке, в результате чего образовались целые города из людей с фамилиями, начинающимися на одну и ту же букву. В тех территориях, где в последние 150 лет наблюдалась дишь небольшая внутренняя миграция населения, до сих пор прослеживаются следы такой административной деятельности: «Например, в районе Бикол весь алфавит распределялся, как гирлянда цветов, по провинциям Альбау, Сорсогон и Катандуанес, которые в 1849 году находились под властью Альбау. В столице провинции фамилии начинались с буквы А, на города вдоль побережья от Табако до Тиви приходились буквы В и С. Затем, при возвратном движении вдоль побережья Сорсогона использовались буквы Е и L; двигаясь вниз по долине Ирайа в Дарага, работаем с буквой М, затем оставляем S для Полангии и Либона и заканчиваем алфавит быстрым движением вокруг острова Катандуанес»56.

Беспорядок, от которого указанный декрет должен был являться противоядием, в значительной степени шёл от официальных лиц и налоговых чиновников. Они верили, что универсальные фамилии облегчат управление правосудием, финансами и общественным порядком, как упростят и установление степени кровного родства для будущих партнёров в браке57. Однако для прагматичного государственного деятеля характера Клавериа окончательной целью был полный и четкий список подданных и налогоплательщиков. Это хорошо видно из краткой преамбулы к декрету: «Ввиду чрезвычайной полезности и практичности этой меры, настало время выпустить руководство по созданию официального гражданского регистра [прежде функция церкви], который не только выполнит и обеспечит упомянутые цели, но послужит основанием для сбора статистических данных по стране, обеспечит сбор налогов, ревностное исполнение службы и получение льготных выплат. Более того, он даст точную информацию о перемещении населения, и таким образом поможет избежать неправомочной миграции, выявлять уклоняющихся налогоплательщиков и другие злоупотребления»58.

Имея точные списки граждан по всей колонии, Клавериа <предложил каждому местному чиновнику заполнить таблицу из восьми колонок, определяющих налоговые обязательства, общественные трудовые повинности, имя, фамилию, возраст, семейное положение, занятие и льготы. Для обновления данных регистра имелась девятая колонка, ежемесячно представляемая для проверки, в которой отмечалось бы изменение статуса. статуса. Ввиду своей тщательности единообразия эти записи позволяли государству собирать точные статистические данные по Маниле с целью определения финансовой эффективности управления. Устрашающая стоимость работ присвоению фамилий всему населению, а также получения полного четкого списка налогоплательщиков оправдывалась прогнозом, что список, хотя составление его могло стоить целых двадцать тысяч песо, позволил течение сбора ежегодного дохода />одну или две сотни тысяч песо.

А что, если филлипинцы проигнорируют свои новые фамилии? Мысль о такой возможности приходила в голову Клавериа, и он принял некоторые меры, чтобы быть уверенным, что имена приживутся. Школьным учителям было приказано запрещать своим ученикам обращаться друг к другу или называть друг друга любым другим именем, кроме официального имени, присвоенного семье. Тех преподавателей, которые не проявляли должного рвения при выполнении этого предписания, наказывали. Поскольку школьный контингент был незначителен, вероятно, более эффективной мерой оказалось условие, запрещающее священникам, военным и гражданским должностным лицам принимать любой документ, заявление или ходатайство, которое не использовало бы официальные фамилии. Все документы, использующие другие имена, не имели законной силы.

В действительности практика, как и можно было ожидать, значительно разошлась с административной утопией Клавериа о чётких и регламентированных налогоплательщиках. Длительное существование таких явно не испанских фамилий, как Магсау-сау или Макапагаль, наводила на мысль, что часть населения никогда не окажется пригодной для подобного испытания. Местные чиновники представляли неполные отчёты или вообще их не делали. Имелась ещё одна серьёзная проблема, которую Клавериа предвидел, но не придумал, как с нею справиться. Новые регистраторы, как и предусматривалось, редко отмечали предыдущие имена, которые использовались регистрируемыми лицами. Это означало, что для чиновников стало исключительно трудно отследить в прошлом, до эпохи преобразования имён, наличие собственности и уплату налогов. Государство оказалось ослеплено своей собственной непредусмотрительностью в ожидании полного успеха новой системы.

Как это произошло с лесами, земельными владениями и перестроенными городами, практика с введением фамилий в действительности никогда не становилась сколько-нибудь похожей на то простое и единообразное совершенство, к которому стремились проектировщики. Даже в 1872 году попытка провести перепись населения потерпела полную неудачу, и до самой революции 1896 года её не пытались повторить. Однако к двадцатому веку огромное большинство филлипинцев носило фамилии, которые выдумал для них Клавериа. Это произошло в результате увеличивающегося влияния государства на жизнь людей и его способности настаивать на своих законах и условиях.

Универсальные фамилии – относительно недавнее историческое явление. Обладая ясными и полными именами, да еще и увеличивающимся количеством фиксированных адресов, государству становилось неизмеримо проще прослеживать право собственности и наследования, собирать налоги, поддерживать судопроизводство и деятельность по охране правопорядка, производить мобилизацию солдат на военную службу и контроль эпидемий. Государство занималось полной инвентаризацией населения, преследуя утилитарные цели, но любопытно, что либеральные идеи введения гражданства, подразумевавшие право голоса на выборах и всеобщую воинскую повинность, также внесли значительный вклад в стандартизацию методов присвоения имен. Законодательное присвоение постоянных фамилий особенно ясно прослеживается на примере западноевропейских евреев, у которых не было традиции иметь фамилию. Декрет Наполеона «concernant les Juifs qui n’ont pas de nom de famille et de prenoms fixes» (о евреях, не имеющих установленных фамилий и имен – прим. перев.) в 1808 году установил обязательность фамилий59. Австрийское законодательство в виде составляющей процесса социальной эмансипации потребовало от евреев выбрать себе фамилии, если же они отказывались, то обязаны были принимать фамилии, выбранные для них чиновниками. В Пруссии уровень социальной эмансипации евреев был пропорционален количеству принятых фамилий60. Многие из иммигрантов в Соединённые Штаты, евреи и не евреи, не имели постоянных фамилий, когда они решились переселиться в эту страну. Однако очень немногим удалось сделать это только с помощью своих основных документов, до принятия официальной фамилии, которую до сих пор носят их потомки. Процесс присвоения фиксированных фамилий до сих пор продолжается во многих странах Третьего мира и вдоль «территориальных границ народностей» в более развитых странах61. Конечно, на сегодняшний день имеется много других стандартных установлений государства, значительно улучшивших его возможности идентификации человека. Введение свидетельств о рождении и смерти, более конкретных адресов (то есть более конкретных, чем высказывание вроде: «Джон, живущий на холме»), удостоверений личности, паспортов, социальных номеров, фотографий, отпечатков пальцев и, введенных совсем недавно, ДНК-профилей заменили довольно-таки грубый инструмент постоянной фамилии. Но фамилия была первым и решающим шагом в создании чёткого индивидуального гражданства, и, наряду с фотографией, она всё ещё занимает первое место в идентификационных документах.

Установление стандартного официального языка

Высокий культурный барьер, устанавливаемый существованием особого языка, является, возможно, наиболее эффективной гарантией, что социальный мир, легко доступный для восприятия изнутри, останется непрозрачным для чужаков62. Точно так же, как путешественнику или государственному чиновнику мог понадобится местный проводник, чтобы не заблудиться в Брюгге шестнадцатого века, ему понадобился бы и местный переводчик, чтобы понимать и быть понятым в незнакомой языковой среде. Для автономии особый язык даже важнее, чем сложности топографии. Он является представителем своеобразной истории, культуры, литературы, мифологии и музыки63. В этом отношении уникальность языка представляет значительное препятствие для государственной осведомлённости в делах автономии, не говоря уже о колонизации, контроле деятельности, обучении или пропаганде.

Из этого следует, что из всех государственных упрощений введение единого официального языка может быть самым могущественным средством, и оно является предпосылкой многих других упрощений. Возможно, этот процесс следует рассматривать, как предлагает Юджин Вебер на примере Франции, как разновидность внутренней колонизации, при которой разноязычные провинции (такие, как Бретань и Аквитания) были лингвистически подчинены и культурно объединены64. С первых настойчивых шагов, направленных на использование французского языка, было ясно, что целью государства была доступность местной практики для контроля. Чиновники настаивали, чтобы каждый юридически законный документ – будь то завещание, документ купли-продажи, акт ссуды, контракт, рента или имущественное дело – был составлен на французском языке. Пока эти документы составлялись на местном языке, они были труднодоступны для чиновника, присланного из Парижа, их было фактически невозможно привести в соответствие с централистскими схемами юридической и административной стандартизации. Кампания лингвистической централизации имела определенные надежды на успех, так как она проводилась совместно с распространением государственной власти. К концу девятнадцатого века взаимодействие с государством стало неизбежным для всех, кроме очень малой части населения. Петиции, судебные дела, школьные документы, заявления и переписка с должностными лицами были все по необходимости написаны на французском языке. Трудно даже представить себе более эффективный способ немедленного обесценивания местных знаний и приобретения привилегированного положения всеми теми, кто овладел официальным лингвистическим кодом. Это было гигантское изменение во власти. К тем, кто недостаточно владел французским, относились как к немым, к маргиналам. Им требовались местные проводники к новому государственному культурному слою, возникшему в лице юристов, нотариусов, школьных учителей, клерков и солдат65.

Как можно было предполагать, за лингвистической централизацией скрывался культурный проект. Французский язык означал принадлежность к национальной цивилизации; целью его навязывания было не просто получить провинциальных жителей, усвоивших Наполеоновский кодекс, но также доставить им Вольтера, Расина, парижские газеты и национальное образование. По резкому замечанию Вебера, «не может быть более ясного выражения имперского чувства, чем приверженность белого человека франкофонии, чьи первые победы должны были быть одержаны в первую очередь дома»66. Там, где некогда господство латинского языка обусловило участие небольшой элиты в более широкой культуре, теперь власть французского языка определяла полноту участия во французской культуре. В иерархии культур проявлалась скрытая логика, низводящая местные языки и региональные культуры, в лучшем случае, к симпатичному провинциализму. Без всяких оговорок, на вершине этой пирамиды находился Париж и его учреждения: министерства, школы, академии (включая главного хранителя языка – ’ Francaise). Успех этого культурного проекта зависел как от возможностей принуждения, так и от побуждающих мотивов. «Это была централизация, - говорит Александр Сангвинетти, - которая позволила создать Францию, несмотря на французов, или при их безразличии.... Франция – тщательное политическое сооружение, для создания которого центральная власть никогда не прекращала борьбы»67. Стандартный (парижский) французский и Париж были не только фокусами власти; они были также центрами притяжения. Рост рынков, физическая подвижность населения, новые карьеры, политическое покровительство, общественные службы и национальная образовательная система – всё это означало, что освоение французского языка и связи с Парижем были путями социального продвижения и материального успеха. Это было государственным упрощением, которое обещало вознаградить тех, кто подчинится ему, и наказать тех, кто его проигнорировал.