ЛИТЕРАТУРА

В. А. Звегинцев, Неопозитивизм и новейшие лингвистические на­правления, «Вопросы философии», 1961, № 12.

В. А. 3 в е г и и ц е в, Глоссематика и лингвистика. Сб. «Новое в линг­вистике», вып.

А. С. Ч и к о б а в а, Проблема языка как предмета языкознания, Учпед­гиз, М., 1959.

См. также материалы к дискуссии о структурализме на страницах ж. «Во­просы языкознания» за 1957—1959 гг., статьи М. И. Стеблина-Каменского, А. А. Реформатского, 3. Штибера, М. Коэна и др.

Сравнительная грамматика—детище XIX в. Ее сильные и слабые стороны носят отпечаток этого века.

Вдохновляемая интересом романтизма к далекой древности, к идее непрерывности ряда поколений, она прежде всего история- н а. Она изучает преимущественно происхождение и жизнь слов и языков, и ее внимание сосредоточено главным образом на этимо­логии и генеалогии. Благодаря ее авторитету постепенно теряет свое значение общая и рациональная грамматика и даже грамматика нормативная и практическая начинает черпать вдохновение у исто­рии. Некоторые теоретики (как Герман Пауль) приходят в конце концов к утверждению, что всякая наука о языке должна носить исторический характер.

Вдохновляемая интересом к мельчайшим фактам, к точному и скрупулезному наблюдению, который характерен и для литера­турных течений эпохи — натурализма и реализма, сравнительно- историческая грамматика становится чисто позитивист­ской. Она интересуется почти исключительно явлениями, до­ступными непосредственному наблюдению, и, в частности, звуками речи. Более детальным изучением их занимается фонетика — дис­циплина прежде всего физическая и физиологическая, а затем психофизиологическая и частично даже психологическая. Всюду исходят из конкретного и чаще всего этим и ограничиваются. Да­же в семантике, науке скорее исторической и психологической, чем логической, конкретный и ощутимый смысл постоянно рассмат­ривается не только как первоначальный, но и как основной в на­стоящий момент.

Вдохновляемая далее естественными науками этого века и со­перничая с ними в методической точности, сравнительная грам­матика становится наукой законополагающей (lega­le). Свои достижения (большей частью исторические и фонетиче­ские одновременно) она формулирует в форме законов, т. е. в форме постоянных связей между установленными фактами. Число этих законов постоянно увеличивается; они усложняются добав-

лением все более и более специфических условий (места, времени, сочетания элементов). Этим законам приписывается абсолютный характер: с одной стороны, полагают, что они не имеют исключе­ний (они якобы не зависят от значения слов), а с другой — в них видят истинные законы лингвистической природы, непосредствен­ное отображение действительности, явления, которые существуют и функционируют, не исчезая с течением времени.

В этом стремлении компаративистов подчеркнуть (а очень часто и преувеличить) значение истории, значение конкретного и законов легко можно распознать идеи, столь дорогие позитивизму, идеи, которые в течение долгого времени и, несомненно, так же и в наше время приносили и приносят большую пользу практике науки (т. е. для ее подготовки, организации и применения к действию), но которые — и это тоже не вызывает сомнений — создают огромные и даже непреодолимые трудности теоретического порядка.

Лингвистика, как и естествознание того времени, имела своих преобразователей. Для них всякий язык постоянно изменяется, эволюционирует. Эволюция, которую, как полагал Герберт Спен­сер, возможно определить раз и навсегда, осуществляется, по их мнению, в одном-единственном направлении; так, в морфологии и семантике часто допускали постоянный переход от конкретного к абстрактному. Эти переходы, которые считали непрерывными, объясняются, как у Дарвина, накоплением отклонений, приобре­тением новых особенностей. Между тем нет ничего более произ­вольного, чем это в течение долгого времени распространенное представление; поэтому Лалланд с полным правом отказался от эволюционистских иллюзий.

Многие лингвисты (в согласии со своими собратьями по пози­тивизму) полагали, что можно обнаружить, установить, а затем и зарегистрировать явления (например, фонетические), не подвер­гая их предварительному или одновременному анализу, что един­ственно ценным методом является метод индукции, т. е. переход от частного к общему, и что за этими голыми фактами и непос­редственными явлениями ничего не скрывается. Здесь важно отме­тить (и это со все возрастающей ясностью доказали все учения современной философии), что опыт и экспериментирование поко­ятся на гипотезах, на начатках анализа, абстракции и обобщения; следовательно, индукция есть не что иное, как замаскированная дедукция, и за чистыми связями, установленными между наблюда­емыми явлениями, совершенно неизбежно предполагается реаль­ность, специфический объект данной науки.

Стремление позитивистов к установлению законов (сформули­рованное, в частности, Огюстом Контом) обнаруживается в линг­вистике в школе, называемой младограмматической. Она припи­сывает правилам, возводимым в законы, огромное значение для точности этимологических и генеалогических исследований. Она склонна расценивать эти правила как наивысшую и единственно законную цель науки и имеет явную тенденцию их гипостазировать и превращать в законы. И все же, как показал выдающийся мыс­литель Эмиль Мейерсон (и это лейтмотив всех его значительных работ), изолированный закон имеет только относительную и предварительную ценность. Закон, даже общий, не что иное, как средство для понимания, для объяснения изучаемого предмета; законы, которые нужно рассматривать только как наши форму­лировки, часто несовершенные, всегда вторичны по отношению к необходимым связям, к внутренней когерентности объективной действительности.

Можно сказать, что в XX в. виднейшие гносеологи почувство­вали и раскрыли слабость позитивистской точки зрения. Более того, стало очевидным, что эта концепция не способствует более прогрессу современной науки. В лингвистике, так же как и в ряде других областей, новый научный дух является ярко выра­женным антипозитивистским.

Прежде всего становится очевидной необходимость изолировать, выделить в потоке времени предмет науки, т. е. показать, с одной стороны, состояния, которые нужно рассматривать как постоян­ные, а с другой — резкие скачки из одного состояния в другое. Прерывистые изменения, на которые до сих пор не обращали серьезного внимания из-за прочно укоренившейся веры в мед­ленную и постепенную эволюцию, приобрели теперь огромное зна­чение. Так, в физике, в форме все более и более обобщенной, по­являются кванты Планка, т. е. постоянные количества, без которых никакое движение не оказывается возможным; в биологии — му­тации (изучавшиеся сначала де Фризом), т. е. изменения особого типа, происходящие путем резких скачков, без промежуточных форм между этими изменениями и начальными формами. Точно так же в лингвистике после Ф. де Соссюра различается синхрония и диахрония, причем синхрония понимается как план, помещенный вне времени и перпендикулярно оси времени, где элементы в своей совокупности должны и могут рассматриваться как одновременные и современные — первое условие для их устойчивости и, следо­вательно, для их единства и связи. С другой стороны, стала ясной необходимость некоего общего понятия, только одной возможной единицы для частных случаев, для всех отдельных проявлений одного и того же явления. Эта единица должна пониматься как тип, полностью идеальный и независимый от сознания ученого. Так, например, биология ввела понятие генотипа — совокуп­ности факторов родового наследства, реализацией которого явля­ются самые различные фенотипы (В. Иоганнсен).

Точно так же в социологии социальный факт определяется своей независимостью в отношении своих индивидуальных прояв­лений и своей автономностью в отношении сознания (Дюркгейм).

В целом ряде наук появилась необходимость теснее сблизить рациональные связи внутри изучаемого объекта. Почти везде при­ходят к убеждению, что реальное должно обладать в своем целом тесной связью, особенной структурой (тонкой или волокнистой, по оригинальному выражению Бальфура). Так, например, широко были использованы глубокие и оригинальные идеи Кювье о связи признаков или необходимой взаимообусловленности черт, обра­зующих данный род. В теории физики, необычайные успехи которой в XX в. хорошо известны (необычайные по своей объединяющей силе внутри науки и по своему особенному философскому интере­су), изучается в настоящее время структура не только кристаллов и атомов, но даже света. Можно сказать, что и в психологии поня­тие структуры (нем. Gestalt, англ. pattern) стоит в центре внимания. Слово структура употребляется в этой науке, согласно Лалланду, «в специальном и новом смысле слова... для обозначения целого, состоящего, в противоположность простому сочетанию элементов, из взаимообусловленных явлений, из которых каждое зависит от других и может быть таковым только в связи с ними»^[42].

Именно в таком смысле Соссюр говорит о системах, где все эле­менты поддерживают друг друга, а Сепир — о модели лингвис­тических целых. Заслуга Трубецкого заключается в создании и разработке структуралистического учения о фонологических сис­темах.

Эта новая лингвистическая концепция, которой мы обязаны не только Соссюру, но и другим ученым, среди которых почетное место занимает Бодуэн де Куртене, обнаруживает значительные и очевидные преимущества.

Под знаком синхронии (или тождества данного языка) объеди­няется все, что относится к одному и тому же состоянию. Учиты­ваются полностью все элементы каждого раздела грамматики, и беспощадно отбрасывается все чуждое этому состоянию.

Для установления языка (или единицы языка, отождествленной посредством синхронического изучения) собираются все варианты в виде минимального количества основных и абстрактных типов, реализацией которых эти варианты являются. Опускается реши­тельно все, что с этой точки зрения может расцениваться как не­значительное или неустойчивое и чисто индивидуальное.

Чтобы проникнуть затем в структуру (или языковое целое, тождество и единица которого уже известны), нужно установить между отождествленными и приведенными к единице элементами постоянные, необходимые и, следовательно, определяющие соот­ношения.

К этим достижениям, выявленным путем целого ряда исследо­ваний, вероятно, прибавятся и другие, которые только намеча­ются. В самом деле, если хорошо присмотреться, то даже конкрет­ные явления исторического, диалектального и стилистического порядка (излюбленная и часто единственная область позити­вистов) будут лучше объяснимы в свете новой концепции. Только после установления двух последовательных ЯЗЫКОВЫХ состояний, двух различных и замкнутых, как монады, друг для друга миров, несмотря на непрерывность во времени, можно будет изучить и понять пути преобразования, вызванные переходом одного сос­тояния в другое, и исторические факторы, обусловливающие этот переход. Точно таким же образом вариант может быть понят толь­ко как вариант определенного типа, а диалект — как диалект определенного языка. Если под стилем понимается более или ме­нее произвольное употребление возможных оттенков, то стилис­тика предполагает не только знание частностей тонкой структуры (самое условие оттенков), но и всего ее целого (по отношению к которому произвольное есть произвольное).

Новая точка зрения, известная уже под названием структура­лизма,— название, которое подчеркивает понятие целостности, являющейся наиболее характерной чертой структурализма,— дала свои плоды в морфологии, так же как и в фонологии. Линг­висты, которые ее принимают, вынуждены применять ее mutatis mutandis к любому разделу грамматики (нельзя забывать здесь ни культуры национального языка, ни изучения языка поэтиче­ского) и к самой типологии языков. Самый принцип и частные слу­чаи применения этой системы вызовут новые проблемы: везде ли основные различия будут иметь одинаково резко выраженный характер и до какого предела они будут сохранять свою значи­мость?

Что касается различия между синхронией и диахронией, то нужно допустить, что время (препятствие для всякой рациональ­ности) проявляется и внутри синхронии, где нужно различать статический и динамический момент; последний составляет основу существования слога, изучение которого с точки зрения структу­ральной чрезвычайно важно как для подробного описания (уда­рение, метрика), так и для истинно углубленного изучения исто­рии языков. В этом плане равным образом может возникнуть и другой вопрос: нельзя ли предположить наряду с синхронией и диахронией панхронию или ахронию, т. е. факторы общечелове­ческие, стойко действующие на протяжении истории и дающие о себе знать в строе любого языка.

В связи с различием между языком и речью часто возникает вопрос о месте языкового обычая (usage). Это понятие можно до­пустить как промежуточное между языком и речью при условии понимания языкового обычая как некоей второстепенной нормы, допускаемой высшей и абстрактной системой языка, однако без возможности упразднить или только изменить эту систему. В этой же связи обсуждается и будет еще долго обсуждаться вопрос о взаимосвязи различных разделов грамматики: фонологии (или фонематики) и фонетики, параллельно морфологии и синтаксису.

Различение структуры и элементов также выявит наиболее интересные проблемы: все ли одинаково необходимо в одной сис­теме или нужно допустить наличие ступеней в целом и, следова­тельно, существование элементов относительно независимых. Изучение структуры сочетаний, которое, несомненно, сможет и должно будет черпать вдохновение у соответствующей математи­ческой теории, будет здесь решающим.

С другой стороны, возникнет вопрос и о том, всюду ли обяза­тельно встречаются структуры, иначе говоря, в какой степени и в каких условиях форма (будь то внешняя или внутренняя) слова, языка может быть сведена к нулю. Старая проблема возможности аморфности в лингвистике будет, таким образом, обновлена и обобщена с точки зрения структуралистической.

Синтетическая концепция, которую мы здесь защищали, из-за очевидной недостаточности практики и особенно традиционной теории поневоле подчеркивала значение абстракции и обобще­ния — орудий, одинаково необходимых для всех стадий научной работы. Однако из этого не следует, что мы недооцениваем значе­ния опыта; напротив, чтобы конкретизировать и оживить проб­лемы, поставленные теоретическими построениями, потребуются все более и более тщательные наблюдения, основательная про­верка. Мы не намерены выводить разнообразие лингвистических явлений из абстрактных схем.

Выше было показано, что нельзя выводить состояние языка и в особенности отдельного явления (редко известного) из его истории. Именно из этой предпосылки вытекает основная ошибка в опи­сании диалектов на исторической основе, по существу неверном из-за ложной перспективы. С другой стороны, было бы заблужде­нием приписывать состоянию данного языка лишь одну возмож­ную линию развития; это значило бы закрывать глаза на действи­тельность и разнообразие исторических фактов.

Мы считаем, что единство языка не вытекает из его диалекталь­ного разнообразия, что тип каждого элемента не дан механически в локальных, социальных и смешанных вариантах. Для того чтобы подняться от разнообразия к единству и от вариантов к типам, про­стая индукция, даже расширенная, не оказывается достаточной; необходимо истинно научное чутье, при котором действия, назы­ваемые индуктивными, переплетались бы с подсознательной де­дукцией. С другой стороны, реализация, основная форма которой определяется типами, не может рассматриваться как вытекающая из этих типов во всей своей сложности. Именно в этом опыт, ко­торый является неизбежной отправной точкой всякого исследова­ния, сохраняет свое неотъемлемое право.

Структура понималась здесь как самостоятельный объект, следовательно, не как производная в своих элементах, агрегатом и суммой которых она не является; поэтому изучение возможных систем и их формы нужно рассматривать как дело исключитель­ной важности. Кроме того, нельзя рассматривать входящие в систему элементы как простые производные структурных отно­шений или противоположений. Здесь важно уметь различать чисто формальные свойства системы и ее материю, или субстанцию, которая, будучи приспособленной к данной системе (поскольку она в нее входит), продолжает тем не менее оставаться относитель­но независимой. Точно так же не менее важным, чем изучение формальной структуры, является и изучение реальных категорий, содержания или основы системы. Глубокие мысли Гуссерля о феноменологии явятся здесь источником вдохновения для всякого ученого, занимающегося логикой речи.