ПРЕДИСЛОВИЕ

Между тем этот пресловутый триумф администра­тивного благоразумия сопровождался странными явлениями. В частности, во Франции новый разгул ра­систских и ксенофобских страстей бестактно заглу­шал гул официальных речей, возвещавших конец архаических конфликтов. Итак, на территории кон­ца начала вырисовываться новая сцена истоков. Это возвращение дополитической ненависти на сцену, занятую хорами постполитической мудрости, изо­бличало приверженность мыслителей «конца» тому телеологическому взгляду на историю, который они собирались преодолеть. Оно свидетельствовало о том, что все эти притязания на реалистичность впол­не укладываются в определенную метафорическую топографию политики.

Исходя из этого, оказалось возможным пересмо­треть понятийные и временные разделения, навя­зывавшиеся дискурсами о конце в качестве само со­бой разумеющихся вещей. Иными словами, появи­лась возможность переосмыслить представления о демократии, равенстве или сообществе, приняв двойную дистанцию: с одной стороны, по отноше­нию к тем, кто поздравлял себя с новым курсом раз­умной демократии, хороня безумные эгалитарные утопии и распри классовой борьбы, а с другой сто-

8

ПРЕДИСЛОВИЕ

роны, — по отношению к тем, кто видел здесь новое доказательство лжи демократической формы и эга­литарной риторики, прикрывающих реалии классо­вой эксплуатации. Речь шла о том, чтобы, дистан­цируясь как от тех, кто был удовлетворен деполи-тизацией, так и от тех, кто испытывал ностальгию по изобличению политической лжи, нащупать тре­тий путь — путь критики господствующих иденти­фикаций и оппозиций. В ответ на изобличения эга­литарного тоталитаризма я задался целью в статье «Сообщество равных» продемонстрировать внутрен­не проблематичный характер связи между эгалитар­ным принципом и всякой инкорпорирующей моде­лью сообщества. Столкнувшись с теми, кто испыты­вает ностальгию по «власти народа», или с теми, кто обвинял ее в прошлых заблуждениях; столкнувшись с изобличителями формальной демократии и с теми, кто был удовлетворен демократией либеральной, я отметил в статье «Использование демократии», что «власть народа» никогда не была явленностью са­мому себе некоего тотализирующего субъекта и что формы или видимость демократии не были ни по­кровом, наброшенным на эксплуатацию, ни юриди­ческими формами разумного управления общими интересами.

9

ПРЕДИСЛОВИЕ

консенсусе демократии просто заменил различные формы соглашений, посредством которых Аристо­тель стремился отделить демос от него самого. «Ко­нец политики» стал конечной формой деполитиза-ции политического, являвшейся с самых истоков па­радоксальным принципом политического искусства. Возникновение новых архаизмов, сопровождавшее широковещательные декларации об умиротворен­ной современности, на самом деле свидетельство­вало всего-навсего о границах «психологии», на ко­торой зиждилось само это искусство. В своем уми­ротворении политики постмодернистская мудрость исходила из старой аристотелевской формулы: из «социальной» полимеризации возмущающих аф­фектов множественности. Но тогда научное управ­ление рассредоточенными формами наслаждения столкнулось с тем, что классическая психология по­литического не могла или не хотела познавать: со страстями исключающего Единого, оказавшимися примитивнее и опустошительнее, нежели все непри­ятности с множественностью. И вот, апория полити­ческого побудила нас переосмыслить политическое как топос мудрости, которой обладала анархическая и конфликтная мощь множественного.

Но пересмотр политического не был простым воз­вращением к его изначальным понятийным бере­гам; одновременно он оттенял еще и свойственные этому понятию двусмысленности. Если политиче­ское навязывало себя в качестве философского объ­екта мысли, то это происходило, веротяно, потому, что это нейтральное прилагательное удобно обо­значало разрыв с существительным политика в его обычном смысле борьбы партий за власть и осу­ществления этой власти.

10

ПРЕДИСЛОВИЕ

не о политике, означает, что мы говорим о принци­пах закона, власти и сообщества, а не о правитель­ственной кухне. Но нет никакого смысла в отделе­нии философского прилагательного от обычного су­ществительного, если это происходит для усиления двусмысленностей существительного. Заслуга слова политика, по крайней мере, в том, что им обозна­чается некая деятельность. А вот политическое за­дает себе в качестве объекта инстанцию обыденной жизни. Но это по видимости скромное положение на самом деле включает в себя предположение, из-за которого возникает вся проблема. Оно предпола­гает, что практика управления, юридические кодек­сы, управляющие жизнью коллективов и действия­ми борющихся групп, подчиняются одному и тому же принципу, одной и той же идее «совместной жиз­ни». И тогда мы видим два способа постижения это­го единства. Либо мы объясняем его сущностью че­ловеческого сообщества в целом, общим благом, к ко­торому таковое сообщество должно стремиться, или меньшим злом, защищающим его от мучительных страстей. Либо же мы рассматриваем эту инстанцию как выражение некоего образа жизни или какого-ли­бо типа общества. В обоих случаях узел политическо­го вопроса оказывается сведенным к точке пересече­ния между практиками управления и формами жиз­ни, полагаемыми в качестве их основания. Этот узел сводится к вопросу о власти, к основополагающим страстям, поддерживающим отношения между го­сподством и рабством, или к модусам жизни, наделя­ющим эти отношения тем или иным стилем. И тогда мысль о политическом колеблется между двумя по­люсами: психологической трагедией страстей любви и ненависти, страха и жалости, рабства и господства,

11

ПРЕДИСЛОВИЕ

которую при случае сменяет великая теолого-поли-тическая драма, — и социологической комедией нра­вов, которые господствуют над той или иной формой законов и власти, комедией, которую при случае сме­няет этика или феноменология «совместной жизни». Тем самым ход размышлений книги «На краю по­литического» подчинился условиям своего объекта, тому, что навязывала понятийная логика этого объ­екта; а навязывала она мысль политического искус­ства, которое умиротворяет сообщество хитроумным улаживанием страстей множественного, с одной сто­роны, и мысль демократии как стиля жизни, руково­дящего известным стилем политической сплоченно­сти, с другой. Этот ход размышлений стремился до­вести до собственного предела и даже перелицевать каждую из упомянутых мыслей: в ухищрениях, с по­мощью которых Аристотель воображает, будто по­правляет демократию, он искал принцип уловок, по­средством которых сама демократическая практи­ка сопротивляется законам господства и отвергает страсти коллективной ненависти.

12

ПРЕДИСЛОВИЕ

Но эта логика необратима. Ее переворачивание оборачивается разрывом. Необходимо утверждать два основополагающих контрпринципа: политика — не искусство управлять сообществами, это форма че­ловеческого действия, основанного на разногласии, исключение из правил, согласно которым осущест­вляется сплочение человеческих групп и руковод­ство ими. Демократия не является ни формой управ­ления, ни стилем общественной жизни; это режим субъективации, в котором существуют политиче­ские субъекты. Это двойное контрутверждение пред­полагает разрыв с идеей политического как сущнос­тью совместного бытия. Оно предполагает отделение мысли о политике от мысли о власти. Именно такое отделение я стремился обосновать в статье «Полити­ка, идентификация, субъективация», отделяя поли­цию1, как искусство управления сообществами, от политики как проведения в жизнь идеи равенства. Эта диссоциация позволяла предоставить политиче­скому более отчетливо очерченный статус: политиче­ское становилось местом противостояния двух прин­ципов полиции и политики, системой форм, в кото­рых первая оказывается привязанной ко второй.

Как раз эти понятия я пытался с тех пор разраба­тывать в систематической форме в книге «Разногла­сие»2. Именно их я попытался резюмировать в деся­ти «Тезисах о политике», разработанных в 1996 г., т. е. спустя десять лет после публикации самого ран­него текста из этого сборника, «Использование демо­кратии».

13

ПРЕДИСЛОВИЕ

мысли, вынужденной влачить за собой это двусмыс­ленное понятие политического и в конце концов от­казывающейся от своего единства, ради того, что­бы попытаться осмыслить условия возникновения и распада тех конкретных форм субъективации, кото­рые время от времени — поверх законов господства и уставов, руководящих коллективами — способ­ствуют существованию такой сингулярной фигуры человеческого действия: политики как основанного на разногласии обозначения разделения ощутимо­го, используя которое, господство навязывает ощу­тимую очевидность своей легитимности; демократии как парадоксальной власти тех, у кого нет права осу­ществлять власть.

Между текстами, собранными восемь лет назад, и теми тезисами, в каковых синтезируется то, что, как я полагаю, сегодня можно сказать о политике, я вставил три эссе, опубликованные в промежут­ке в разных местах. В «Политике, идентификации, субъективации», тексте, возникшем благодаря при­глашению к участию в 1991 г. в американской дис­куссии по вопросу об идентичностях, я предложил несколько принципов перераспределения понятий политического и политики, а именно — несколько принципов интерпретации политической субъекти­вации как специфического режима субъективации. Мыслить политическое фактически означает мыс­лить природу и действия его особого субъекта — вместо того, чтобы выводить их из некоей общей те­ории субъекта, которая всегда сводит их к вопросу о субъекте власти. «Дело другого», текст, возникший в результате дискуссии об Алжире, состоявшейся в 1995 г., рассматривает частный случай принципов этой субъективации, то, что я назвал включением не-

14

ПРЕДИСЛОВИЕ

возможной идентификации. Текст «Недопустимое» возник благодаря встрече двух, на первый взгляд, независимых событий: дню чествования творчества Жана Боррея, состоявшемуся в июне 1993 г., т. е. тогда, когда образовался обширный консенсус во­круг законов Паскуа об иммиграции и национально­сти. Мне показалось, что это совпадение благоприят­ствует размышлениям о границах политики и лите­ратуры, о способах, какими одна и другая сходятся между собой в противостоянии тому объекту, какой по определению невозможно включить в нашу эпо­ху, — и его торжественно из нее исключают благода­ря мудрости некоего премьер-министра-социалиста: «вся нищета мира».

Были также тексты, написанные по случаю, как, например, «Использование демократии», — речь, произнесенная в 1986 г. на коллоквиуме о демокра­тии, проведенном в Чили, где еще действовал комен­дантский час; в это же время студенческое и лицей­ское движение против отбора учащихся вывело сот­ни тысяч манифестантов на парижские улицы; или еще «Конец политики», текст, прочитанный в 1988 г. на франко-бразильском коллоквиуме на вневремен­ную тему власти, текст, который актуальные собы­тия превратили в конкретный комментарий к прове­дению текущих президентских выборов. Аналогич­ным образом развитие нового расизма во Франции или этническая война в Боснии послужили отправ­ными точками для нескольких подобных работ. Да­вать анализ границ политического означает также изучать способы, посредством которых распоряди­тели общественного мнения используют конкретные обстоятельства ради того, чтобы остановить тече­ние так называемых политических дел, — дел, каса-

15

ПРЕДИСЛОВИЕ

ющихся заинтересованных лиц в правительстве, — и поставить вопрос о том, что может означать само «политическое». И, может быть, политика в целом состоит в том, чтобы вычертить на поверхности, за­нятой непрерывным управлением экономически­ми интересами и социальным равновесием, контуры действий и целей, присущих политическому.

Эта идея обстоятельств предписывает определен­ное использование собранных таким образом тек­стов. Каждый текст можно рассматривать как осо­бую сценическую постановку, цель которой состоит в том, чтобы представить некий «вопрос дня», что­бы выявить то, что важно для самой идеи политики как особого модуса человеческой деятельности. Тем самым каждый текст зависит и от ситуации, из ко­торой он исходит, и из теоретической сценографии, разработанной по его поводу, возникшему благода­ря взаимодействию между конкретными эмпириче­скими фактами и известным способом личной трак­товки политического вопроса. Определенные факты ушли в прошлое, определенные формы их разра­ботки представляются мне сегодня несовершенны­ми. Я не мог бы ретроспективно видоизменить их, не избавившись от самого смысла работ. Но для ме­ня не было смысла оставлять двусмысленные фор­мулировки там, где было возможно сделать их яснее и точнее — в самих терминах вызвавшей их пробле­мы. Не было смысла и оставлять рассуждения, от­влекающие внимание от того, что было собственной целью анализа. Тем самым — не изменяя организа­ции этих текстов — я кое-где вносил исправления, которые, как мне казалось, служат устранению неко­торых двусмысленностей и позволяют замечать дви­жение перспектив, открытых для меня соответству-

16

ПРЕДИСЛОВИЕ

ющими текстами. Я больше, таким образом, заботил­ся о том, чтобы сохранить аутентичность текстов, нежели о том, чтобы сделать их полезными для тех, кто прочтет их сегодня.

Первое издание «На краю политического» бы­ло опубликовано в 1990 г. в издательстве «Озирис». Я благодарю директора этого издательства, Даниэ-ляЛе Биго, за то, что он дал этому новому варианту книги увидеть свет. Благодарю также Стефани Гре-гуар и Эрика Азана, которые сочли, что эта книга до­стойна новой жизни. Наконец, моя признательность обращена ко всем, чье разнообразное участие в тече­ние десяти лет побуждало меня непрестанно возоб­новлять занятия моим ремеслом.