О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЯЗЫКА (ПРОЧИТАНО В АКАДЕМИИ НАУК 9 ЯНВАРЯ 1851 г.) (ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

Каково бы ни было наше отношение к тем результатам, которые могли быть достигнуты и были достигнуты в 1770 г.^[14], нельзя никак отрицать того, что с тех пор положение в языкознании существенно или полностью изменилось.

Многократно и не без основания изучение языков ставили рядом с изучением естественной истории; они сходны друг с другом даже по характеру своих худших и лучших методов. Бросается в глаза, что как филологи в прежнее время исследовали памятники класси­ческих языков для вывода критических правил исправления по­врежденных и испорченных текстов, так и ботаники первоначально прилагали свою науку для открытия целебных сил в отдельных травах, а анатомы вскрывали трупы, чтобы получить точные сведе­ния о внутреннем строении и, опираясь на них, восстанавливать расстроенное здоровье.

... Совершенство и поразительная правильность санскрита, по­мимо того что этот язык пролагал путь к одной из древнейших и богатейших литератур, побудили к ознакомлению с ними ради него самого, и после того как лед был сломан и найден компас, с помощью которого могли ориентироваться все странствующие по языковому океану, так неожиданно и ярко осветилась длинная вереница непосредственно связанных с индийским и родственных ему языков, что благодаря этому отчасти уже выяснилась и частью выясняется истинная история всех этих языков, как она еще никогда не открывалась взору языковеда.

При поверхностном рассмотрении многое располагает к тому, чтобы предположить наличие самопроизвольно развившегося че­ловеческого языка. Если мы представим себе всю его красоту, мощь и многообразие и то, как он распространяется по земному шару, то в нем проявится что-то почти сверхчеловеческое, вряд ли созданное человеком, скорее кое-где испорченное его руками, посягнувшими на совершенство языка. Разве не подобны виды языков видам в растительном и животном мире и даже самому роду человеческому во всем почти бесконечном многообразии их облика?

Разве язык в благоприятных условиях не расцветает, подобно дереву, которое, не будучи ничем стеснено, пышно разрастается во все стороны? И разве не перестает развиваться язык и не начи­нает хиреть и мертветь, как хиреет и сохнет растение при недо­статке света и земли? Удивительная целебная сила языка, с кото­рой он залечивает полученные раны и восполняет потери, также кажется принадлежащей к силам могущественной природы вообще. Подобно природе, язык умеет обойтись незначительными средствами и поразить своим богатством, так как он бережлив без скупости и исключительно щедр без расточительства.

Нет, язык не есть прирожденное человеку свойство, и во всех своих проявлениях и достижениях и успехах он не может быть приравнен к крикам животных; в некоторой степени общим для них является только одно — их основа, необходимо обусловлен­ная физической организацией сотворенного тела.

Всякий звук образуется в результате движения и сотрясения воздуха; даже стихийный шум воды или потрескивание дерева в огне обусловлены сильными ударами волн друг о друга и произ­водимым ими давлением на воздух или расходованием горючих веществ, приводящих воздух в движение.

Необходимая очередность и мера этих звуков и тонов естест­венно обусловлены, так же как гамма в музыке или последователь­ность и градация цветов. К их закону ничего нельзя добавить. Ведь кроме семи основных цветов, дающих бесчисленные сочета­ния, не мыслимы никакие другие. Мало также можно прибавить к трем гласным а, і, и, из сочетания которых образуются е, о и все остальные дифтонги с возникающими из них долгими гласными, или расширить в принципе порядок полугласных, являющихся в бесчисленном многообразии сочетаний.

Моей задачей было доказать, что язык так же не мог быть ре­зультатом непосредственного откровения, как он не мог быть врож­денным человеку; врожденный язык сделал бы людей животными, язык-откровение предполагал бы божественность людей. Остается только думать, что язык по своему происхождению и развитию — это человеческое приобретение, сделанное совершенно естественным ‘образом. Ничем иным он не может быть; он — наша история, »наше наследие.

Но язык и мышление не существуют изолированно для каждого отдельного человека. Напротив, все языки представляют собой уходящее в историю единство, они соединяют мир. Их многообразие служит умножению и оживлению движения идей. Вечно обнов­ляющийся и меняющийся род человеческий передает это драгоцен­ное, доступное всем приобретение в наследство потомкам, которые обязаны сохранять его, пользоваться им и умножать полученное достояние, так как здесь усвоение и обучение непосредственно и незаметно проникают друг в друга. Младенец у материнской груди слышит первые слова, произнесенные мягким и нежным голосом матери, и они прочно запечатлеваются в его не отягощенной ничем памяти еще прежде,чем он овладевает собственными органами речи. Поэтому язык и называется родным языком (Muttersprache), и с го­дами знание ребенка растет все быстрее. Только родной язык свя­зывает нас наиболее крепкими узами с родными местами, а что при­менимо к отдельным народам и племенам, обладающим равным языковым своеобразием, то должно иметь силу для всего челове­чества. Без языка, поэзии и своевременного изобретения письмен­ности и затем книгопечатания могли бы истощиться лучшие силы человечества. Хотели приписать божественному указанию также и появление у людей письменности, но ее явно человеческое проис­хождение, ее постоянное усовершенствование должны, если это понадобится, подтвердить и пополнить доказательства человече­ского происхождения языка.

Из соотношения языков, которое дает нам бцлее надежные “ сведения о родстве отдельных народов, чем все исторические до­кументы, можно сделать заключения о первобытном состоянии людей в эпоху сотворения и о происшедшем в их среде образова­нии языка. Человеческий дух испытывает возвышенную радость, когда он, выходя за пределы осязаемых доказательств, предчувст­вует то, что он может ощутить и открыть только разумом и для чего еще отсутствуют внешние подтверждения. В языках, памятники которых дошли до нас от глубокой древности, мы замечаем два

различных направления развития, на основании чего необходимо должен быть сделан вывод о том, что им предшествовало третье направление, сведениями о котором мы не располагаем.

Старый языковой тип представляют санскрит и зендский язык, •в большой степени также латинский и греческий языки; он харак­теризуется богатой, приятной, удивительной завершенностью фор­мы, в которой все вещественные и грамматические составные части живейшим образом проникают друг в друга. В дальнейшем разви­тии и позднейших проявлениях тех же языков — в современных диалектах Индии, в персидском, новогреческом и романских язы­ках — внутренняя сила и гибкость флексии по большей части утрачена и нарушена, а частично с помощью различных вспомога­тельных средств восстановлена. Нельзя отрицать и того, что в на­ших германских языках, источники которых, то едва пробиваю­щиеся, то мощно бьющие, прослеживаются на протяжении долгого времени и должны быть собраны, происходит тот же процесс ут­раты прежнего, более полного совершенства форм, а замена утра­ченного идет по тому же пути. Если сравнить готский язык IV в. с современным немецким языком, то там мы заметим благозвуч­ность и энергичность, а здесь за счет их утраты — во много раз возросшую разработанность речи. Повсюду древняя мощь языка оказывается уменьшенной в той мере, в какой древние способности и средства замещены чем-то новым, преимущества чего также нельзя недооценивать.

Оба направления противостоят друг другу отнюдь не резко, и все языки оказываются на различных, тождественных, но не на одних и тех же ступенях развития. Например, утрата форм нача­лась уже в готском и латинском языках, и как для того, так и для другого языка можно предположить существование предшество­вавшего им более древнего и более богатого формами этапа разви­тия, который так относится к классическому периоду их истории, как этот последний к нововерхненемецкому или французскому языку. Иными словами, мы можем сказать, обобщая, что достиг­нутые древним языком вершины совершенства форм не поддаются историческому установлению. Точно так же, как ныне немало при­близилось к своему завершению духовное совершенствование языка, противоположное совершенству его форм, оно не достигнет его еще в течение необозримо долгого времени. Допустимо утверж­дать существование более древнего состояния языка, предшество-, вавшего даже санскриту; в этом периоде полнота его природы и строя выражалась, вероятно, еще яснее. Но мы не можем устано­вить его исторически и только догадываемся о нем по соотноше­нию форм ведийского языка с более поздними.

Но пагубной ошибкой, которая, как мне кажется, и затруд­няла исследование праязыка, было бы перенесение этого совер­шенства форм в еще более ранние эпохи и в предполагаемую эпоху райского состояния. Из сопоставления двух последних периодов развития языка вытекает скорее, что как флексию сменяет ее соб­ственное распадение, так и сама флексия должна была возникнуть в свое время из соединения сходных частей слов. Следовательно, необходимо предположить не две, а три ступени развития челове­ческого языка: первая — создание, так сказать, рост и становление корней и слов; вторая — расцвет законченной в своем совершенстве флексии; третья — стремление к ясности мысли, причем от флексии вследствие ее неудовлетворительности снова отказываются; и если в первый период связь слов и мысли происходила примитивно, если во второй период были достигнуты великолепные образцы этой связи, то в дальнейшем она, с прояснением разума, устанавли­вается еще более сознательно. Это подобно периодам развития листвы, цветения и созревания плодов, которые по законам при­роды сопутствуют друг другу и сменяют друг друга в неизменной последовательности. Сам факт обязательного существования пер­вого, неизвестного нам периода, предшествовавшего двум другим, известным нам, как мне кажется, полностью устраняет ложные представления о божественном происхождении языка, потому что божьей мудрости противоречило бы насильственное навязывание того, что должно свободно развиваться в человеческой среде, как было бы противно его справедливости позволить дарованному первым людям божественному языку терять свое первоначальное совершенство у потомков. Язык сохраняет все, что в нем есть бо­жественного, потому что божественное присутствует в нашей при­роде и в нашей душе вообще.

Наблюдая язык только в той форме, в которой он является в последнем периоде, никогда нельзя приблизиться к тайне его про­исхождения, и тех исследователей, которые хотят вывести этимон какого-нибудь слова с помощью данных современного языка, обыкновенно постигает неудача, так как они не в состоянии не только отделить формант от корня, но и определить его вещест? венное значение.

Как кажется, вначале слова развивались без помех, в идилличе­ской обстановке, не подчиняясь ничему, кроме своей естественной, указанной чувством последовательности; они производили впечат­ление ясности и непринужденности, но в то же время были слишком перегружены, так что свет и тень не могли в них как следует рас­пределиться *. Но постепенно бессознательно действующий дух языка перестает придавать столь большое значение побочным по­нятиям, и они присоединяются к основному представлению в ка­честве соопределяющих частей в укороченном и как бы облегчен­ном виде. Флексия возникает из сращивания направляющих и подвижных определительных слов, они, подобно наполовину или почти полностью скрытым колесам, увлекаются основным словом, которое они приводят в движение; они также сменили свое перво­начально вещественное значение на абстрактное, сквозь которое лишь иногда просвечивает прежнее значение. Но в конце концов и флексия изнашивается и превращается в совершенно неощути­мый знак; тогда снова прибегают к помощи того же механизма, но применяют его извне и с большей определенностью; язык теряет часть своей эластичности, но повсюду приобретает правильную меру для бесконечно возросшего богатства мыслей.

Только после удачного выделения флексии и расчленения про­изводных слов — что явилось великой заслугой проницательного ума Боппа — были выделены корни и стало ясно, что флексии в огромной части возникли из присоединения к корням тех самых слов и представлений, которые в третьем периоде обычно пози­ционно предшествуют им в качестве самостоятельных слов. В тре­тьем периоде появляются предлоги и четко выраженные сложные слова; второму периоду свойственны флексии, суффиксы и более смелое словосложение; первый период характеризуется простым следованием отдельных слов, обозначающих вещественные пред­ставления, для выражения всех случаев грамматических отноше­ний. Древнейший язык был мелодичным, но растянутым и несдер­жанным; язык среднего периода полон сконцентрированной поэти­ческой силы; язык нового времени стремится заменить потерю в красоте гармонией целого и, располагая меньшими средствами, достигает большего.

Наш язык — это также наша история. Как народы и государст­ва складываются из объединения отдельных племен, которые при­нимают общие нравы и законы, действуют совместно и расширяют свои владения, точно так же и обычай требует, чтобы в основе его был какой-то начальный акт, из которого выводятся все последую­щие и к которому все снова и снова обращаются. Продолжитель­ность существования сообщества обусловливает затем множество изменений.

Состояние языка в первый период нельзя назвать райским в обычно связываемом с этим словом смысле земного совершенства, так как язык живет почти растительной жизнью, когда драгоценные дары духа еще дремлют или пробуждены только наполовину. Я позволю себе обрисовать это положение следующим образом.

Проявления языка просты, безыскусственны, полны жизни, подобны быстрому обращению крови в молодом теле. Все слова кратки, односложны, образованы почти исключительно с помощью кратких гласных и простых согласных; слова теснятся густой тол­пой, как стебли травы. Все понятия возникают из чувственно яс­ного созерцания, которое уже само было мыслью и от которого во все стороны распространялись элементарные новые мысли. Соот­ношения слов и представлений наивны и свежи, но выражаются без прикрас последующими, еще не присоединенными словами. С каждым своим шагом общительный язык развертывает свое бо­гатство и способности, но в целом он производит впечатление ли­шенного меры и стройности. Мысли, выражаемые им, не обладают постоянностью и неизменностью, поэтому язык на самой ранней стадии не оставляет памятников духа и исчезает, как исчезла и счастливая жизнь древнейших людей, не оставив следов в истории. Но в почву упало бесчисленное множество семян, подготовляющих новый период.

В этом периоде умножаются все звуковые законы. Из велико­лепных дифтонгов и их преобразования в долгие гласные возни­кает наряду с господствующим пока обилием кратких гласных благозвучное чередование; таким образом, и согласные, не разде­ляемые более повсюду гласными, сталкиваются друг с другом и увеличивают силу и мощь выражения. С более тесным соединением отдельных звуков частицы и вспомогательные глаголы начинают сближаться, и, в то время как их собственное значение постепенно ослабевает, они начинают объединяться с тем словом, которое они должны определять. Вместо трудно обозримых при уменьшившейся силе чувства отдельных понятий и бесконечных рядов слов возни­кают благотворно действующие периоды нарастания и моменты покоя, которые выделяют существенное из случайного, определяю­щее из соподчиненного. Слова становятся более длинными и много­сложными, из свободного расположения слов образуется множе­ство сложных слов. Как отдельные гласные становились компонен­тами дифтонгов, так и отдельные слова превращаются во флексии, и, подобно дифтонгу в редукции, составные части флексии стано­вятся неузнаваемыми, но тем более удобными для употребления. К неощущающимся суффиксам присоединяются новые, более чет­кие. Язык в целом еще эмоционально насыщен, но в нем все сильнее проявляется мысль и все, что с нею связано; гибкость флексии обес­печивает бурный рост числа живых и упорядоченных выражений. Мы видим, что в это время язык наилучшим образом приспособлен для стихосложения и поэзии, которым необходимы красота, бла­гозвучность и изменчивость формы; и индийская, и греческая поэ­зия указывают нам в бессмертных творениях на вершины, достиг­нутые ими в свое время и недостижимые впоследствии.

Но так как человеческая природа, а следовательно, и язык находятся в состоянии вечного неудержимого подъема, то законы этого,второго периода развития языка не могли удовлетворять все времена, но должны были уступить стремлению к еще большей свободе мысли, которую, как казалось, сковывали даже прелесть и сила совершенной формы. Как бы мощно ни сплетались слова и мысли в хорах трагиков или одах Пиндара, все же при этом воз­никало нарушающее ясность чувство напряжения, которое еще сильнее ощущается в индийских сложных периодах, где образы нагромождаются друг на друга; дух языка стремился освободиться от гнета действительно подавляющей формы, поддаваясь влиянию простонародных оборотов, которые при всех переменах в судьбе народов снова оказывались на поверхности и опять проявляли свои плодотворные качества. В противовес приходящей в упадок со вре­мени введения христианства латыни развивались на иной основе романские языки и рядом с ними со временем встали немецкий и английский языки, которые к своим древнейшим средствам присо­единили новые, обусловленные в своем возникновении ходом исто­рии. Чистота гласных была давно нарушена умляутом, преломле­нием и прочими неизвестными древности явлениями, системе на­ших согласных пришлось испытать перебои, искажения и отверде­ние. Можно сожалеть о том, что чуть не произошло распадение всей системы звуков вследствие ее ослабления; однако никто не будет отрицать, что с возникновением промежуточных звуков были не­ожиданно созданы новые вспомогательные средства, которые можно было широко использовать. Благодаря этим звуковым изменениям множество корней утратило прежний облик; с тех пор они сущест­вуют не в своем первоначальном вещественном значении, но только для обозначения отвлеченных представлений; большая часть преж­них флексий навсегда погибла и заменилась частицами, более бо­гатыми по своим возможностям и более подвижными, которые даже превосходят флексию, потому что мысль выигрывает, кроме вер­ности, и в том, что она может быть выражена более многообразно. Четыре или пять падежей греческого или латинского языков, ка­жется, располагают меньшими возможностями, чем четырнадцать падежей финского языка, но все же последний достигает гораздо меньшего при всей своей скорее видимой, чем действительной гиб­кости; так и наши новые языки утратили в целом меньше, чем мож­но было бы подумать, наблюдая, как исключительно богатые формы греческого глагола или остаются в них невыраженными, или, там где это нужно, заменяются описательными оборотами.

Языки очутились не под властью вечного и неизменного закона природы, подобного законам света и тяжести, но попали в умелые руки людей; они то быстро развивались с расцветом народов, то задерживались в своем развитии в результате варварства тех же народов, то переживая пору радостного расцвета, то прозябая в скудных условиях. Только в той мере, в какой наш род (при про­тивоборстве свободы и необходимости) подлежит вообще неизбеж­ным влияниям находящейся вне его силы, можно говорить о нали­чии в человеческом языке явлений колебаний, испарения или тя­готения.

Но какие бы картины ни открывались перед нашим взором при изучении истории языка, повсюду видны живое движение, твер­дость и удивительная гибкость, постоянное стремление ввысь и падения, вечная изменчивость, которая никогда еще не позволяла достичь окончательного завершения; все свидетельствует нам о том, что язык является произведением людей и несет на себе отпе­чаток добродетелей и недостатков нашей натуры. Однообразие языка немыслимо, так как для всего вновь вырастающего и возни­кающего нужен простор, которого не требуется только при спокой­ном существовании. Функционируя в течение необозримо долгого времени, слова окрепли и отшлифовались, но в то же время истер­лись и частично исчезли в силу случайных обстоятельств. Как листья с дерева, падают они со своих ветвей на землю и вытесня­ются вырастающими рядом с ними новыми; те, которые отстояли свое существование, так часто меняли свой облик и значение, что их едва можно узнать. Но в большинстве случаев потерь и утрат обычно почти одновременно и сами собой появляются образования, заменяющие и компенсирующие утраченное. Ничто не ускользает от спокойного взора бодрствующего духа языка, который в корот­кое время залечивает все раны и противодействует беспорядку; только одним языкам он выражает все свое благоволение, а к дру­гим он благоволит в меньшей степени. Если угодно, это также проявление основной природной силы, которая возникает из неис­черпаемого источника врожденных нам первоначальных звуков, соединяется со строем человеческого языка, заключая каждый язык в свои объятия. Отношение способности издавать звуки к способ­ности говорить такое же, как отношение тела к душе, которую в средние века метко называли госпожой, а тело — служанкой.

Из всех человеческих изобретений, которые люди тщательно охраняли и по традиции передавали друг другу, которые они соз­дали в согласии с заложенной в них природой, язык, как кажется, .является величайшим, благороднейшим и неотъемлемейшим до­стоянием. Возникнув непосредственно из человеческого мышле­ния, приноравливаясь к нему, идя с ним в ногу, язык стал общим достоянием и наследием всех людей, без которого они не могут обойтись, как не могут обойтись без воздуха, и на которое все они имеют равное право; язык — приобретение, которое дается нам одновременно легко и трудно. Легко, потому что особенности языка с детских лет запечатлеваются в нас и мы незаметно овладеваем даром речи, так же как усваиваем друг от друга различные жесты, оттенки которых бесконечно схожи и различны, подобно оттен­кам языка. Язык принадлежит нам всем, и все же в высшей степени трудно в совершенстве овладеть им и постичь его самые сокровен­ные глубины. Огромное большинство удовлетворяется примерно только половиной или еще меньшей частью всего запаса слов.