КОНЕЦ ОБЕЩАНИЯ
Конец политики, слухи о котором сегодня разносятся повсюду, зачастую описывается как конец определенного периода времени, которое само отличается известным режимом использования времени, режимом обещания.
Во французском правительственном мире этот конец достаточно отчетливо символизируется переходом от первого ко второму социалистическому семилетию. В 1981 г. социалистический кандидат в президенты дал сто десять обещаний1. Не сто, а сто десять. Сущностью обещания является избыток. В 1988 г. кандидат был переизбран, и никто не спрашивал его, как он сдержал обещания. Напротив того, просвещенное общественное мнение ставило ему в заслугу то, что за одним исключением, к которому я еще вернусь, он больше не делал обещаний. Дело в том, — говорили мудрецы, — что за семь лет мы вместе с ним разменяли столетие. Мы отбросили «пыльный философско-культурный корпус» прошедшего, XIX столетия, столетия грез о народе, обетовании коммун и островов утопии; столетия такой политики будущего, которая разверзла бездну, куда едва не низверглось наше столетие. Новая позиция нашего президента-кандидата состояла в том, что он наконец-то усвоил урок, совершив поворот от одного века к другому. Ибо злом оказалось как раз обещание: жест, выдвигающий коммунитарный телос, осколки которого падают смертоносными камнями. С прези-21
ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ
дентом, не дающим обещаний, политика наконец-то изобличила свою длительную сделку с идеями будущего и с идеями «другого места». Политика перестала быть тайным путешествием к островам утопии, отныне она отождествлялась с искусством вести судно и плыть по волнам; с естественным и умиротворенным движением роста, этого про-изводства, которое примиряет греческую physis с повседневным искусством продвигаться шаг за шагом; с этим производством, в которое безумный век внес путаницу смертоносным жестом обещания.
Известная идея конца политики формулируется таким образом: секуляризовать политику, как секуляризовались все остальные виды деятельности, касающиеся производства и воспроизводства индивидов и групп; отбросить иллюзии, сопряженные с властью, с волюнтаристской репрезентацией политического искусства как программы освобождения и обетования счастья. Оставить уподобление политической potestas2 imperium'y3 какой-либо идеи, тело-са какой-либо группы; приблизить политику к мощи секуляризованных видов деятельности: труда, обмена и наслаждения; помыслить осуществление политического синхронным с ритмами мира, с шумом мира вещей, с круговоротом энергий, информации и желаний: реализация политики должна быть всецело в настоящем, когда будущее станет всего лишь экспансией настоящего, разумеется, ценой соответствующей дисциплины и экономии. Такова новая темпоральность, к которой нас теперь привели реалистические умы. Они считают, что мы, опоздав на несколько десятилетий, наконец-то вступили в XX век.
Конечно же, все это происходит с запозданием.
22
КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ
В первую очередь, из-за странной конфигурации современных эпох. Значительную часть нашего века, — утверждают реалистические умы, — составляло всего лишь будущее (порою кошмарное) века прошедшего. Умиротворение случилось само собой благодаря тому, что наш век отождествился с веком XXI. Этот промежуток между двумя веками был временем, предназначенным для того, чтобы завершить революцию, т. е. довершить сразу и разрушение королевского модуса политики, и разрушение революционного образа этого разрушения, чтобы вступить, наконец, в гомогенное время, в темпоральность, избавившуюся от бремени королевского достоинства и прошлого, и будущего.
Этому времени, которое уже не разделено обещанием, должно соответствовать избавленное от разделения пространство. Правительственная идиома охотно называет такое пространство центром. И это не название партии среди других партий, но родовое имя новой конфигурации политического пространства, свободное развертывание некоей силы консенсуса, адекватной свободному аполитичному развертыванию производства и товарооборота.
Но если и легко декретировать начало и конец времен, то эмпирическое обнаружение этой конфигурации ставит другие проблемы. Центр постоянно скрывается из виду. Кажется, будто конец политики, скорее, разделяется на два не совпадающих между собой конца — конец обещания и конец разделения, виртуально производящих две партии «конца политики»: партию нового времени и партию нового консенсуса.Президентские выборы во Франции в 1988 г. тоже можно рассмотреть как притчу на описываемую тему. Проигравший кандидат, премьер-министр Ши-
23
ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ
рак, фактически отождествлялся с идеей нового времени. Столкнувшись с кандидатом, которого Ширак характеризовал как старого человека обещания и XIX века, он отстаивал молодость грядущего века, динамизм предпринимательства, способствующего развитию нового. Ширак приглашал нас попросту избрать молодость против старости, признать очевидность, с которой сегодня осуществление власти уподобляется простому развертыванию сил и возможностей. Он стремился вновь замкнуть покаявшегося кандидата в кругу обещания, заставить его высказать именно то, что покаявшийся старался скрыть, не обещая больше ничего: он доказывал, что его соперник является безнадежным человеком обещания, человеком, который возвещает то, что он не в силах реализовать; который выкидывает старые вещи вместо того, чтобы постепенно создавать новые. Человеку старого обещания, обещающему старику, который уже не может или не осмеливается в этом признаваться, противостоял тогда в лице кандидата-премьер-министра динамичный человек, тот, кто проводит в жизнь новое, победитель, способный ввести нас победителями в третье тысячелетие.
Акцент был сделан на дискурс мощи, которая естественным образом должна осуществиться во власти, тогда как обещание делает власть немощной или безумной. Причем, судя по всему, это единственный дискурс, логически связанный с мыслью о конце обещания, о политике за пределами идеологии, политике, безраздельно господствующей над учеными или популярными органами общественного мнения.
Это дискурс, царящий над повседневностью улиц. Однако несмотря на это, или как раз из-за этого, он действовал отнюдь не бесперебойно. Господствующий24
КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ
социологический дискурс, как будто бы созданный для того, чтобы господствовать вечно, не действовал, по крайней мере, один день: день телевизионных дебатов, когда кандидаты играли ва-банк. В этот день молодой и динамичный премьер-министр4 убедился на собственном опыте: того, кто сам от этого отказался, невозможно обязать ни обещать, ни предать обещание. Невозможно обязать его метать пагубные шары. Он стремился обязать своего противника признать двоицу, состоящую из обещания и могущества, из речей и реальности, из людей, никогда не выполняющих обещания, и людей непрерывно прогрессирующего динамизма. Но существует по меньшей мере одна ситуация, когда это дискурсивное разделение, проникающее во все речи времени, услышано не было — ни теми, кому оно адресуется, ни зрителями, судившими словесный поединок: ситуация момента вывода — когда речь идет о том, чтобы вывести власть из ее возможности, чтобы преобразовать «эксгибиционизм» власти в доказательство способности к власти и права на власть.
Итак, что же произошло, и почему столь естественный вывод не сыграл решающей роли? Случился сущий пустяк. Перед лицом кандидата, который извлекал власть из могущества, чтобы помочь нам войти в грядущее тысячелетие, его противнику оказалось достаточным показать другой берег — берег не путешествия, а бездны; высказать не обещание, а его противоположность, обещание худшего. Таким оказалось единственное в своем роде обещание, о котором я только что говорил. Президент-кандидат в данном случае не обещал ничего, кроме худшего: распри, гражданскую войну — и все это, если поддаться соблазну двоицы. Войну, которой мы как будто из-
25
ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ
бежали, он возвратил на сцену благодаря обещанию в качестве страшного горизонта выбора. Тем самым президент-кандидат призвал политическое к другой цели, к иному пределу. И этого оказалось достаточным, чтобы показать пустоту двоицы обещания и могущества; чтобы утверждать, что в самом своем немотствовании он имеет в виду одну вещь: собрать Единое, сохранить соединительную черту, удерживающую общество на краю бездны. Политике как искусству продвигать энергии мира вперед президент-кандидат противопоставил политику как искусство препятствовать гражданской войне разумным применением соединительной черты. В самих формах правительственной риторики слышалось вот что: неверно, что множественное успокоится само собой, устранив старые дуализмы. Тем самым отношение единицы, связанной с собранием, и двоицы разлада отсылалось теперь к такому искусству, как политика, и к такой добродетели, как авторитет.