О ДОКЛАДЕ А. В. ЛУНАЧАРСКОГО НА СЪЕЗДЕ ПСИХОЛОГОВ В 1930 г.Сообщение А. А. Леонтьева
Первый Всесоюзный съезд но изучению поведения человека, на котором выступил А. В. Луначарский, проходил в январе 1930 г. В нем принимало участие около 3200 человек, из них 1400 — делегатов съезда.
По количеству участников это был, таким образом, совершенно уникальный форум психологов. Было заслушано более 170 докладов. Работали четыре секции: общая, педагогическая, психотехническая и секция патологической психоневрологии. Хотя в названии съезда употреблялся термин «поведение», на деле это был завершающий этап борьбы с разного рода «поведенческими», механистскими и позитивистскими течениями в советской психологии, — борьбы, в которой победило диалек- тико-материалистическое понимание. За полгода до съезда, летом 1929 г., прошла дискуссия «Рефлексология или психология», в ходе которой стала совершенно ясной несовместимость рефлексологической теории акад. В. М. Бехтерева с подходом марксистской психологии к психическим явлениям. Эта теория, в которой социальная природа психики по существу отрицалась и подменялась механистическим материализмом, биологизмом, в которой психическое сводилось к физиологическому, подверглась критике еще в конце 20-х годов, особенно со стороны Л. С. Выготского. В то же время съезд резко критиковал попытки свести психологию к физиологии условных рефлексов (А. Г. Иванов-Смоленский и др.). Был осужден и вульгарно-социологический подход к психике. Правда, руководители съезда (А. Б. Залкинд, К. Н. Корнилов и др.) сумели провести на нем точку зрения так называемой «реактологической» школы, которая не получила со стороны участников съезда достаточной критики, — эта критика состоялась только в 1931 г., когда на место понятия «реакции», реактивного поведения как предмета психологического исследования, было поставлено сознание — свойство мозга, являющееся отражением объективной реальности.Таким образом, съезд, подводя итоги одному этапу в борьбе за марксистско-ленинскую психологию, в то же время знаменовал собой начало следующего—«антиреактологического».
Существенно подчеркнуть, что А. В. Луначарский, как можно видеть из его доклада, в сущности, говоря о «поведении», имеет в виду именно сознание, а в начале и конце выступления он прямо говорит о сознании.Факт выступления Луначарского на съезде был очень характерен для его направленности на практическое использование психологических знаний в идеологической работе (так, в рамках съезда было специальное совещание по работе с комсомолом; в резолюции съезда содержится требование тесной связи психологов с профсоюзами, комсомолом, партией, учреждениями, ведущими работу по воспитанию, по переделке быта, труда и личности). Доклад Луначарского был издан отдельной брошюрой.
Уже в первой части доклада А. В. Луначарский четко обрисовывает проблему социального управления сознанием людей, — проблему, поставленную еще К. Марксом, Ф. Энгельсом, В. И. Лениным. При этом исключительно важно, что он понимает такое управление не как манипулирование сознанием (именно такова позиция, скажем, американских социальных психологов от 20-х годов до наших дней), а как «процесс воспитания» и даже, что особенно следует отметить, «самовоспитания».
Само определение антропологии, данное Луначарским, звучит сейчас весьма своевременно и животрепещуще: в нем совершенно ясно отражена ленинская позиция в вопросе о воспитании сознательности трудящихся, позиция, последовательно отстаиваемая Коммунистической партией и нашедшая наиболее яркое выражение в материалах XXIV и XXV съездов КПСС.
Устарело лишь упоминание о «педологии» как «точной науке». Как известно, в постановлении ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г. «О педологических извращениях в системе наркомпро- сов» были отмечены недостатки этого направления — эклектизм, идеализм, механицизм. Впрочем, термин «педология» в 20— 30-х годах употреблялся расширительно — как синоним «детской психологии», и, вероятно, именно это имел в виду прежде всего Луначарский.
Говоря о «демагогах», А. В. Луначарский дает острую критику теорий (и практики) «манипулирования сознанием» в бур-жуазном обществе, отмечая (совершенно правильно) примити- визм этих теорий.
Противопоставляя им марксистско-ленинскую науку о воспитании сознания, он подчеркивает необходимость для нее базироваться «на продуманной философской теории» — эти слова звучали в 1930 г. очень уместно, ибо как раз философской, методологической целостности, последовательного диалек- тико-материалистического подхода и не хватало многим направ-лениям в тогдашней советской психологии.Искусство рассматривается Луначарским как «воспитательная сила». Он критикует буржуазные теории искусства, в частности теории происхождения искусства из игры или магических действий. (Едва ли, однако, можно согласиться с оценкой теории Л. Леви-Брюля о дологическом мышлении как «довольно верной». Но в 1930 г. ее поддерживали многие видные советские психологи, в том числе Л. С. Выготский). Основная идея этой части доклада — первичность социальных функций искусства как одного из видов социального общения, как способа актуализации социальных отношений, как орудия идеологической борьбы в области сознания.
Чрезвычайно интересно относился Луначарский к прикладному искусству, к эстетике быта, совершенно правильно оценивая конструктивистские тенденции 20-х годов и указывая на «аф- фекциональное» отношение, на бессознательную эстетическую оценку как неотъемлемый элемент практического использования предметов окружающей среды. Нельзя не заметить, что борьба вокруг этого вопроса, пусть в неявной форме, не затихла и в наши дни: достаточно открыть «Литературную газету», чтобы убедиться, что мысль Луначарского: «архитектор должен считаться не только с тем, что поставлено перед ним как прямая техническая задача, но и с условиями человеческого восприятия», отнюдь не устарела (хотя, конечно, никто прямо не высказывает противоположной точки зрения).
Можно спорить с определением, данным Луначарским прикладному искусству, можно спорить, следует ли его считать искусством, — но идея «благоповедения», «импульса к живой деятельности» чрезвычайно интересна и плодотворна.
Дискутируя со сторонниками «искусства для искусства» и, с другой стороны, сторонниками «фактологизма» в искусстве («Художник нам важен как репортер»), А.
В. Луначарский излагает такое понимание деятельности художника, которое очень близко подходит к идеям, высказывавшимся в те же годы С. М. Эйзенштейном, Л. С. Выготским, а затем легшим в основу советской психологии искусства. В сущности в докладе уже содержатся и многие мысли, ставшие в 30-х годах частью теории социалистического реализма. Отметим, что в нем совершенно определенно поставлен вопрос о художественности как необходимом условии идеологического воздействия искусства, — вопрос и поныне то и дело всплывающий в советской литературно-критической литературе и особенно острый в те годы.Возвращаясь к значению психологии для художника («знание человека, его поведения, мотивов, которые это поведение определяют, и тех специфических идей и образов, которые на эти мотивы воздействуют»), Луначарский развертывает своего рода программу исследования психологии искусства, делая особый упор на «сознательное и полусознательное» отражение в творческом акте исторических условий и классовых особенностей. Считая историю и теорию искусства вспомогательными науками, он ставит в центр науки об искусстве именно психологию искусства. Эта позиция Луначарского не может не вызвать скепсиса у профессиональных искусствоведов; но в ней есть бесспорное зерно истины, и не случайно во многих современных работах по эстетике именно проблема эстетического творчества и эстетического восприятия выдвигается на первый план (Л. Б. Столович, М. С. Каган и многие другие).
Слова Луначарского о «душе» и о «внутреннем человеке» звучат в контексте его доклада как нечто чужеродное. Здесь он не смог разобраться в современных ему тенденциях научной психологии — конфликт психологов с рефлексологами он называет «внешним», упрощенно понимает личность и по существу дуалистически трактует соотношение «поведения» и «души». Но выводы, делаемые Луначарским в этой части доклада, совершенно правильны. И особенно интересна мысль о психологии как «одной из самых центральных наук».
Оценивая доклад в целом, можно сказать, что идеи, высказанные в нем, при всей исторической ограниченности той формы, которую они получили, представляют и поныне огромный интерес.
Твердо отстаивая партийный, классовый подход к искусству и его социальной роли, Луначарский в то же время удачно из-бегнул вульгаризаторских, упрощенческих тенденций в этой области, в то время чрезвычайно сильных в нашем искусствоведении и особенно литературоведении. Многие мысли Луначарского, особенно связанные с местом, содержанием и задачами психологии искусства, звучат весьма современно и сейчас, почти полвека спустя и бесспорно дадут почву для размышлений специалистам в этой области.Современному советскому читателю, особенно молодому, остаются неизвестными многие ценные исследования в области теории, истории, психологии и социологии искусства, опубликованные в 20—30-х годах, что вызывает порой «открытие Америк». Только сравнительно недавно стали доступными работы Б. Р. Вип-пера, С. М. Эйзенштейна, Л. С. Выготского, М. М. Бахтина; но сколько еще интересного и ценного таится в архивах и библиотечных фондах! Не настало ли время подумать об издании осо-, бой серии типа «Литературного наследства», обязательно включив в нее ранее опубликованные, но фактически недоступные сейчас книги и статьи. Значение такой серии не только вспомнить забытое. Она мо-жет сыграть роль в борьбе за утверждение марксистско-ленинского подхода в искусствоведении. Разве не оказалось в 1975 г., что М. М. Бахтин еще в 1924 г. (!) дал такую точную и унич-тожающую критику методологии русского формализма, с кото-рой по глубине не может сравниться и десяток статей, опубли-кованных в наши дни?!