В. П. ГригорьевС ПОЗИЦИЙ ЛИНГВИСТА
Проблемы упорядочения терминологии литературоведения и искусствознания безусловно актуальны. В связи с этим у меня возникли следующие соображения, которые здесь можно изложить лишь в тезисной форме.
В современной разговорной речи (при достаточно широком ее понимании) активно распространяются слова и фразеологические сочетания типа: «Ну это — квантыЬ (т.
е. нечто незначительное) или (по) множить на ноль (т. е. действовать так, что объект выйдет из строя, испортится, уничтожится). Такого рода окказионализмы нередко «живут веком мотылька», однако устойчива и характерна тенденция к их появлению и экспансии из первоначального очага — переосмысленной профессиональной терминологии точных наук — в широкую и пока еще малоисследованную область нелитературного просторечия. Возникает вопрос, захватывает ли эта тенденция также терминологию гуманитарных наук, каких именно, а если нет, то почему; может быть, увлеченные борьбой с квазиформализмом приверженцы одностороннего «содержанизма» просто-напросто обнаруживают прогресси-рующий комплекс неполноценности — отсутствие реальной терминологии как относительно строгой системы? Если так, то разговорной речи просто нечего преобразовывать и переосмысливать.Дело в том, что отмеченные факты и соответствующие процессы несомненно связаны со «стилем мышления» — понятием, давно уже обсуждаемым в философии и точных науках. Пожалуй, именно строгий «стиль мышления» отличает современный строго верифицируемый тезаурус естественнонаучного знания.
Теперь уже очевидно, что наука в XX в. развивалась при определяющем воздействии глубинно-интегрирующих, а не лежащих на поверхности дифференцирующих факторов. Поэтому нет ничего удивительного в примерно синхронных взрывах частотности у двух далеких, казалось бы, друг от друга слов — аббревиатуры НТР и ставшей в один ряд с кибернетикой семиотики. Именно семиотическому, или структурно-семиотическому, подходу филология (а по-видимому, и искусствознание и культурология) обязана многими открывшимися перед ней ответственными перспективами.
Существо происходящих процессов, разумеется, никак не передает раздражающая серьезных исследователей модная игра в «поп-термины», щеголяние даже не всегда ясными для участников этой игры понятиями из естественно-математических наук. Существо дела в необходимости освоения «стиля мышления». А стиль этот естественно связан с освоением новых терминов.Проблема литературоведческой терминологии, как она ни палата, представляется производной от этой основополагающей задачи и сама по себе даже в какой-то мере тривиальной. Принципы упорядочения здесь не могут быть выработаны иначе, как путем преодоления концептуальных и методологических противоречий в самой науке. С одной стороны, «право на термин» как будто имеет любой исследователь, с другой — чувство меры и такта обязывает всех нас не осложнять без особой необходимости процессы взаимопонимания, «службой» которого призвана быть фи-лология (С. С. Аверинцев). На практике же нередко приходится сталкиваться с отсутствием вкуса к более или менее строгой теории и интереса к идеям и терминам оппонентов. Вот пример не столько горький, сколько показательный. Если пара терминов экспрессема—экспрессоид за 15 лет не получила в теории литературы мало-мальски содержательного критического анализа, то причиной может быть не только заведомая никчемность терминов (и понятий), но и то, что теорию литературы в некоторых ее разделах лишь с большой натяжкой можно назвать теорией, которая ведь, если она настоящая, сама заинтересована в выявлении собственных несовершенств, их всестороннем обсуждении и преодолении, а не в апартеиде по отношению к аргументам и идеям — нарушителям спокойствия.
Можно заметить, что и в современных лингвистических работах термин экспрессема диффузен, неоднозначен, противоречив. Это справедливо, но как возражение было бы неубедительно. Как Веселовский в свое время не отказался от термина поэтика хотя этот термин был явно скомпрометирован нормативными «пиитиками» его предшественников, так и современная филология не должна отказываться от термина двухтысячелетней давности только потому, что под именем поэтики фигурируют бесчисленные родственники «и даже однофамильцы» (слова Ю.
Н. Тыня-нова) . Наоборот, диффузность термина — настойчивый сигнал к его всестороннему осмыслению теорией.Если вернуться теперь к начальным соображениям, то, очевидно, придется только радоваться современной экспансии слова грамматика: «грамматика „Декамерона"», «грамматика фантазии», «грамматика идиостиля» и другие подобные «грамматики» лишний раз заставляют вспомнить «святотатственное соединение» терминов грамматика поэзии» у акад. JI. В. Щербы в 1942 г. Из нападок же на это «соединение», которые продемонстрировал в 1969 г. В. Б. Шкловский, следует: необходимость содружества лингвистики и поэтики, глубоко и впервые на новом этапе развития филологии осознанная Ю. Н. Тыняновым еще в 20-е годы, его коллеге по ОПОЯЗу осталась чуждой и «сорок лет спустя»^. Нам еще предстоит осознать значение и последствия указанной оппозиции, как и оппозиции Тынянов—Бахтин. Любопытно, что
М. М. Бахтин рассматривал термин «поэтический язык» как сочетание с качественным прилагательным, что тоже вело к недоразумениям.
3. Прокладывающее в наши дни себе дорогу содружество лингвистики и поэтики опирается и на поиски самим искусством соответствий между «точным» и «поэтичным», если воспользоваться выражением В. Гюго, поскольку «число играет в искусстве такую же роль, как и в науке.. .». В связи с этим эпатирующим высказыванием существенно было бы проанализировать те особенно интересные «крайние» случаи, когда сближение научных идей и поэтических прозрений осложняется своеобразием самой художественной системы, как это имело место, например, в творчестве А. Белого или В. Хлебникова. Скажу только несколько слов о последнем.
Идиостиль Хлебникова характеризует одно сильное ограничение, которое как будто не нашло серьезных продолжателей и пока не привлекло к себе интереса филологов. Это ограничение — вполне сознательный, близкий к абсолютно последовательному отказ от нерусских (неславянских) апеллятивов при построении своих художественных текстов. Естественно, что тем самым поэт почти полностью перекрыл путь в собственную поэзию огромного количества современных ему научных и технических терминов.
Между тем и наука, и техника, и поэзия (шире — искусство), ко-торая как раз в это время осваивает соответствующую терминологию (Брюсов, Белый, Маяковский и др.), живо интересуют Хлебникова. Чтобы говорить обо всем, что его занимало, в своем идиостиле, Хлебников вынужден был прибегать к словотворчеству даже там, где к началу века сложились достаточно развитые номенклатуры и терминосистемы, опирающиеся, как почти всегда, на греко-латинский корнеслов, для Хлебникова запретный за пре-делами имен собственных.Так, в 1913 г. он стремится найти эквиваленты театральным терминам: театр — созерцог, автор — дей, водевиль — вессляна, режиссер — указуй и т. д. Ср. также замену поэта через слово поец. В 20-е годы свою мистерию «Взлом вселенной» Хлебников жанрово определяет как чудесавлъ, для фотографии использует светопись, для граммофона — самоголос, для новейших изобретений в области кино и будущего телевидения создает ряд терминов с первой частью тене-. Графический образ корня квадратного из минус единицы, существенного для миропонимания поэта, фигурирует у него и как «корень из нет единицы» и «корень взяв из нет себя», поскольку термин минус (и квадратный) запретен. Стойкость запрета определяется не каким-либо «маниакальным упрямством», а рамками рассчитанного эксперимента: слова радиотелеграммы, комиссары и другие подобные так или иначе тоже присутствуют в идиостиле поэта.
С указанным ограничением несомненно связана и метафо-ричность хлебниковского идиостиля. В дистиллированном пятном сочинении метафора, возможно, и не аргумент. но (1) она может быть сильнейшим поэтическим аргументом. (2) ТРМ самым и образная метафора все-таки подлежит истинностной опенке, (3) кажется преувеличенным представление о том, что ученые избегают метафор. Точнее, вероятно, было бы сказать, что интуитивно сознавая проницающую силу индивидуально-образной метафоры, ученые прибегают к ней, как правило, лишь в принци-пиально сложных ситуациях, а не как поэты — в любых случаях, поучительных как эксперименты и для ученых.
Чет и нечет, проделавший путь от известной мифологемы и игры через историософию и поэзию Хлебникова к названию сборника филологических статей в 20-е годы и к заглавию недавней книги Вяч. Вс. Иванова об асимметрии мозга и знаковых систем, может служить метафорическим символом содружества науки и искусства и в области средств выражения нетривиальных идей.Отдельные положения предшествующего абзаца имеют своей целью также привлечь не только полемическое внимание к не-давним работам Н. Д. Арутюновой о функциях метафоры, начавшим обсуждение предмета, важного и для теории тропов, и для терминологии. Что касается хлебниковского ограничения, то следствием его было не только обилие метафор и переименование, перефразирование известных терминов, но и — что особенно важно — словотворчество как принципиальный акт, как выявление потенций своего языка для выражения того, что в духе современной модальной логики следовало бы назвать семантикой возможных миров, а сам поэт нерасчлененно обозначил как «открытие славянин».
В поисках выражения для семантики возможных поэтических миров поэзия опять-таки опередила науку, на этот раз — не только филологию. Термин и метафора — старая тема, но ей, как кажется, предстоит новая жизнь, поскольку речь идет о проблеме глубинной связи между научным терминостроительством и художественным словотворчеством. Эта проблема требует изучения совместными усилиями лингвистов и литературоведов.