О ЗАДАЧАХ ИСТОРИИ ЯЗЫКА

Вся совокупность современных лингвистических исследова­ний может быть разделена на две группы. К первой относятся такие исследования, которые изучают факты различных языков мира для того, чтобы определить общие законы, управляющие жизнью языков.

- ~ Ко второй группе лингвистических исследований я отношу та­кие, предмет которых составляет какой-нибудь один отдельный язык или одна отдельная группа языков, связанных между собой в генетическом и культурно-историческом отношении. Принци­пиально безразлично, изучается ли один отдельный язык или несколько языков, взаимно связанных происхождением и культур­ной историей, потому что в последнем случае такая группа языков есть не что иное, как один язык в виде ряда диалектов. Исследова­ние, посвященное группе славянских языков как таковых, т. е. выделенных в особую группу именно по этому признаку их общей принадлежности к славянскому языковому миру, естественно, достигает своей цели только при том условии, что все славянские языки, живые и мертвые, устные и письменные, обиходные и лите­ратурные, исследуются как нечто целое и единое, иначе непонятно было бы самое объединение этих языков в особый и самостоятель­ный предмет изучения. Нет никакого сомнения в том, что, напри­мер, все индоевропейское языкознание есть наука об одном языке и что это обстоятельство существенным образом, притом далеко не всегда положительно, отразилось на тех общих учениях о язы­ке, которые возникали среди специалистов данной области. От исследований первой группы такие исследования, имеющие своим предметом отдельную идиому, отличаются тем, что познание имен­но этой избранной идиомы, в полноте ее конкретного историче­ского бытия, составляет для них конечную задачу.

Совершенно очевидно, что так наз. общая лингвистика невоз­можна без исследований в области отдельных языков. Но это вов­се не значит, что задачи общей лингвистики исчерпываются со­ставлением сводок из материалов разных языков, так как уже са­мо по себе сопоставление подобных различных материалов рожда­ет новые и специфичные проблемы, для возникновения которых исследование отдельных языков не представляет нужных условий.

Слово историяв применении к языку может иметь разные оттенки значения, и в них необходимо разобраться. Обычным сде­лалось, напр., утверждение, что всякое изучение языка должно и может быть только историческим. Это утверждение в своей общей

форме правильно, но оно имеет разный смысл, смотря по тому, какого рода изучение языка будем предполагать — изучение язы­ков как частных, исторически известных обнаружений человече­ского языка вообще, т. е. изучение, согласно с предыдущим, соб­ственно лингвистическое, или же изучение отдельной идиомы как индивидуального и своеобразного явления человеческой истории. Язык есть условие и продукт человеческой культуры, и поэтому всякое изучение языка неизбежно имеет своим предметом самое культуру, иначе говоря, есть изучение историческое.

Совсем другое дело историзм такого лингвистического иссле­дования, которое имеет своим предметом отдельный язык или, что то же, отдельное семейство языков. Отдельный язык есть инди­видуальное и неповторимое историческое явление, принадлежащее к данной индивидуальной культурной системе, и он должен изу­чаться совершенно так же, как изучается всякий иной член этой системы, во всей полноте своих жизненных проявлений, отношений и связей. Как один из продуктов духовного творчества данного культурно-исторического коллектива, в общем случае — народа, язык стоит в одном ряду с письменностью, наукой, искусством, го­сударством, правом, моралью и т. д., хотя и занимает в этом ряду своеобразное положение, так как одновременно он составляет и условие всех этих прочих культурных образований. Даже всецело оставаясь на почве одного языка, т. е. изучая данный язык исклю­чительно ради него самого, а не для того, чтобы при помощи языка получить доступ к прочим явлениям культуры, находящим в языке свое выражение, мы уже изучаем тем самым соответствующую куль­туру, именно первую, и в известном отношении, может быть, са­мую важную, главу ее истории. Исследователь отдельного языка является историком вовсе не только потому, что он нуждается в широком историческом контексте для объяснения установленных им фактов, а прежде всего потому, что предмет его собственных исследований, язык,— это тоже история, и уже сам по себе, наравне с другими историческими явлениями, участвует в созда­нии этого общеисторического контекста. История народа без исто­рии его языка в принципе так же не полна, как, например, без истории его государства или права. Таким образом, отношения между историей народа и его языком сложнее, чем предполагается ходячим афоризмом, по которому язык есть зеркало истории. Язык действительно отражает историю народа, но одновременно он и сам есть часть этой истории, одно из созданий народного творчества. Это значит, что изучение данного отдельного языка есть вовсе не только вспомогательная и техническая, но также прямая и непо­средственная задача того, кто изучает вообще соответствующую культуру. Поэтому всякий языковед, изучающий язык данной культуры, тем самым, хочет он этого или нет, непременно стано­вится исследователем той культуры, к продуктам которой принад­лежит избранный им язык. Материальная организация отдельных продуктов культуры специфична, и заниматься изучением языка без общей лингвистической подготовки так же невозможно, как невозможно изучать правовые институты данного народа без общей юридической подготовки. Отсюда неизбежная специализация по отдельным областям культуры и разделение труда. Но, поскольку обсуждаются общие принципы науки, со всей решительностью нуж­но настаивать на том, что и при разделении труда между разными специалистами труд их остается все же общим. Поэтому общим должен быть и метод, хотя бы он и испытывал различные модифи­кации, в зависимости от специфичности того материала, с которым имеет дело изучение отдельных явлений культуры. Общим, в част­ности, для всех глав науки о культуре является то условие, в силу которого мы говорим о них как об отдельных главах действительно одной науки, и притом такой, которая невозможна иначе, как именно история культуры. Разумеется, здесь речь идет об истории не в том понимании этого термина, которое объявляет историческим только то, что было и чего уже нет сейчас. Ведь если рассуждать последовательно, то все, случившееся секунду тому назад, есть тоже бывшее, и есть ли вообще при таких условиях какая-нибудь реальная возможность обозначить точную грань между бывшим и не-бывшим? Очевидно, это возможно только в том случае, если не-бывшее, в точном соответствии с объективным значением этого выражения, понимать как будущее. Поэтому единственная реальная грань, с которой может иметь дело наука истории,— это грань между тем, что уже осуществилось, что имеет конкретное жизненное воплощение, что можно наблюдать и пости­гать, хотя бы и не просто на улице, а только в музее, и тем, что еще не осуществилось, к чему можно стремиться или относиться с какими-нибудь мерами предосторожности и что в лучшем случае можно только угадывать и предвидеть. Абсолютно неразрывная связь прошлого и настоящего легко уясняется из того простого соображения, что все существующее есть только видоизменение существовавшего. Только поэтому и возможно вообще историче­ское предвидение. То, что есть, нес неба свалилось, а подготовлено и рождено тем, что было, даже при том условии, если бывшее тем самым породило свое собственное отрицание. Вот почему никакое изучение наличного факта культуры не может не быть изучением генетическим, не может не ставить перед собой вопросов о т- куда и почему. Всякая попытка отнестись к своему пред­мету как к чему-то такому, что существует само по себе и не за­ключает в самом себе неизбежно, хотя бы в качестве вполне от­рицательного момента, того, чем это «что-то» было прежде, осу­ждает исследователя на изучение фикций вместо реальностей и потому ненаучна.

В применении к языку эта точка зрения требует некоторых спе­циальных разъяснений. Во-первых, не мешает указать, что только по поводу отдельной идиомы ответы лингвиста на вопросы отку­да и почему могут быть действительно реальными, конкрет­ными, потому что на эти вопросы вообще можно отвечать только в том случае, если они предполагают какое-либо реальное культур­но-историческое содержание. У русского языка есть известные отношения не только к языкам сербскому или латинскому, но также, например, и к языкам банту. Но в последнем случае эти отношения типологические, из изучения которых могут быть сде­ланы разнообразные выводы относительно закономерностей, суще­ствующих в области организации человеческих языков и относи­тельно структурных связей между разными способами этой орга­низации. Между тем отношения между русским языком и серб­ским или латинским — это уже не только типологическая, но так­же реальная генетическая проблема, и сходства и различия в строении этих языков получают надлежащее научное освещение лишь после того, как они будут поняты не только структурно, но и как следствия определенных исторических событий. Из различ­ных наблюдений над разнообразными языками, положим, извест­но, что звук а краткое может изменяться и фактически изменяется в звук о краткое открытое. Но в применении к отношениям между латинским языком и славянскими подобная формулировка непре­менно предполагает, что такое звуковое изменение действительно произошло как реальное историческое событие, в определенную пору и в определенных исторических условиях, вследствие ли чисто физиологической эволюции данного звука или усвоения одного языка другим племенем, в обстановке ли переселения говорящих коллективов или какого-нибудь перелома в их бытовой или хозяй­ственной организации и т. п. Очень часто именно такого реально­исторического комментария к истории отдельных фактов той или иной идиомы мы как раз и не имеем, но причины этого — просто в мере наших знаний и в трудности задачи, в том, что наука еще «не дошла» до этого, но вовсе не в том, что она и не обязана или не хочет доходить до подобных, конечно, очень далеких границ ис­следования. Но перед собственно лингвистическим исследованием, задача которого состоит в том, чтобы найти общие законы, регули­рующие жизнь языков, сопоставляющим, например, с этой целью русский язык и языки банту, подобные вопросы конкретного гене­зиса, действительно, даже и не возникают. Тут, действительно, можно сопоставлять все, что угодно, со всем, что угодно, но только тут.

Во-вторых, необходимо обратить внимание на естественно вы­текающее из предыдущего следствие, состоящее в том, что изучение языка в его современном состоянии есть в сущности тоже исто­рическое изучение. Этот вывод может показаться странным и про­тиворечащим действительному положению вещей. Так, например, е русском языкознании на глазах нашего поколения изучение со­временного языка обнаруживает заметную тенденцию обособиться от изучения русского языка в его прошлом, в качестве особой научной специальности. Однако это противоречие мнимое. Это можно утверждать даже несмотря на то, что указанная тенденция к обособлению изучения современного языка от изучения прошлых состояний того же языка, при данном уровне нашего лингвистиче­ского развития, содержит в себе также и положительную сторону. Все дело в том, что, хотя изучение современного языка есть не­пременно тоже изучение историческое, изучение так наз. истории языка должно осуществляться в идеале как раз теми методами, ко­торые наиболее отчетливое применение пока получают именно при изучении современного языка. Знаменитое учение де Соссюра о лингвистике «статической» и «диахронической» способно повести к очень большим недоразумениям, если следовать ему без должной критики и не отделить в нем зерно истины от ложных выводов. Совершенно неверно было бы думать, будто статическая лингвисти­ка есть изучение непременно современного языка, а диахрониче­ская — изучение истории языка. На самом деле и современный язык — это тоже история, а с другой стороны, и историю языка нужно изучать не диахронически, а статически. Разумеется, так можно говорить только в том случае, если толковать самое содер­жание этих терминов де Соссюра на свой лад. Так наз. статический метод де Соссюра требует изучения языка как цельной с и с т е- м ы; иными словами, он предполагает одновременный анализ всех фактов языка, одновременно присутствующих в данной языковой системе как реальном орудии общения. Так как факты языка соотносительны и, например, нет звука а, пока нет звука е, о и т. п. и функции звука а в данном строе языка могут быть совсем различны в зависимости от того, какие другие звуки противопо­ставлены звуку а, то указанное требование, вытекающее из рас- суждений де Соссюра, безупречно и самое формулирование его останется вечной заслугой основателя Женевской школы. Но если отнестись к этому требованию серьезно, то нетрудно прийти к за­ключению, что оно сохраняет свою силу и тогда, когда мы изу­чаем язык не в его современном, а в прошлом состоянии. Очевидно, что и язык в его прошлом состоянии мы только тогда можем изучить как живую историческую реальность, когда будем видеть в нем цельную систему, в которой каждый отдельный элемент обладает известной функцией только в соотнесении с прочими элементами. И вот здесь-то самое слабое место традиционной истории языка. В целом разработка истории языков в европейском языкознании остается еще на той стадии, когда изучается история, точнее было бы сказать — внешняя эволюция отдельных, изолированных эле­ментов данного языка, а не всего языкового строя в целом. Сама по себе история звука а остается фикцией, пока не показано, как изменения этого звука отражаются на объективных функциях других звуков данной системы и как изменения других звуков меняют функции звука а, хотя бы этот звук может быть и не ме­нялся никогда в своем качестве. Звук у в русском языке не заме­нялся никакими звуками с доисторической эпохи, но одно дело звук у в VII в., а другое дело звук у в XX в., хотя бы он сохранил­ся сам по себе неизменным в тех же словах, в которых произносил­ся тринадцать столетий тому назад. Между тем, разумеется, ни в одном пособии по истории русского языка нет главы под назва­нием «история звука у». Из всего этого с непреложностью следует, что подлинная история языка должна быть непременно историей «статической» в том смысле, который объективно принадлежит этому термину де Соссюра, хотя самый термин этот явно не приго­ден и не выражает существа дела. Но если это так, то очевидно в каком-то ином смысле должно быть истолковано также понятие «диахронической» лингвистики. Содержание этого понятия уяс­няется из того, что языковая система изменяется и что вся вообще история языка есть последовательная смена языковых систем, причем переход от одной системы к другой подчинен каким-то закономерным отношениям. Следовательно, мало открыть систему языка в один из моментов его исторического существования. Нужно еще уяснить себе закономерные отношения этой системы к той, которая ей предшествовала, и к той, которая заступила ее место. В этом смысле, если угодно, можно говорить о «диахронии» языка, но, с другой стороны, совершенно ясно, что самое противопостав­ление «синхронии» и «диахронии» в языке есть противопоставле­ние мнимое и не имеющее никакой почвы в исторической реаль­ности.

Итак, если история языка хочет быть адекватной своему пред­мету и изучать реальность, а не абстракции, то она должна форму­лировать свою задачу следующим образом. В том историческом процессе, который представляет собой существование данного языка, должны быть выделены известные стадии, на каждой из которых изучаемый язык представляет собой систему, отличную от предыдущей и последующей. Каждая такая система должна быть изучена как реальное средство общения соответствующего времени и соответствующей среды, т. е. в исчерпывающей полноте тех внутренних связей и отношений, которые в этой системе за­ключены. Но так как каждая подобная система есть лишь видоиз­менение предшествующей и предварительная стадия последующей, то сама по себе она не может быть вскрыта, пока не уяснены зако­номерные отношения, связывающие ее с хронологически смежными системами. Жизнь языка не останавливается ни на минуту, и по­тому в каждом данном состоянии языка есть такие факты, которые с точки зрения более позднего состояния языка представляются его зародышем. Следовательно, в практическом исследовании невозможно изучать систему языка в отдельности от элементов разложения, в ней неизбежно заложенных, и, очевидно, только такое исследование полностью будет отвечать своей задаче, кото­рое окажется способно показать, как рождение одной языковой системы одновременно кладет начало превращению ее в другую, и так до бесконечности. Но при всем этом ни в коем случае нельзя забывать, что язык есть часть или отдельный член общей культур­ной истории и что, следовательно, системы действуют, рождаются и разлагаются не в безвоздушном пространстве, а в определенной общественной среде, жизнь которой регулируется общими законами исторического процесса. Язык повинуется этим общим законам исторического развития не пассивно, а активно, т. е. как и всякая иная идеологическая форма, и сам в известных отношениях воздей­ствует на историю, например на историю письменности, историю идей и т. д. В частности, и у внутреннего механизма языка есть свои собственные законы построения, от того или иного существа которых во многом зависят конкретные явления фактического раз­вития языковой системы. Но движет этим механизмом все-таки не сам язык как некая имманентная автоматическая сила, а челове­ческое общество, осуществляющее в своих действиях свое истори­ческое назначение. Это значит, что конечный ответ на вопрос о характере и причинах языкового генезиса может быть получен только от культурной истории данного коллектива и что, следова­тельно, изучение отдельного языка,— иначе история языка,— есть наука культурно-историческая в абсолютно точном смысле этого термина.

Разумеется, все это только идеал и мало похоже на действи­тельное состояние науки. Для осуществления этого идеала мало одного желания, а нужна еще громадная работа, которая вряд ли может быть сделана в короткое время и которая требует соответ­ствующего общего лингвистического развития. Думаю все же, что это нисколько не мешает формулированию самого идеала, потому что как бы далеко ни находилась конечная цель пути, всегда нуж­но знать, куда идешь и куда хочешь идти. Самое важное заклю­чается в том, что этот идеал — не беспредметная утопия и что фактическое развитие науки все равно с неизбежностью подго­товляет его осуществление в более или менее отдаленном буду­щем, независимо от частных побуждений и намерений отдельных исследователей. В этом смысле нельзя, разумеется, ни одной ми­нуты сомневаться в объективной научной ценности тех знаний и выводов, которыми наука истории языка, все равно какого, обла­дает уже и сейчас, так же как и в том, что без этих знаний и вы­водов вообще никакая будущая наука истории языка попросту невозможна. Однако и независимо от того приуготовительного значения, которым обладает современная история языка по от­ношению к ее идеальным задачам, ее положения, а также и методы сохраняют самодовлеющее научное значение, но только, как мне представляется, не лингвистическое собственно. Ведь нельзя ска­зать, будто выяснение истории какого-нибудь отдельного звука или слова, взятого изолированно, не представляет само по себе известного научного знания, не говоря уже о том, что это необхо­димо знать для построения истории языковой системы в целом. Разумеется, и такое знание есть научное знание, имеющее само­стоятельную ценность. Как знание языка, оно не может быть при­знано полноценным, потому что предмет этого знания абстрактен. Но столь же безусловно, что таким путем мы узнаем совершенно полноценные приметы, в которых нуждается, например, истори­ческая этнография. Очень легко понять возражения современных лингвистов против таких работ, которые строятся на описании особенностей того или иного языка или диалекта. Язык, действи­тельно, невозможно изучать по его особенностям, но изучать этно­графически носителей данного диалекта по особенностям их речи не только можно, но и должно. По-видимому, именно такое зна­чение объективно принадлежит современной диалектологии, в ее традиционных формах диалектографии и лингвистической геогра­фии, если отвлечься от их подсобного значения для истории языка. Современная диалектология, оставляя в стороне не получившие еще типического значения исключения, но включая и наиболее поздние ее достижения, как, напр., диалектологический атлас, есть именно этнография, а поскольку она привлекает к делу исто­рические объяснения — историческая этнография, точно так же, как и к области исторической этнографии славянства относится, напр., учение об истории носовых гласных в славянских языках, взятое изолированно от других проблем славянского языкового развития. Но и тут полезно еще раз напомнить себе, что этого рода материал, особенно, напр., в тех случаях, когда различные изменения носовых в различных славянских языках и диалек­тах понимаются как единый и цельный процесс, протекающий в определенных культурно-исторических условиях, объективно принадлежит к лингвистической истории языка, которая рано или поздно научится распоряжаться этим материалом в стро­гом соответствии со своими собственными и специфичными за­дачами.

Перехожу к вопросу о внутреннем построении истории языка как особой и своеобразной науки лингвистического и культурно­исторического содержания. Вряд ли нужно доказывать, что в идеале история языка должна быть полной историей языка, т. е. излагать свой предмет всесторонне. Иначе говоря, история языка не может быть только историей звуков или только историей звуков и форм и т. д. Это невозможно не только с внешней, формаль­ной стороны, с точки зрения требований соблюдения полноты, но и по существу, потому что в реальной истории языковых систем история форм зависит от истории звуков, история слов зависит от истории звуков и форм и т. д. Так, напр., для истории слов рус­ского литературного языка громадное значение имели некоторые фонетические процессы, пережитые славянством в доисторическую эпоху. Ясно, что история звуков русского языка не будет вполне адекватна предмету до тех пор, пока не будут указаны те следст­вия. которые возникали из нее для словарного состава русского литературного языка. Нет сомнения, что история языка должна заключать все те отделы, которые вообще предполагаются изуче- ниєм языка, сообразно отдельным членам его структуры. Таких основных отделов должно быть три. Во-первых, язык представляет собой совокупность знаков, передающих известные идеи, т. е. обладающих так наз. вещественными значениями. Во-вторых, эти знаки представляют собой известного рода формы, т. е. обладают известным материальным устройством, проявляющимся в тех структурных взаимоотношениях, которые создаются между от­дельными знаками и их внутренними членениями в связной речи. В-третьих, как знаки идей, так и образуемые ими формы мате­риально различаются одни от других при помощи звуков речи, из которых они состоят. При изучении письменных языков прибав­ляется еще проблема буквенных знаков, при помощи которых звуки речи изображаются на письме, и это существенным образом мо­дифицирует фонетическую проблему, но далее я этого не оговари­ваю, молчаливо предполагая в соответствующих пунктах возмож­ность особой орфографической дисциплины. Соответственно ска­занному изучение языка делится на изучение слов как знаков, т. е. носителей вещественных значений, на изучение слов как форм и изучение звуков, т. е. на семасиологию, грамматику и фонетику. Первый из этих отделов сам состоит из трех подотделов. Во-пер­вых, в нем изучаются части слов, функционирующие как знаки частичных идей, т. е. такие знаки, которые сами по себе не пере­дают еще цельной идеи и выражают лишь их составные части, элементы, оттенки и т. п. и становятся выразителями цельных идей лишь в известных сочетаниях, осуществляющихся по опреде­ленным законам. Этот подотдел может быть назван учением о сло­вообразовании. Во-вторых, в первом из названных трех отделов изучаются отдельные знаки цельных идей — это лексикология. В-третьих, в нем изучаются законы сочетания знаков цельных идей, что можно назвать фразеологией. Второй из основных отде­лов, грамматика, также делится на три подотдела. Во-первых, здесь должны быть изучены общие принципы построения форм, существующие в данном языке,—это морфология. Во-вторых, здесь изучаются законы сочетания слов как форм в связной речи — это задача синтаксиса. Но так как в большинстве языков известные классы слов выделяют в своем составе особые элементы, слу­жащие специальными механизмами для сочетания слов в связной речи, то синтаксису этих языков должно предшествовать изучение таких механизмов,— это учение о словоизменении. Наконец, тре­тий, основной отдел, фонетика, изучает звуки речи и все, что от­носится к их организации и функционированию в языке, как реаль­ном орудии общения. Разумеется, излагаться эти отделы должны в обратном порядке, т. е. сначала фонетика, затем грамматика и в последнюю очередь семасиология, а все предложенное построение в целом может быть сведено в такую схему:

II. Формы Грамматика:

а) Морфология (общее учение о словах как формах).

б) Словоизменение (учение об элементах, служащих для сочетания слов как форм).

в) Синтаксис (учение о законах сочетания слов как форм).

III. Знаки Семасиология:

а) Словообразование (учение о частях слов как знаках частичных идей).

б) Лексикология (учение об отдельных словах как знаках полных идей).

в) Фразеология (учение о законах сочета­ния слов как таких знаков).

Так как язык с внешней стороны представляет собой физическую материю (звуки), а своей внутренней стороной, вещественными зна­чениями, отражает предметы и понятия исторической действитель­ности, то у тех отделов лингвистики, которые имеют своим предме­том эти пограничные области языкового знака, существуют еще свои пропедевтические отделы, в которых соответствующий линг­вистический материал обследуется со стороны своих внешних (с лингвистической точки зрения) качеств. Для фонетики такими пропедевтическими дисциплинами служат физиология и акустика звуков речи, а для семасиологии — лексикография, т. е. регистра­ция наличных словарных средств в их отношениях к обозначаемым вещам и понятиям.

К предложенной схеме нужно теперь сделать три дополнитель­ных примечания. Первое из них касается понятия морфологии. Обычно слово «морфология» употребляется как общее название, объединяющее проблемы словоизменения и словообразования. Но такое объединение придает внешность единого предмета явлениям, по своему содержанию совершенно разным, а с другой стороны, мешает рассмотреть за конкретным содержанием этих разнородных явлений то, что у них есть действительно общего, именно то, что дает право смотреть на всякий звук или совокупность звуков речи, обладающие известным значением, как на морфемы вообще. Как явления словообразования, так и явления словоизменения со­держат обильный материал, показывающий, как в данном языке создаются те отношения между морфемами разных типов, которые порождают слово с точки зрения его внутреннего устройства. Вот эти-то общие проблемы устройства слова и должны составить пред­мет особой грамматической дисциплины, которую удобнее всего называть морфологией. Но нетрудно видеть, что морфология в та­ком смысле не есть еще учение о конкретных явлениях словообра­зования или словоизменения: так, она изучает не звуковой вид и значение различных морфемна только возможные в данном языке отношения между морфемами, порождающие слово как известную форму (думаю, что, говоря так, употребляют этот термин в духе учения Фортунатова).

Во-вторых, сказанное делает понятным также и то, почему в предложенной схеме учение о словообразовании отнесено не к грамматике, а, вопреки традиции, к семасиологии. Существует все же вполне очевидное различие между значениями веществен­ными и формальными, и состоит оно в том, что формальные зна­чения передают отношения между знаками мысли, а не сами мысли. Между тем основные явления словообразования — аффикс, корень, основа и пр.— имеют непосредственное отношение именно к вещественным значениям и их оттенкам. Не трудно понять, что заставляет традицию видеть в учении об этих элемен­тах языка один из отделов грамматики. Причина этого, несомненно, заключается в том, что в словообразовании, как и в грамматике, речь идет не о цельных словах, а об известных элементах слов, а потому и словообразование, подобно грамматике, учит тому, как строится язык. Но ведь и фонетика тоже изучает строй языка, и опять-таки именно строй языка должна изучать лексикология и фразеология, так как организация значений внутри слов и их со­четаний имеет свою технику. Вообще вся система дисциплин, представленная в приведенной схеме, в конце концов имеет своим единственным предметом именно строй языка. Это может казаться недостаточно ясным по отношению к лексикологии, но только тогда, если понимать под лексикологией простое собирание слов и их внешнее, словарное описание. Но если понимать лекси­кологию как науку о значениях слов в их истории, продолжающуюся в фразеологии, в которой изучаются законы сочетания значений слов в их истории, то распространенное пред­ставление о том, будто лексикология это, собственно, не лингви­стика или «не совсем» лингвистика, сохранит для себя почву разве только в том факте, что явления лексикологии неисчислимы, в то время как число звуков, суффиксов и флексий для каждого языка может быть установлено с точностью до единицы. Но этого рода соображения лишены всякого принципиального значения. Другое дело, что фактическое состояние лексикологии, да и всего семасио­логического отдела остается пока плачевным. Но и здесь будем надеяться на лучшее будущее и активно содействовать тому, чтобы оно наступило.

В-третьих, для лучшего понимания приведенной схемы очень важно помнить, что все ее три основных отдела должны представ­ляться связанными между собой самым тесным и непосредственным образом. Нет формы без звуков, но нет и идеи без формы и, сле­довательно, без звуков, а потому в практическом исследовании всегда возникает множество вопросов, имеющих одновременно зна­чение, свойственное разным отделам схемы. Решение морфологиче­ских и словообразовательных вопросов обычно зависит от состоя­ния наших знаний по фонетике, решение синтаксических и лексико­логических вопросов связано с проблемами морфологии и словооб­разования, решение фразеологических вопросов невозможно без предварительной разработки вопросов синтаксиса и лексикологии. Таким образом, каждый из очередных отделов служит своего рода введением в следующий и только вместе с последним отделом уяс­няется до абсолютного предела и содержание первого.

Впрочем, дальнейшее рассмотрение взаимоотношений между разными отделами изучения языка, требующее более детального анализа самой структуры языкового знака, выходит за рамки этого рассуждения. Ясно, что внутреннее членение лингвистической дисциплины всегда должно оставаться одинаковым и не зависит от того, какие цели стоят перед исследователем — установление об­щих лингвистических законов или же выяснение истории отдель­ного языка. Поэтому ничего специфичного именно для истории языка предложенная схема лингвистических проблем не содержит. Однако у истории языка есть еще некоторые проблемы, правда, не безразличные и для общей лингвистики, но особенно наглядно обнаруживающиеся как раз в процессе исторического изучения отдельных языков, и вот для указания на эти особые проблемы необходимо было предварительно построить общую схему линг­вистических дисциплин. Дело в том, что звуки речи, формы и зна­ки не исчерпывают еще собой всего того, что существует в реально действующем и обслуживающем практические общественные нуж­ды языке. Как уже сказано было выше, языковой механизм при­водится в движение не сам собой, а тем обществом, которому дан­ный язык принадлежит. И вот для фактической жизни языка ока­зывается чрезвычайно существенным, как пользуется общество своим языком. Наряду с проблемой языкового строя существует еще проблема языкового употребления, а так как язык вообще есть только тогда, когда он употребляется, то в реальной действительности строй языка обнаруживается только в тех или иных формах его употребления. То, что здесь названо употребле­нием, представляет собой совокупность установившихся в данном обществе языковых привычек и норм, в силу которых из наличного запаса средств языка производится известный отбор, не одинако­вый для разных условий языкового общения. Так создаются по­нятия разных стилей языка — языка правильного и непра­вильного, торжественного и делового, официального и фамильяр­ного, поэтического и обиходного и т. п. Все такого рода «языки» представляют собой не что иное, как разные манеры пользоваться языком. Одно и то же можно сказать или написать по-разному. Содержание, мысль могут остаться при этом вполне неизменными, но изменится тон и окраска самого изложения мыели, а это, как известно, существенно влияет на восприятия содержания и пред­определяет разные формы реакции на услышанное или прочитан­ное. Следовательно, наряду с объективной структурой языкового знака, передающей идеи, в языке существует и своеобразное субъ­ективное дополнение к этой структуре, причем самое важное за­ключается в том, что без подобного субъективного дополнения в реальной действительности язык вообще невозможен, потому что даже и вполне нейтральная речь, не имеющая никакой специаль­ной окраски, воспринимается на фоне различных языковых вари­антов, так или иначе окрашенных, как отрицательный по отно­шению к ним момент. Нечего и говорить о том, что эти различные манеры говорить и писать, рождающиеся из входящих в коллектив­ную привычку способов пользования языком, имеют свою собст­венную историю и изменяются так же, как изменяются звуки, формы и знаки. Но нельзя забывать также и того, что от истории подоб­ных привычек, фактическое содержание которой, разумеется, предопределено историей объективного строя языка, очень часто оказывается зависящей и сама объективная история звуков, форм и знаков. Таким образом, перед нами новая и очень важная проб­лема истории языка, без изучения которой история языка не может быть полной и в точности соответствующей своему предмету.

Эта новая проблема составляет содержание лингвистической дисциплины, которую следует называть стилистикой, или, поскольку речь идет об истории языка, исторической стилистикой. У истории языка поэтому не три, а четыре отдела, именно: фоне­тика, грамматика, семасиология и стилистика. Возникает важный вопрос о взаимоотношении трех первых отделов и четвертого. Для того чтобы эти взаимоотношения были вполне ясны, необходимо сначала обратить внимание на то, что эта новая дисциплина может быть лингвистической дисциплиной только при том непременном условии, что она имеет своим предметом те языковые привычки и те формы употребления языка, которые действительно являются коллективными. Необходимо тщательно отличать экспрессивные качества речи, имеющие своим источником личные свойства и со­стояния говорящего или пишущего, от таких фактов языковой экспрессии, которые коренятся в общественной психологии и представляют собой проявления именно общественной реакции на принадлежащий данному обществу язык. Это важно потому, что в последнем случае экспрессивные качества речи становятся в сущ­ности уже объективной принадлежностью самих фактов языка, переставая быть только свойствами носителей языка. В самом деле, когда говорят, например, приговора вместо приговоры,то для отнесения этого факта к числу тех, кото­рые характеризуются как язык неправильный, или просторечие и т. п., совершенно не существенно, кто именно так сказал, NN или NN\ во всяком случае до тех пор, пока кто-нибудь из N N не заставит нас тем или иным способом изменить самую характери­стику этого факта. Следовательно, субъективными соответствую­щие экспрессивные качества языка являются только по происхож­дению, с точки зрения их психологического генезиса, тогда как реально, в исторической действительности, они существуют как вполне объективные свойства тех или иных звуков, форм и знаков. Вот почему мы имеем право утверждать, что действительно в са­мом языке, а вовсе не в психологии говорящих и пишущих, которая лингвиста непосредственно не интересует, кроме звуков, форм и знаков, есть еще нечто, именно экспрессия, принад­лежащая звукам, формам и знакам. Из всего этого следует, что одно дело стиль языка, а другое дело стиль тех, кто пишет или говорит. Так, например, изучение стиля отдельных писателей, в котором обнаруживает себя своеобразие их авторской личности или конкретная художественная функция тех или иных элементов речи в данном произведении, всецело остается заботой истории литературы и к лингвистической стилистике может иметь разве только побочное отношение, как и другие проблемы культурной истории. Стиль Пушкина, или, как часто говорят, язык Пушкина, в этом смысле имеет к проблемам лингвистической стилистики отношение нисколько не более близкое, чем его поэтика, мировоз­зрение или биография. Все это не мешает знать историку языка, но все это предмет не лингвистики, а истории литературы. Другое дело, если скажут, что в эпоху жизни Пушкина, может быть, и не без его личного влияния, что существенно только во вторую очередь, звук е вместо о под ударением не перед мягкими соглас­ными перестал обладать экспрессией книжно-поэтического языка и сохранил на будущее время лишь экспрессию церковнобогослу­жебного стиля речи. Это, действительно, лингвистическая проб­лема, но она называется не язык Пушкина, а стилистика русского произношения в первые десятилетия XIX в. Еще хуже, когда под предлогом изучения тех или иных способов «отражения действи­тельности в слове» исследователи языка и стиля того или иного писателя фактически изучают не слово и не его экспрессию, а толь­ко то, что отражено в слове, т. е. тему и отношение к ней. Такого метода здесь не стоит опровергать, но считаю не лишним указать на то, что и он тоже почему-то называется иногда лингви­стическим.

Из сказанного следует далее, что в отличие от прочих лингви­стических дисциплин стилистика обладает тем свойством, что она изучает язык по всему разрезу его структуры сразу, т. е. и звуки, и формы, и знаки, и их части. Таким образом, никакого «собствен­ного» предмета у нее как будто не оказывается. Действительно, стилистика изучает тот же самый материал, который по частям изучается в других отделах истории языка, но зато с особой точки зрения. Эта особая точка зрения и создает для стилистики в чужом материале ее собственный предмет. В отличие от прочих отделов истории языка стилистика имеет дело не с одной, а с многими систе­мами, и в то время, как, напр., для фонетики существенно знать, как противопоставлены друг другу все звуки данной звуковой системы, стилистика изучает вопрос о том, как противопоставлены друг другу отдельные, обладающие стилистической выразитель­ностью звуки разных систем, напр, для эпохи Московской Руси г взрывное обиходного языка столицы и г фрикативное церковно­книжного языка. Далее, для тех дисциплин, которые изучают строй языка, звуки — это одна система, формы — другая, вещественные значения — третья, и лишь более сложные взаимоотношения между этими отдельными системами в конце концов создают общую и цельную систему всего языка. Для стилистики, наоборот, отдель­ные структурные элементы сами по себе не создают еще системы просто потому, что не все звуки, формы и знаки являются ее предметом, а лишь такие, которые, обладая особой стилистической окраской, противопоставлены звукам, формам и знакам с иной стилистической окраской. Но зато звуки той или иной стилисти­ческой окраски и формы и знаки той же окраски входят в одну стилистическую систему в противовес звукам, формам и знакам другой окраски, и из взаимодействия всех таких систем создается общая стилистическая жизнь языка. Все это говорит о том, что стилистическая система есть понятие вполне своеобразное и со­вершенно не соотносительное, хотя и тесно связанное, с системой звукового, формального и семасиологического строя языка. Сти­листика и вообще не соотносительна с прочими дисциплинами, изучающими историю языка. В области взаимоотношений между первыми тремя отделами истории языка можно было наблюдать известные логические переходы от одной дисциплины к другой, но непосредственного перехода к устанавливаемому теперь чет­вертому отделу истории языка ни от одного из первых трех отделов обнаружить нельзя. Переход к стилистике существует не от фоне­тики, не от грамматики, не от семасиологии, а только от всех этих трех дисциплин, понимаемых как одно целое, сразу. Поэтому эти четыре отдела истории языка лежат не на одной плоскости и не могут быть пронумерованы подряд цифрами от 1 до 4, а представ­ляют собой следующее отношение:

А. Дисциплины, изучающие строй языка.

1. Фонетика (и орфография).

2. Грамматика.

3. Семасиология.

Б. Дисциплина, изучающая употребление языка*

Стилистика.

В итоге, следовательно, у истории языка не четыре отдела, а два основных, из которых первый сам делится на три части. Спра­шивается, какие же внутренние деления существуют у второго из этих двух отделов?

Легко было бы соблазниться внешней аналогией и предложить также и для стилистики внутреннее разделение на фонетику, грам­матику и семасиологию, тем более что она, действительно, за­нимается всеми этими тремя проблемами. Но это было бы серьезной ошибкой, потому что, как вытекает из предыдущего, звук речи как стилистический факт не существует без соотнесенных с ним фактов грамматических и семасиологических. Иначе говоря, по­строение стилистики по отдельным членам языковой структуры уничтожило бы собственный предмет стилистики, состоящий из соединения отдельных членов языковой структуры в одно и ка­чественно новое целое. Ясно, что способ изложения стилистиче­ской истории языка может быть только один — по отдельным сти­лям каждого исторического периода, выделяющегося в жизни языка. Внутри каждого такого периода описываются и анализи­руются в нужном порядке те стили языка, которые существовали в данное время, причем каждый стиль рассматривается как свое­образная система, противопоставленная другим системам, пред­ставляющая собой известное видоизменение соответствующей сис­темы в предшествующий период и заключающая в себе те противо­речия, которые привели к ее перерождению в период последующий.

Последний вопрос, касающийся построения истории языка, за­ключается в том, в каком взаимном порядке должны излагаться обе основные части этой науки, т. е. учение о строе языка и учение о его употреблении,— параллельно, перемежая проблемы соответ­ственно историческим эпохам, или же в порядке последовательно­сти, вторая часть целиком после первой. Фонетика и грамматика в современных компендиумах по истории языков излагаются по- разному (семасиология же обычно совсем не излагается): или по отдельным эпохам в жизни языка, или в порядке самих тем, т. е. сначала целиком фонетика, потом целиком грамматика. Не ка­саясь собственно педагогических выгод той или иной системы, замечу, что с чисто теоретической точки зрения более правильным представляется объединение фонетических и грамматических фак­тов одной эпохи в одно целое, потому что тогда для каждой эпохи можно было бы говорить о языке как цельной и единой структуре. Правда, необходимым условием такого построения языка является такая трактовка звуков и форм, которая исходит из взгляда на язык как на нечто внутренне единое и связанное, но мы уже усло­вились о том, что именно таков идеал нашей науки. И вот теперь спрашивается, где место стилистики в подобном изложении исто­рии языка. Должен ли соответствующий рассказ о стилистической жизни языка заканчивать каждый из отдельных периодов, выделя­емых в истории языка, после того, как рассказаны соответствую­щие фонетические, грамматические и семасиологические факты, или же сначала следует изложить всю фонетику, грамматику и семасиологию по всем эпохам и только после этого приступить к изложению стилистической истории языка как параллельного непрерывного процесса? Представляется несомненным, что второе решение этого вопроса больше соответствует природе предмета. Дело в том, что самое содержание тех процессов, которые опреде­ляют, с одной стороны, развитие языкового строя, а с другой — эволюцию стилистических норм и практики языкового употребле­ния, очень различно. История языка изображает, во-первых, самый механизм языка в его вечном становлении и, во-вторых, приемы, при помощи которых общество пользуется этим механиз­мом для различных целей. Вряд ли будет отвечать существу дела такой исторический рассказ, который станет прерывать изобра­жение одного цельного процесса изображением отрывков другого, столь же цельного процесса. В этом случае получились бы дейст­вительно отрывки двух исторических процессов, перебивающие друг друга. Самые методы обеих составных частей истории языка и их материалы порой оказываются столь различными, что и с этой стороны их параллельное изложение представляется неесте­ственным. Объединяются эти две части единой науки совсем иначе, просто-напросто тем, что, пока не сказано последнее слово второй части, полной исторической картины жизни данного языка еще нет. Но когда это слово сказано, то все сказанное до тех пор получает иное и подлинно историческое освещение.

В заключение несколько слов об отношении лингвистики к фи­лологии, т. е. к тому научному понятию, которое до сих пор не упоминалось, но, естественно, предполагалось всем ходом предшест­вующего рассуждения. Самое слово «филология» имеет по меньшей мере два значения. Во-первых, оно означает известный метод изучения текстов. Это метод универсальный, и он сохраняет свою силу независимо от того, какую конкретную цель преследует изуче­ние текста — лингвистическую, историческую, литературоведную и т. д. Во-вторых, слово «филология» означает известную совокуп­ность, или, как говорили когда-то, энциклопедию наук, посвящен­ных изучению истории культуры в ее словесном преимущественно выражении. В первом отношении филология есть первооснова линг­вистики, так же как и прочих наук, имеющих дело с текстами, потому что филологический метод истолкования текста, т. е. добывания из текста нужных сведений, как уже сказано, есть метод универсальный. Во втором отношении, наоборот, лингви­стика, и именно изучение отдельного языка в его истории, есть первооснова филологической энциклопедии, ее первая глава, без которой не могут быть написаны остальные. Звеном, непосредст­венно соединяющим историю языка с историей прочих областей культуры, естественно, служит лингвистическая стилистика, так как ее предмет создается в результате того, что язык как факт культуры не только служит общению, но и известным образом переживается и осмысляется культурным сознанием. Совершенно ясно, что вполне сознательное и активное творчество в области языка преимущественно, если не исключительно, направлено именно на стилистические качества языка. Здесь достаточно со­слаться хотя бы на один факт существования так наз. правильной речи. Ввиду этого лингвистическая стилистика может быть на­звана филологической проблемой языкознания по преимуществу.