Наука о собственно речи (дограмматическое выражение)

Лингвистика (наука о языке) I /. Статическая лингвистике/ '

2. Организованная речь .

3. Эволюционная лингвистика I

где три составляющие ее дисциплины связаны между собой не лингвистикой речи (которая сама по себе составляет отдельную дисциплину), а лингвистикой организованной речи, т.

II. Синхроническая лингвистика, или языковые состояния

С тех пор как благодаря Ф. де Соссюру первое по праву место е лингвистике возвращено изучению языковых состояний, уче­ные работали в этой области со все возрастающей энергией. Струк­тура языка была подвергнута во всех своих частях глубокому и всестороннему изучению. Все мысли относительно панхронических языковых единиц и категорий грамматики: предложений, слов, частей слов, фонем, морфологических средств, частей слов, си­стем флексий и т. п.— породили новые теории и определения, и скоро появится наука, которая во многом подтвердит данные тра­диционной грамматики, но которая предназначена целиком за­менить собой чисто формальную и схематическую дисциплину, довольствоваться которой пришлось слишком долго.

Но не об этих победах теории грамматики мы будем здесь го­ворить. Нас интересует общая характеристика лингвистической науки, ее предмета и методологии. Задача лингвистики — опи­сать языковые состояния, но она не может целиком охватить свой предмет во всей его конкретной реальности; она должна довольст­воваться созданием его упрощенного, приблизительного и идеаль­ного образа.

Следовательно, задача статической лингвистики состоит не в том, чтобы охватить все факты языка, а в том, чтобы выделить из массы этих фактов то, что в той или иной степени соответствует абстрактному идеалу языкового состояния.

Существование факта языка теоретически предполагает два условия, которые всегда удовлетворяются лишь частично. Во- первых, необходимо, чтобы факт языка представлял собой навык общий для всех членов той или иной социальной группы и строго идентичный самому себе у каждого говорящего. Это и составляет принцип «однородности». Во-вторых, нужно, чтобы факт языка входил в языковое состояние всех говорящих вместе с другими навыками и языковыми фактами, которые связаны сложными вза­имоотношениями и образуют вполне определенную грамматиче­скую систему, т. е. конкретный язык (une langue). Это принцип системности. Сфера действия статической лингвистики распростра­няется так далеко, как это удобно и полезно для того, чтобы факты речевой деятельности могли быть сведены в логическую систему, причем приходится пренебречь мелкими деталями, создающими дополнительные трудности.

Итак, мы уже отметили, что очень большое число фактов язы­ка могут и должны по существу рассматриваться подобным обра­зом. Именно так, например, не только можно, но и должно рас­сматривать глагол в современном французском языке, его струк­туру в плане содержания и в плане формы, системы его времен и определять значимость (valeur) каждого из них путем противопос­тавления другим временам.

Необходимость такого выбора становится очевидной, если подумать о тех изменениях, которые происходят в языке. Так, например, и сегодня есть еще лингвисты, рассматривающие фран­цузский subjonctif как живую форму и пытающиеся определить ее основное значение, тогда как другие видят в нем архаизм, пе­режиток, для которого достаточно сформулировать правила ограниченного употребления.

Другая возможность состоит в том, чтобы ограничиться прос­тым перечислением противоречивых фактов, накапливаемых без всякой попытки их систематизировать. Поступая так, исследо­ватель сразу покидает сферу статической лингвистики. Подобным образом перечисленные факты, не определяющиеся более отно­шением к единой системе и уже не классифицируемые в их взаимо­отношениях, тем самым оказываются весьма поверхностно пред­ставленными.

Различные лингвисты выберут тот или иной путь, не только следуя своему темпераменту, но прежде всего в зависимости от цели, стоящей перед ними. Само собой разумеется, что всякое исследование, направленное на классификацию и систематизацию фактов, например фонологические таблицы для многих языков, составленные покойным Н. С. Трубецким, а затем и другими чле­нами Пражской лингвистической школы, нуждается в интуитив­ной, творческой интерпретации. Систематизация играет также видную роль в грамматических трудах нормативного характера и во всех работах, проникнутых духом пуризма. Выражения, рас­сматриваемые как негодные, изымаются из языка и попросту игнорируются. «Правильным» же выражениям даются определе­ния ne varietur^[26], часто противоречащие друг другу, а затем де­лается попытка подчинить им реальное употребление в речи. Так, во французском языке нормативная грамматика требует, чтобы говорили un pretendu medecin «так называемый врач» (т. е. мнимый) и запрещает un pretendu remede «так называемое лекар­ство», хотя многие люди пишут именно так. И, наоборот, стремле­ние составлять простые перечни преобладает у авторов описатель­ных трудов и справочных изданий, в особенности, если они касаются языковых состояний в чрезвычайно разнообразные исто­рические периоды или в разных социальных аспектах в обычном смысле этих терминов.

III. Лингвистика организованной речи (parole organisee), или функционирование языка (la langue)

Предмет лингвистики организованной речи носит совсем иной характер, чем предмет статической лингвистики. В то время как последняя имеет дело обязательно с общими положениями, полу­ченными в результате абстрагирования и аппроксимации, линг­вистика организованной речи, наоборот, имеет дело с конкретными факторами, с теми актами, которые стоят на службе мышле­ния, т. е. с теми проявлениями языка, которые составляют совер­шенно различные между собой окказиональные явления. Действи­тельно, каждое из этих проявлений имеет определенное место и время, происходит между собеседниками, обладающими собст­венной индивидуальностью и при совокупности определенных ус­ловий. Предполагается, если иметь для начала в виду только гово­рящего, что этот последний пользуется определенными языковыми средствами, которые он комбинирует с языком жестов. Это упот­ребление часто может быть вполне обычным и обладать минималь­ными отклонениями. Иногда же, наоборот, оно свидетельствует об интеллектуальном усилии, необходимом, чтобы приспособить наличие средства языка к нуждам индивидуального мышления. Именно в этом речь выступает как могучая, творящая и органи­зующая сила. В других случаях бывает, что особенности какого- либо акта организованной речи вызваны отрицательными фак­торами: незнанием, непониманием или небрежностью. В этом случае речь оказывает вредное дезорганизующее воздействие на орудие, которым она пользуется, но от этого само воздействие не менее достойно того, чтобы быть проанализированным и объяс­ненным. Каким бы ни был акт речи, он воспринимается tel quel^[27], а затем слушающий подвергает его анализу и интерпретирует, чтобы понять. Этот не пассивный, но рецептивный акт организо­ванной речи не менее значителен, чем акт говорения. При акте восприятия слушающий добивается результатов прямо пропор­ционально затраченным умственным усилиям. Интерпретация, как и говорение, может быть обычной, созидательной или разру­шительной. В одном из этих трех направлений она и воздействует на языковое сознание слушающего.

Все это должно быть проанализировано с психологической и лингвистической точек зрения в свете тех данных, которыми мы располагаем в каждом отдельном случае.

Мы не можем изложить здесь детальную программу подобного исследования. Тем не менее несколько предварительных замеча­ний будут небесполезны.

В области фонологии следует заняться всем тем, что может определить вариантность в артикуляции фонем, в частности, как те панхронические законы, столь точно описанные Граммоном и относящиеся к спонтанности механизма артикуляции в зависимо­сти от напряжения или ослабления внимания, так и то, что фонемы оказывают индуктивное влияние друг на друга¹.

В области семантики мы имеем дело с выбором между едини­цами языка, вокабулами или грамматическими средствами, в зависимости от присущей каждой единице значимости, которая основывается на психических ассоциациях между этими едини­цами и между каждой из них и соответствующими впечатлениями и воспоминаниями. Эти значимости более или менее удачно об­служивают бесконечно разнообразные и изменяющиеся понятия, порождаемые действительностью.

Нам нужно выяснить, каким образом под влиянием аффектив­ных факторов значения подвергаются непрекращающимся изме­нениям, в частности — посредством употребления в переносном смысле. Это исследование касается также подчас неосознанного создания новых слов посредством звукоподражания, аналогии, словосложения или заимствования. Оно также занимается выра­зительными средствами, эллипсисами, плеоназмами и всеми яв­лениями, относящимися к усилению модуляции и ритма, т. е. ко всему тому, что, собственно, и составляет область синтаксиса.

Все вышеперечисленные факты относятся к деятельности гово­рящего. Деятельность слушающего всегда сводится к двум, к тому же одновременным и взаимнообусловленным операциям: интер­претации и классификации. Интерпретация воспринимаемого звукового ряда, т. е. расчленение его на значащие элементы, об­ладает двумя аспектами — фонологическим и семантическим. Этот последний, помимо проникновения в содержание воспринимаемой речи, предполагает разграничение единиц выражения и, следова­тельно, целый ряд операций анализа и синтеза. Известно, что в этой области в бесчисленных случаях слушающий может коле­баться между различными решениями. Что касается классифика­ции распознанных единиц, то она начинается в первую очередь с идентификации (я распознаю или не распознаю такое-то слово, суффикс) и т. п. Затем она предполагает постоянное использование и пересмотр функционирования психических ассоциаций между значимыми элементами, а также между ними и реальными объек­тами, короче — все то, что составляет для нас систему языка.

Лингвистика организованной речи, как мы ее только что оп­ределили, еще не сложилась как автономная дисциплина. До сих пор ее применяли только от случая к случаю в связи с совсем иными задачами и почти никогда не называя ее настоящим именем.

Имеется два случая, когда ученый вынужден, сам того не зная, заниматься лингвистикой организованной речи. Во-первых, это происходит тогда, когда литературоведение пытается планомерно исследовать стиль того или иного автора. В самом деле, стиль — это та индивидуальная особенность писателя или оратора, которая запечатлевается в его языке при определенных обстоятельствах. К сожалению, тем, которые занимались этим вопросом, вообще чужды методы и категории лингвистики. Связь науки о языке с эстетическим чувством истинного знатока искусства является непременным условием плодотворной работы в этой области. Будущее, безусловно, даст нам подобные работы. Постоянное раз­витие лингвистической науки и расширение ее горизонтов в этом нам порукой. Уже сейчас можно отметить начало подобной ра­боты^[28].

Тем не менее литературоведение не сможет исчерпать програм­му лингвистики организованной речи, так как стиль в искусстве является всегда чем-то несколько нарочитым. В поисках нужного эффекта он избегает того, что органически относится к наиболее спонтанным проявлениям жизни языка. И только стиль наиболее великих писателей представляет истинный интерес.

Другой областью, в которой прибегают к лингвистике органи­зованной речи, является наблюдение и изучение детской речи. Велико число ученых, которые интересовались проблемой овла­дения языком и собрали об этом предмете значительный материал. Здесь действительно работали над живыми фактами и с чисто лингвистической целью. К сожалению, эти наблюдения часто оставались слишком поверхностными, и выводы, которые можно из них извлечь, обычно очень банальны. Ученые всегда достаточно ясно осознавали следующее: чтобы определенный акт речи был хорошо понят и правильно интерпретирован, он должен быть зафиксирован с чрезвычайной точностью и тщательностью.

Примером могут служить превосходные работы в этой области, выполненные М. Грегуаром^[29]. Но дело ведь не только в изучении речевой деятельности на ее первых этапах. Этот метод скрупулез­ного наблюдения должен быть привлечен mutatis mutandis^[30] к языковому узусу взрослых. А эта работа еще даже не начата. Значит ли это, что лингвистика организованной речи более или менее отсутствует в лингвистических трудах, стоящих на полках наших библиотек? Отнюдь нет. Наоборот, в них мы повсеместно находим многочисленные и пространные отрывки, относящиеся к лингвистике организованной речи.

Ведь вполне естественно, что все те ученые, которые занимаются языком, описывая ли его состояние или развитие, сталкиваются, как только останавливают свое внимание на отдельных фактиче­ских деталях, с явлениями жизни языка, т. е. речи. Между кол­лективным соглашением, в силу которого образовалась языковая система, и окказиональной импровизацией, образующей речь, в области индивидуальных впечатлений, относящихся, так ска­зать, к потенциальному языку, лежит невидимая граница, которую лингвист непрерывно переходит.

Очевидно, что добросовестный диалектолог во время собирания материала ясно понимает, что языковое состояние, которое он стремится описать, доступно ему лишь в речи его информантов со всем тем, что содержится в ней личного и случайного. Невоз­можно со временем не стать специалистом по речи, опрашивая людей и критически записывая полученные от них ответы. Так же обстоит дело с историком языка. Как только он останавливается на деталях, он замечает, что развитие происходит не в виде пря­молинейного и непрерывного движения, а через большое число колебаний и отклонений. Достаточно напомнить о фонетических регрессиях и сопротивлении народному произношению, которые сыграли столь важную роль в формировании современного фран­цузского языка. Во всяком случае, любые изменения, которые происходят в языке, вызывают колебания в речи. Следовательно, определенный компромисс между различными направлениями в практических целях вполне допустим, лишь бы он не вредил тео­ретическому разграничению научных дисциплин и методов. Луч­шим способом, обеспечивающим это разграничение, является выделение науки о речи в отдельную дисциплину и создание та­кого труда, в котором была бы строго соблюдена соответствующая перспектива и материал был бы, насколько это возможно, взят непосредственно из жизни с помощью подходящих методов иссле­дования. Следует отметить до сих пор все еще распространенное и восходящее к младограмматической школе заблуждение. Оно сос­тоит в том, что лингвистика речи практикуется только в связи с фактами, зарегистрированными в истории языка. А, следовательно, то, что связано с лингвистикой речи, практически поглощается диахронией.

Рассуждают так: во французском языке имеется два слова — cheval, обозначающее «лошадь», и chevalet — «козлы», «предмет на четырех ножках». Вначале слово chevalet означало «лошадка». Для подтверждения этого можно привести примеры из текстов. Слово в значении «лошадка» было образовано из cheval по анало­гии с другими уменьшительными, как, например, chienet «щенок», mulet «лошажонок», poulet «цыпленок» и т. д. Далее рассуждают следующим образом: это обиходное слово было применено, мо­жет быть, поначалу в шутку к предмету, имеющему некоторое сходство с лошадью. И, наконец, это слово сохраняет только новое значение, в то время как прежнее значение забыто и связь между cheval и chevalet окончательно порвалась. Так при помощи гипо­тезы реконструируется целый ряд фактов, которые могли проис­ходить в речи, но следствия которых зарегистрированы в языке. Из приведенного примера видно, что именно отличает лингвистику речи от той лингвистики, которую мы определили. Во-первых, ученых, работающих при помощи этого метода, интересуют только те события, которые породили нечто новое и оставили следы в истории языка. Затем все конкретные и реальные события, ко­торые способствовали достижению определенного результата, сводятся к абстрактной схеме. Очевидно, что подобные рассуж­дения сами по себе вполне законны, но такая лингвистика ор­ганизованной речи in abstracto^[31] и a posteriori^[32] не должна смеши­ваться с другой, с той, которая ставит нас перед конкретными и живыми фактами языка. Лишь детальный анализ этих фактов может питать и обогащать науку о функционировании языка, а также науку о его развитии.

Именно благодаря подобной практике к истории языка обычно относят многое из того, что по своей природе прежде всего под­лежит ведению науки о функционировании языка, т. е. об орга­низованной речи. Даже Соссюр в своем «Курсе» не избежал этой укоренившейся ошибки. Признавая за лингвистикой речи право на существование в качестве самостоятельной дисциплины, он не только не дает сколько-нибудь удовлетворительных указаний о том, какой может быть ее программа, но и захватывает в пользу диахронии то, что логически принадлежит, как мы видели, науке об организованной речи. Мы имеем в виду в особенности главы, посвященные аналогии, народной этимологии и агглютинации, под которой в «Курсе» понимается «склеивание» определенных

словосочетаний в слова. Не следует смешивать объяснение одного- из случаев, происшедших в речи, с объяснением того факта, что появившаяся в результате подобной случайности*форма завоевала свое место среди других закономерностей узуса. Это положение отлично от первого, и только оно принадлежит диахронии. Тоже различие должно осуществляться и в области звуков. Фонологи­ческие случайности, затрагивающие некоторые слова, например, в старофранцузском замена chercher на cherchier (лат. circare) в результате ассимиляции, или замена народнолатинского pelegri- mis (франц. pelerin) на peregrimis в результате диссимиляции* происходили в речи то тут то там, до того как вошли в язык: и эти два различных момента (один относится к речи, а другой к исто­рии) должны быть рассмотрены и объяснены отдельно. И наоборот: все, что касается фонетических изменений, должно быть отнесено к области диахронии. Замена одной фонемы другой фонемой или какая-либо другая замена, которая влияет в какой-то точке на фонетическую систему языка, например в современном француз­ском языке изменение мягкого [1] на [у] (caille произносится как cahier), является историческим феноменом, который должен быть объяснен как таковой. С другой стороны, в начале фонетических изменений имеются всякие артикуляционные случайности, кото­рые мало чем отличаются от вышеупомянутых и которые принад­лежат речи. Звук у — результат небрежной артикуляции пала­тального 1, где образование плавного звука заменено распростра­ненной артикуляцией фрикативного.

Все эти факторы, зависящие в своих мельчайших вариантах от психического состояния говорящего (тщательность, внимание* небрежность, усталость и т. п.), в момент живой речи подчинены панхроническим законам и относятся к области организованной речи. Это как раз и есть то, что мы говорили относительно работы Граммона. Следует, однако, отметить, что даже Граммон избрал в этом вопросе традиционный путь, связав анализ функциониро­вания речи с историей языка. Он разделил свой труд, ценность которого не ставится под сомнение этим замечанием, на две части. Первая часть, озаглавленная «Фонология», изучает фонемы и относится к статической лингвистике. Вторая, названная «Соб­ственно фонетика, или историческая фонетика», лишь частично носит эволюционный характер. За исключением нескольких зна­чительных, но относительно кратких соображений о фонетических законах, она в основном толкует панхронические законы артику­ляционных случайностей, употребляя в качестве исходного мате­риала бесчисленные примеры из истории развития различных язы­ков. Следовательно, здесь мы имеем дело с лингвистикой органи­зованной речи a posteriori, о которой мы говорили выше. А ведь Граммон не только прекрасно осведомленный в области истории многих языков лингвист, но и превосходный лабораторный фоне­тист. Следовательно, он знает лучше, чем кто бы то ни было, что гипотезы, подсказанные нам исторически установленными фоне­тическими изменениями, нуждаются в проверке и подтверждении наблюдениями и опытами in vivo^[33]. Это простое замечание уста­навливает главенство речи над историей. Но вот что еще надо учесть: если принимается какая-либо гипотеза относительно физи­ологического объяснения изменения звука, остаются без ответа вопросы, связанные с историей: почему такая артикуляционная случайность изменила узус в данное время и в данном месте, а не в другой момент и не в другом месте?

Все это подтверждает наше требование точного разграничения между лингвистикой организованной речи и эволюционной линг­вистикой, программу которой мы только что наметили.

IV. Об отношении между диахронической лингвистикой и двумя выше рассмотренными дисциплинами

Прежде чем говорить о диахронической лингвистике, необхо­димо объяснить, исходя из положений «Курса», ее отношение к двум вышеупомянутым дисциплинам. Мы отмечаем здесь одну значительную особенность. Мы обязаны Фердинанду де Соссюру определением синхронической лингвистики. Дав ей определение, он восстановил ее полную независимость и поставил на принад­лежащее ей по праву первое место. Автору «Курса» мы обязаны также самим понятием лингвистики организованной речи. Хотя он оставил неразработанным все, что касается ее программы, он отвел ей полагающееся место между статической и диахронической лингвистиками. Но относительно программы последней мы на­ходим у Соссюра лишь скудные заметки. Можно подумать, что под влиянием традиции младограмматической школы, одним из самых блестящих представителей которой он был, Соссюр рас­сматривал эту отрасль лингвистики как чисто эмпирическую, ограниченную наблюдениями над фактами. Он рассматривал явле­ния диахронии как результат актов речи. Верно также, что он очень точно определил ее основную сущность, говоря, что дело заключается здесь в незаметном изменении отношений, которые устанавливаются в каждый данный момент в силу произвольности языка между дифференциацией звуков и дифференциацией зна­чений. Но ничего не сказано относительно механизма и причин этих изменений. В действительности нам сначала говорят, что происходящее на оси времени не имеет никакого отношения к факторам, действующим в языке как в синхронической системе, что структура языка и его сущность принадлежат к двум различ­ным взаимонепроницаемым областям. Затем говорится, что сущ­ность языка абсолютно чужда психологии говорящих. Именно развитию этого последнего положения и посвящены последние страницы «Курса», и именно эта теория резюмируется в знаменитом заключении: «Единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя». Эти два положения, понятые буквально, могли бы совершенно отор­вать диахроническую лингвистику от лингвистики синхронической, с одной стороны, и от лингвистики речи —с другой, так как имен­но в речи непосредственно проявляется психология говорящих. В таких условиях наука не может двигаться дальше. Мы не будем повторять сказанного вначале относительно условий создания «Курса», которые объясняют его пробелы и несовершенства.

Если Ф. де Соссюр допустил некоторые ошибки, то это произо­шло, по мнению Мейе, из-за его исключительной занятости опре­деленными проблемами, принципиально верными, но из-за которых Соссюр сделал слишком абсолютные выводы. Одним из основных условий всякой мыслительной работы является готовность ло­гически следовать до конца взятому за основу принципу, с тем чтобы потом вернуться назад и внести поправки и уточнения с учетом других реальных факторов. Соссюр был величайшим уче­ным и новатором, так как он объявил войну всему слишком по­верхностному в лингвистической мысли его времени, с тем чтобы дать безупречную теоретическую базу науке о языке. «Курс» застал его, так сказать, в состоянии борьбы, предполагающей напряжение мысли и определенную односторонность, которую он, конечно, преодолел бы со временем, хотя бы из соображений, из­ложенных в его собственной теории.

Можно сказать, что его ошибка заключается в том, что он видит разрыв там, где было бы более правильно говорить о проти­воречиях и парадоксальных равновесиях, столь свойственных жизни. Когда он противопоставляет диахронический принцип синхроническому, он борется с ошибками старой школы, которая полагала, что языки прогрессируют или регрессируют вследствие внутренних импульсов, присущих языку, как какому-либо живому организму. Как и все представители младограмматической школы, он полагает, что в основе языковых эволюций лежат внеязыковые факторы, действующие извне на грамматическую систему. В этом он был абсолютно прав. Необходимо было только уточнить, каковы эти внеязыковые факторы. Автор «Курса» также прав, когда он констатирует разрыв между диахроническими изменениями и пси­хологией говорящих. Здесь он выступает против упрощенческого психологизма, который утверждает, что язык спонтанно подчи­няется всем требованиям мышления, как если бы мы не имели дела с определенной социальной категорией, установленной с общего согласия и сильной своей внутренней связностью и инерт­ностью. Необходимо учитывать этот чисто лингвистический фак­тор. Но для этого вовсе не нужно утверждать, что психическое состояние говорящих не влияет на язык, когда в другом месте утверждаешь, что именно благодаря акту речи происходит эво­люция языка. На деле ни один ученый, верный соссюровской шко­ле, не сделал для себя решающих выводов из этих афоризмов. Мы сами весьма сдержанно относились к ним, и в статье, появив­шейся в 1917 году^[34], указали на слабое место в соссюровской аргу­ментации. Мы полагаем, что Соссюр, занятый показом всех логи­ческих последствий проводимого им принципа произвольности знака, пренебрег тем, что знак, относительно мотивированный по определению, которое он сам ему дал, занимает значительно более важное место, чем ему было отведено. Работы Балли о механизме языковой выразительности^[35] показали всю очевидность этого. И именно при помощи мотивированных элементов язык, несмотря ни на что, гармонически взаимодействует или находится в состоя­нии противоречия с психикой говорящих и несет на себе ее отпе­чаток. Вместо провозглашения табу, которые изолируют диахрони­ческое явление, запрещая ему контакт с явлениями недиахрони­ческого порядка, необходимо восстановление гармонического равновесия противоречивых факторов, столкновение которых и составляет саму жизнь языка. Возьмем известную схему:

л

На оси АВ мы отметим лишь грамматическую структуру, т. е. систему языка со всем тем, что составляет его устойчивость, связ­ность всех его частей. В точке О, которая является точкой орга­низованной речи, сочетается система языка с мышлением говоря­щих на данном языке. Следовательно, мы наблюдаем язык в момент функционирования таким, каким он определяется в каж­дый данный момент объективными и субъективными условиями акта речи. И, наконец, на диахронической оси CD мы поместим последовательные этапы развития языка такими, какими они стали в результате изменений, происшедших в нем под воздействием актов речи, которые неуловимо, но постоянно нарушают внутрен­нее языковое равновесие. Причины этих изменений нужно искать, конечно, во всех факторах, которые влияли на акты речи.

Учитываются также все причины, которые повлияли в рас­сматриваемый период на внешние условия, на фоне которых раз­вивается язык (учреждения, род занятий, техника, перемещение и т. п.), либо на внутренние условия речи (психика, вкусы, тен­денции говорящих); принимаются во внимание и факторы внутри­языкового порядка, т. е. требования самой грамматической сис­темы, инертность которой влияет на речь говорящих и которая поддается изменению только в определенных условиях. Говорящие бессознательно содействуют и приспособлению языка к различ­ным потребностям выражения мысли и работе грамматики, которая обеспечивает правильное функционирование орудия коллектив­ного общения. Если мы, вопреки соссюровской ортодоксальности, поместим на оси времени, наряду с внеязыковыми факторами, всю психологию речи, а наряду с органическими внутриязыковыми факторами все данные синхронии, мы увидим, что тем самым мы не упраздняем противопоставлений, которыми так дорожил Сос­сюр и которые составляют ядро его теории. Мы делаем эту ось местом борьбы двух антагонистических сил. Одна сила охраняет грамматическую систему и ее традицию, основанную на коллек­тивном соглашении; другая сила вызывает в системе постоянные инновации и адаптации. Мы не считаем, что предали идеи своего учителя, предлагая эту точку зрения. Она является лишь логиче­ским развитием его мыслей, со временем освобожденных от неко­торых преувеличений, которые объяснимы условиями создания «Курса».

V. Диахроническая лингвистика, или эволюция языка

Переходя от лингвистики организованной речи к диахрониче­ской лингвистике, мы переходим от конкретного к абстрактному. Наука об эволюции языка, так же как наука о языковом состоя­нии, лишь приблизительно постигает свой объект, располагая только общими истинами, которые вытекают из фактов и являются их упрощенным отражением. Так же как невозможно точно за­фиксировать языковое состояние во всей его сложности, нельзя описать и историю языка, учитывая все бесконечно разнообразные особенности речи, которые составляют ее in concreto. Только лингвистика организованной речи сохраняет непосредственную связь с реальной действительностью, так как она ограничивается узкими рамками одного частного акта речи.

Если синхроническая лингвистика описывает языковое со­стояние в том смысле, как мы его определили выше, то диахрони­ческая лингвистика в начале исследования в принципе только сравнивает два последовательных языковых состояния, чтобы установить происшедшие изменения. Естественно, что сравнение производится не по совокупности всех факторов. Оно затрагивает лишь те элементы языка, которые подверглись изменению. Из суммы изменений делается общий вывод относительно эволюции языка как единого целого, о характерных для эволюции аспектах и об основном ее направлении. Безусловно, историю языка мож­но давать описательно, в виде последовательного повествования обо всех изменениях, которым подверглось изучаемое явление в течение длительного периода, но каждая деталь такого изложения неизбежно будет построена на сравнительном методе. Если, нап­ример, я говорю, что гласная под ударением в латинском слове tela «полотно» прошла через фазы ё, е, oi, oi (wi), we, wg, став, наконец, звуком wa в современном французском языке (toile «полотно»), я применяю метод, используемый при создании муль­типликационных фильмов: чтобы создать иллюзию движения, за­писывается последовательный ряд статических образов, сменяю­щих друг друга. Это очень важно, ибо если отдать себе строгий отчет, то станет ясно, что диахроническая лингвистика, в первой части своей задачи состоящая просто из повествования о фактах, находится в строгой зависимости от синхронической лингвистики. Без ее помощи диахроническая лингвистика не что иное, как прос­тое перечисление плохо анализируемых и поверхностно объяснен­ных фактов. Только исходя из более точных грамматических исследований, она может проникнуть в сущность своего предмета и обобщить всю массу отдельных фактов с точки зрения наиболее общих исходных положений, чтобы дать точное представление об эволюции языка в ее общих и частных проявлениях. Но чисто описательная часть этой науки не исчерпывает программы иссле­дований; недостаточно описать факты — необходимо их объяс­нить и восстановить их первопричину. Именно здесь лингвистика организованной речи соотносится с лингвистикой диахронической. Чисто теоретическое объяснение двух последовательных фактов языка, из которых один мы берем как исходный, а другой как результат эволюционного процесса, должно иметь вид схемы речи. В схему войдут все факторы, определившие возникновение процесса и его завершение, состоящее в достижении некоего ре­зультата. Мы говорим здесь о схеме, чтобы подчеркнуть различие между наукой об организованной речи и диахронической лингвис­тикой. Под влиянием массы окказиональных факторов в реальной речи происходит множество различных случайностей. Одни имеют одну тенденцию, другие другую. И если узус в конечном счете меняется, то это происходит потому, что в определенный период в среде говорящей массы были особенно активными некоторые фак­торы. Они воздействовали на большую часть говорящих, благо­приятствуя случайностям, действовавшим в одном определенном направлении, что завершалось установлением нового узуса в общеразговорном языке. Вот это в диахронической лингвистике представляется в виде схематической формы вымышленного акта речи (или целого ряда актов речи, если феномен состоит из не­скольких последовательных фаз) между воображаемыми собесед­никами. Эта схема представляет собой как бы синтетический и упрощенный вид факта языка, рассмотренного по существу и в ходе его развития. Если бы схема была абсолютно полной и хо­рошо обоснованной, она могла бы объяснить сам факт языка. Как было сказано, мы здесь рассуждаем чисто теоретически. В действительности схема речи всегда присутствует в объяснении какого-либо факта развития языка. Однако необходимо учесть очень многое, чтобы эти схемы были всегда ясны и, в особенности, полны. Историк языка не располагает заранее факторами, кото­рые он собирается описать. Его задача состоит в том, чтобы, судя по фактам языка, можно было догадаться об обуславливающих их факторах и использовать их тогда, когда это представляется обос­нованным. В зависимости от избранной отправной точки сущест­вует два метода исследования: первый—наиболее обычный — состоит в том, что за отправную точку берутся сами языковые факты и каждому из них дается предполагаемая схема речи. Этот метод может оказаться удовлетворительным во многих случаях. Вернемся к уже приводившемуся примеру. Казалось бы, все уже было сказано, когда объяснялось, что chevalet в своем первом значении petit cheval «лошадка» образовано по аналогии того же типа, что и poulet, cochet, chienet и т. п. Но в этом нельзя быть аб­солютно уверенным, ибо ничего не было сказано об условиях, способствовавших появлению и введению данного слова в упот­ребление, как ничего не было сказано и об условиях, которые по­влияли на выбор суффикса. Эти недостатки выступают более за­метно в других случаях. Например, история спряжения фран­цузского глагола до наших дней по большей части является длин­ным рядом образований по аналогии (как и образование слова che­valet), которые заменили собой старые формы, образовав новые, в общем более упорядоченные. Но для объяснения морфологической эволюции французского глагола недостаточно свести эти образо­вания к формальной схеме (например: il conduisit вместо старого il conduist, созданного но типу tu conduisis, как tu partis, il par- tit). Могло возникнуть бесчисленное число других образований по другим моделям и в других частях спряжения. Среди форм, которые недолго просуществовали, есть большое число таких, которые не оставили значительных следов в языке. А другие, слу­чайно появившиеся в речи формы, вообще не оставили никаких следов. Почему? И почему язык содействовал развитию других форм? Нельзя также утверждать, что наиболее «регулярные» формы всегда одерживали верх: тогда наше спряжение было бы куда более простым. Следовательно, необходимо принимать в расчет определенные побудительные причины и тенденции, и именно они должны каким-то образом отражаться в схеме речи.

Недостатки, присущие этому первому методу, заставили мно­гих исследователей искать лучшие пути, и поначалу было отдано предпочтение внеязыковым историческим условиям, которые, дей­ствуя на внешний аспект актов речи и психику говорящих, способствовали лишь некоторым случаям или обуславливали эволю­цию в данном месте и в данную эпоху. В соответствии с этим дела­лись попытки использовать в объяснениях именно эти внеязы- ковые факторы, о которых мы говорили выше. Этот метод вполне оправдан. Лингвист имеет право попытаться осветить связи между развитием конкретного языка и историей народа — его носителя.

Большим преимуществом этого метода является тенденция к обобщению. Он стремится свести всю массу сложных фактов к основным событиям. Этот метод нуждается в тонком психологи­ческом анализе и, последовательно применяемый, сможет дать подлинное объяснение развитию языков на базе основных типо­логических тенденций. Его недостаток заключается в том, что он труден и опасен. В отдельных случаях влияние внешних ис­торических факторов на язык очевидно. Так, совершенно безус­ловно, что новые идеи, новые изобретения требуют введения новых слов или изменения смысла старых. Так или иначе словарь быст­ро приспосабливается к потребностям мышления той или иной эпохи. По этому поводу интересно посмотреть краткие, но глу­бокие замечания Вартбурга^[36] относительно различных источников обогащения нашего словаря. Не менее очевидно, что в странах, где из-за политических событий (миграции, смешения населения, завоеваний) имеет место двуязычие, мы наблюдаем серьезные по­следствия для обоих контактирующих языков. Один и тот же чело­век не может говорить на двух языках без того, чтобы эти два языка так или иначе не влияли друг на друга. Если один из них пользуется большим престижем, то естественно, что он и оказы­вает на соперничающий язык большее влияние. Этим можно объяснить заимствование терминов, кальки, некоторые инновации в синтаксисе и даже фонетические изменения. Многие особенности французского вокализма носят следы языка завоевателей-фран- ков, а в других случаях мы видим воздействие кельтского и ро­манского субстрата, вернувшего язык к его более устойчивым формам. Зато во многих других случаях связи между историей народа и изменением его языка гораздо менее очевидны. Напри­мер, когда А. Мейе связывает точность и краткость латыни с влия­нием стиля юридического языка, его доводы представляются лишь на первый взгляд убедительными. Ведь в юридическом стиле весь­ма часто встречаются плеоназмы. Можно задаться вопросом: не было ли у римлян предрасположения к сжатости стиля, не завися­щего от воздействия той или иной языковой техники? Кроме того, вряд ли можно предполагать, что все судившиеся обладали одним и тем же психологическим типом. Еще более сомнительно, что в старофранцузском охотно употребляли дополнение, выраженное одушевленным существительным в дативе, перед дополнением, выраженным неодушевленным существительным в акузативе (что немцы охотно делают до сих пор), только потому, что в ту эпоху господствовал культ героев*. Подобными сближениями явлений из области культуры с явлениями языка нередко злоупотребляют. Здесь слишком трудно провести границу между действительными наблюдениями и необоснованной выдумкой. Можно, однако, надеяться, что со временем лингвистика сможет уверенноопери- ровать и в этой сфере. Так, в области организованной речи необ­ходима разработка более строгих методов грамматического ана­лиза стиля различных писателей, с тем чтобы установить зависи­мость между характером мышления и формой выражения. А в области собственно истории было бы целесообразно провести различные сравнительные исследования, которые помогли бы выявить глубокий параллелизм в развитии самых различных языков, в которых одни и те же внешние причины вызывают оди­наковые изменения.

И тем не менее, какими бы ни были успехи в этой области, с помощью только «метода внешних причин» никогда нельзя исчер­пать программу эволюционной лингвистики. Нужно принимать в расчет то, что мы назвали внутриязыковыми органическими причинами, т. е. реакцию грамматического инстинкта, обуслов­ленного самой системой, по отношению к возникающим иннова­циям. Но как проследить за воздействием этих факторов? Это трудная задача. И мы ограничимся лишь несколькими предвари­тельными замечаниями, которые, может быть, окажутся полезными.

Заметим, что всякая появившаяся в речи новая форма обя­зательнодолжна быть интуитивно совершенно понятна. Обратимся к столь часто приводимому Вартбургом примеру: если гасконский крестьянин в шутку называет петуха, окруженного курами, вика­рием (по-гасконски bigey), он употребляет образное выражение, а всякое образное выражение легко понимается в соответ­ствующем контексте и при соответствующих обстоятельствах. Так же обстоит дело во всех случаях инновации, как бы различны они ни были. Если какая-нибудь инновация не является резуль­татом стремления к большей выразительности или ясности, а, наоборот, объясняется небрежностью и если эта небрежность не слишком велика, например, когда либо ребенок, либо необразо­ванный или просто спешащий человек говорит: quand tu viend- ras? или tu viendras quand? вместо правильного quand viendras- tu?^[37], нужно быть лишенным всяких умственных способностей, чтобы не понять эту «неправильную» фразу. Следовательно, инно­вация не нарушает механизма языка. Каждая из них представля­ет собой более или менее удачное употребление возможностей, заложенных в существующем языке. Они понимаются и воспри­нимаются на фоне установленных норм и, следовательно, при­надлежат к области частично мотивированного. Конфликт с сис­темой наступает в тот момент, когда в интерпретации слушающего мотивированная таким образом речевая форма начинает подме­нять обычное логическое выражение определенной идеи или определенной функции. В этот момент и нарушается функциониро­вание системы произвольных сущностей и равновесие грамматиче­ской системы. Это можно показать, обратившись еще раз к только что приведенному примеру Вартбурга. До тех пор пока слово bigey «викарий» было чисто шуточным обозначением петуха, в системе языка ничего не изменялось. Слово bigey воспринималось на базе принятых языковых условностей. Но когда оно стало вос­приниматься как более новое и более удобное слово для обозначе­ния петуха, тогда его новое значение само стало условностью. Отношения, которые до сих пор связывали его с другим предметом, порвались, и оно стало точно таким же произвольным знаком, что и слово gat, которое оно заменило, как французское coq или не­мецкое Hahn. Именно в этот момент нарушилось равновесие пси­хических ассоциаций, посредством которых разграничиваются и взаимно определяются произвольные знаки языка. Слово gat, которое, вероятно, не сразу исчезло из употребления, должно было отступить перед новым конкурентом, прочно занявшим опре­деленную территорию в этой семантической сфере. Вся история словарного состава состоит из подобных случаев. Новые термины, самым разнообразным способом вводимые в язык, вступают в конкуренцию со старыми словами и иногда заменяют их. Лекси­ка — это поле битвы, и ее внутренняя организация подвергается непрерывным переворотам. По-видимому, подобные стремления не встречают серьезного сопротивления и не наталкиваются на большие трудности грамматического порядка. Лексика необык­новенно гибка и без труда приспосабливается к потребностям момента. Дело обстоит иначе, когда какая-либо синтаксическая форма заменяется другой. Это более серьезное дело, и происходит оно более сложно. В действительности система синтаксиса в от­личие от системы лексики построена на определенных логических принципах. Каждая часть синтаксической системы занимает в ней более значительное место, чем изолированное слово в системе слов. Следовательно, синтаксис больше, чем лексика, чувствите­лен к тому, что происходит с одним из его элементов.

До сих пор мы рассматривали лишь изменения, происходящие в языке в результате какой-либо инновации со стороны говоря­щего. То, что мы сейчас изложили, вполне применимо, и даже еще в большей степени, к изменениям, первопричиной которых явля­ется своеобразная интерпретация слушающим какого-либо аб­солютно правильного и нормального синтаксического оборота. В основе многих изменений лежат случаи подобного рода.

Мы оказываемся здесь в самом центре области формальных и произвольных структур языка, то есть именно там, где можно уло­вить характерные признаки его развития. Проследить ход какой- либо грамматической инновации и характер преодоления ею сопротивления языка кажется довольно трудным. Гораздо легче выявить, что происходит, когда те или иные средства выражения, вытесняемые другими в ходе развития, постепенно отступают шаг за шагом. В этом случае мы имеем дело с обратной стороной диа­хронического процесса, т. е. с отрицательной стороной положи­тельного явления — с возрастающим распространением побе­дившего конкурента. По всей видимости, целесообразно будет изучить это явление, чтобы при помощи контраста извлечь данные, которые нас интересуют.

Обобщая, можно сказать, что любая звуковая единица уми­рает, если в речи ее употребление поддерживается только навы­ком и автоматизмом. В этом случае мы встречаем ее в употреби­тельных фразеологизмах или в лексических единствах, которые называют locutions, или же в тех случаях, когда ее употребление продиктовано традицией наиболее консервативных форм языка, например в так называемом style soutenu («возвышенном стиле»). Кроме того, это языковое явление может удержаться в речи, если в каких-то из его употреблений оно получит специальное значе­ние, благодаря которому оно выживает, продолжая употребляться в новых, но более узких границах. Мы ничего здесь не говорили о распространенных случаях, когда отмирающее экспрессивное средство, благодаря особым обстоятельствам, возрождается с новым значением. Это увело бы нас в сторону от темы.

Система языка отнюдь не проста, и упорядочить ее совсем не легко. Даже в тот момент, когда какая-либо инновация удачным образом изменяет одну из ее частей, стройность другой части сис­темы опосредствованно бывает затронута этой инновацией. Хо­рошо известно, какое влияние оказывают изменения в фонетиче­ской системе языка на другие части системы, а именно — на сис­темы значащих элементов, строящихся из фонем. Фонетический закон, т. е. регулярное преобразование данной фонемы или груп­пы фонем в определенных условиях и в определенный момент вре­мени, есть не что иное, как проявление фонетической части основного органического, присущего языковой системе принципа. Под воздействием этого закона фонетическая система языка изме­няется так или иначе, но ее системность в целом не нарушается, что произошло бы при произвольном изменении звуков в различ­ных словах. Но, даже осуществляясь в строгом соответствии с требованиями фонетической системы, эти изменения вызывают нарушения равновесия в системе значащих элементов языка. Происходит смешение или исчезновение фонем, что пагубно ска­зывается на системе знаков, по отношению к которым эти изме­нения являются чем-то внешним — своеобразными «несчастными случаями». Так фонетическая реорганизация языка дезоргани­зует язык в другом плане, где все усилия направлены на макси­мально возможное сохранение организации и порядка.

Однако может происходить и обратное явление. Может случить­ся, что инновация в области средств выражения (мы имеем в виду существенные изменения в словарном составе) вызовет нарушение равновесия и дезорганизацию в системе звуков. Подобные явле­ния дважды наблюдались в истории французского языка: в пер­вый раз, когда романский язык VI—VIII вв. обогатился много­численными заимствованиями из германских языков, и во второй раз, когда во французском языке стали широко употребл яться слова книжного происхождения, заимствованные из греческого и латыни. Мы уже вскользь касались первого из приведенных слу­чаев, говоря о сдвигах, вызванных влиянием языка франков на фонетическую систему языка древних обитателей Галлии. Кратко остановимся на втором случае. Во французском языке XII и XVI вв. произошла целая серия фонетических изменений: исчез­новение или вокализация согласных в конце слова, упрощение аффрикат, монофтонгизация многих дифтонгов и исчезновение внутреннего зияния. Все это очевидное проявление тенденций к упрощению слога.

Историк языка, объясняющий изменения, которые он отме­тил и определил, должен не только объяснить внешние и внут­ренние причины рассматриваемого изменения как таковые или в связи с той частью языка, в которой они происходят, но и обя­зан учитывать влияние этого изменения на другие части системы. В некоторых случаях ответ будет прост. Достаточно ясно, что влияние значительных изменений в словаре, обусловленных теми или иными причинами исторического или культурного порядка, могут разрушить фонетические навыки. Было бы интересно опре­делить силу сопротивления, чтобы получить механическую ре­зультирующую этих противоречий. В других случаях решить проблему труднее. Таков, в частности, загадочный вопрос об изменениях в системе экспрессивных средств языка. Без труда можно строить те или иные, более или менее приемлемые гипотезы. Например, можно сказать, что фонетические изменения затраги­вают только лишь малозначительные элементы системы; если же они якобы затрагивают основные грамматические категории (системы времен или падежей), то значит, что эти категории на­ходились в состоянии распада и поэтому не оказали существен­ного сопротивления. Но это недостаточно. Необходимо, чтобы эти положения увязывались с фактами. Когда-нибудь наука ответит нам, достаточно ли могущественны факторы, влияющие на фоне­тические элементы языка, чтобы поколебать его логическую экс­прессивную систему. Здесь же уместно лишь привести высказы­вание Доза о том, что «от изменения звуков зависит история лю­бого языка».

Заканчивая, подчеркнем, что мы никоим образом не считаем, что ответили на основные вопросы, стоящие перед лингвистикой. Мы хотели лишь дать достаточно ясное представление о том, как мы определяем объект нашей науки и что мы понимаем под прог­раммой его изучения. Мы постарались (и смеем надеяться, что в какой-то степени нам это удалось) изложить значение трех сос­тавляющих дисциплин, как каждой в отдельности, так и в их совокупности. Мы стремились сделать это в соответствии с теорией нашего учителя Фердинанда де Соссюра даже в той части нашего изложения, где мы сочли необходимым внести изменения в фор­мулировки, данные в «Курсе». Нам кажется, что подобная кри­тика не только не умаляет значения теории Ф. де Соссюра, но и помогает лучше понять дух соссюровских идей.