ТЕЗИС 8
Будем исходить из одной эмпирической данности: полицейское вмешательство в публичное пространство состоит, прежде всего, не в окриках, обращенных к манифестантам, но в рассеивании манифестаций. Полиция — не закон, который окликает ин-
210
ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ
дивидов («эй вы там!» Альтюссера) и который разве что не смешивают с религиозной покорностью. Это, прежде всего, призыв к очевидности того, что есть, или, скорее, того, чего нет: «Проходите! Здесь не на что смотреть». Полиция говорит, что на шоссе не на что смотреть и нечего делать, кроме как проходить или проезжать. Она утверждает, что пространство движения есть пространство движения — и только. Политика состоит в преобразовании этого пространства движения в пространство манифестации некоего субъекта — народа, трудящихся, граждан. Она заключается в реконфигурировании пространства, того, что в нем следует делать, видеть, называть. Она представляет собой институционализированную тяжбу о разделении ощутимого, о том nemein, на котором основан всякий коммунитарный
nomos.
Это составляющее политику разделение никогда не задается в форме судьбы, свойства, причитающегося политике или обязывающего ее. Эти свойства — как раз предмет спора, как по содержанию, так и по протяженности. Образцом здесь могут быть свойства, которые у Аристотеля определяют политическую способность или предназначение к «благой жизни» отделенной от жизни как таковой. Вроде бы нет ничего яснее, чем взятое из Книги I «Политики» выведение знака, который образует человеческую привилегию логоса, знака, способного выявить некое сообщество в эстесисе5 справедливого и несправедливого, вокруг фонэв, которое только и способно выражать ощущения испытанного удовольствия и неудовольствия.
Кто находится в присутствии животного, обладающего даром членораздельной речи и способностью к ее манифестации, знает, что он имеет211
ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ
дело с животным человеческим, а стало быть, политическим. Единственная практическая трудность — как узнать, по какому знаку мы распознаем знак; как мы удостоверяемся, что человеческое животное, производящее своими устами перед вами некий шум, действительно артикулирует речь, а не просто выражает некое состояние. Кого мы не хотим признавать в качестве политического существа, мы начинаем не видеть как носителя знаков политичности; мы начинаем не понимать, что он говорит, не слышать, что из его уст исходит речь. То же самое происходит и тогда, когда мы мысленно часто возвращаемся к оппозиции между смутной домашней частной жизнью и светозарной публичной жизнью равных. Чтобы отказать какой-либо категории, например, трудящимся или женщинам, в возможности быть политическими субъектами, традиционно требовалось констатировать, что они принадлежат к «домашнему» пространству, к пространству, отделенному от публичной жизни, откуда якобы могут доноситься лишь стоны или крики, выражающие страдание, голод или гнев, но где не услышишь речей, обнаруживающих общий эстесис. И политика тех, кто входил в такие категории, всегда состояла в том, чтобы ре-квалифицировать эти пространства, явить в них место сообщества, пусть даже сообщества простой тяжбы; дать себя увидеть и выслушать как говорящих существ, причастных некоему общему эстесису. Эта политика состояла в том, чтобы дать увидеть то, чего не видно; услышать как речь то, что было слышно только как шум; проявить как чувство общего блага и общего зла то, что предъявлялось только как выражение конкретного удовольствия или конкретных горестей.
212
ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ
Сущность политики заключается в разногласии. Разногласие — это не столкновение интересов или мнений. Это проявление нетождественности ощутимого самому себе. Политическая манифестация дает увидеть то, у чего нет оснований быть увиденным; она вкладывает один мир в другой, к примеру, мир, где завод представляет собой публичное место, в тот, где завод — место частное; мир, где трудящиеся говорят, и говорят о сообществе, в тот мир, где они вопиют, чтобы выразить свою боль.
Это основание, в силу которого политика не может отождествляться с моделью коммуникативного действия. Данная модель предполагает партнеров, уже сложившихся в качестве таковых, и дискурсивные формы обмена, как имплицирующие сообщество дискурса, принуждение к которому всегда объяснимо. Но ведь характерная черта политического разногласия заключается в том, что партнеры не сформированы точно так же, как предмет и сама сцена дискуссии. Кто показывает, что он принадлежит к некоему общему миру, какого другой не видит, — не может получать преимущество, исходя из логики, вытекающей из какой-либо прагматики коммуникации. Рабочий, аргументирующий публичный характер «домашнего» дела заработной платы, должен свидетельствовать о мире, где его аргумент является аргументом, и свидетельствовать о нем для того, у кого нет рамок и контекста, чтобы увидеть его. Политическая аргументация представляет собой в то же время манифестацию мира, где она — аргумент, обращенный компетентным в своем деле субъектом, по поводу некоего идентифицируемого объекта, тому адресату, от которого требуется увидеть объект и выслушать аргумент, видеть и слышать который «в нормальном случае» у213
ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ
него нет оснований. Это построение парадоксального мира, объединяющего совершенно разрозненные миры.
Тем самым политика не имеет ни собственного ло-куса, ни естественных субъектов. Манифестация является политической не потому, что она наделяется таким-то местом и касается такого-то объекта, но потому, что ее форма есть форма столкновения между двумя разновидностями разделения ощутимого. Политический субъект не является группой интересов или идей. Это оператор особого диспозитива субъек-тивации тяжбы, благодаря которой существует политика. Тем самым политическая манифестация является всегда точечной, а ее субъекты — кратковременными. Политическое различие всегда находится на грани исчезновения: народ почти растворен в населении или в расе, пролетарии почти смешиваются с трудящимися, защищающими свои интересы, пространство публичной манифестации народа — с агорой купцов и т.
д.Итак, выведение политики, исходя из особого мира равных или свободных людей, противопоставленного миру необходимости, берет за основу политики как раз то, что служит предметом ее тяжбы. Тем самым сама политика обязана слепоте тех, кто «не видит» того, у чего нет повода и локуса, чтобы быть видимым. Об этом образцово свидетельствует место из книги «О революции», где Ханна Арендт комментирует текст Джона Адамса, отождествляющий горести народа с тем, что «его не видят». Само такое отождествление — комментирует она — может исходить только от человека, принадлежащего к привилегированному сообществу равных. Зато его «с трудом смогут понять» люди иных категорий. Можно удив-
ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ
литься необычайной глухоте, которую это утверждение противопоставляет множественности дискурсов и манифестаций «бедняков», ориентированных как раз на модус их видимости. Но в этой глухоте нет ничего случайного. Она образует цикл с допущением обосновывающего политику изначального разделения того, что как раз является постоянным объектом образующей политику тяжбы. Она образует цикл с дефиницией homo laborans1 в разделении «образов» жизни. Этот круг вычертила не политический теоретик Ханна Арендт. Это сам круг «политической философии».