Теоретическая лингвистика на перепутье (О КНИГЕ дж. ЛАЙОНЗА «ВВЕДЕНИЕ В ТЕОРЕ ТИЧЕСКУЮ ЛИНГВИСТИКУ»)

1.

У книги профессора Эдинбургского университета Джона Лайонза счастливая судьба. Впервые опубликованная в 1968 году, она мно­гократно затем переиздавалась. Ей было посвящено довольно боль­шое количество в основном благожелательных рецензий ^[1].

2.

В бурном развитии науки о языке, последовавшем за оконча­нием первой мировой войны и изобиловавшем созданием многочис­ленных лингвистических школ, направлений и теорий, Великобри­тания занимала несколько стороннюю позицию. В этой сфере ду­ховной деятельности она оставалась верной себе и строго соблюдала классические традиции изучения языка, восходящие к античности. Естественным образом эта классическая традиция в Великобритании подверглась некоторым преобразованиям, обусловленным особен­ностями структуры английского языка (о них еще будет идти речь), но в общем мало отступала от «общеевропейского стандарта». Пожа­луй, единственный вклад, внесенный английскими лингвистами в борьбу идей, которая развернулась в это время в мировой лингвисти­ке, сводился к созданию так называемой Лондонской школы линг­вистики, которую возглавил Дж. Фёрс. Надо, впрочем, отметить, отнюдь не принижая заслуг Дж.

Усилия Дж. Фёрса не ознаменовались, однако, полным успехом, и ряд наиболее восприимчивых к новым веяниям английских линг­вистов (среди прочих к ним относится и Дж. Лайонз) восприняли многое из того, что шло из заокеанской дали и что известно теперь под именем таксономической блумфилдианской и постблумфилдиан- ской лингвистики. Здесь нет надобности излагать существо этой лингвистической «парадигмы», но о некоторых главных ее чертах следует напомнить, так как от этих ее особенностей отталкивалось следующее звено в цепи становления современной лингвистики, связанное с именем Н. Хомского. Это уместно сделать также и по­тому, что таксономическая лингвистика Л. Блумфилда вовсе не канула в прошлое, но сохраняет свои позиции в некоторых областях лингвистического исследования и таким образом выступает в сегод­няшней лингвистике в качестве живой силы. Как это ни может пока­заться парадоксальным, но именно ученый из Великобритании — Р. Робинс — недавно выступил с настоятельным призывом вернуть дескриптивную лингвистику в британские (да и вообще во все) уни­верситеты, так как «она имеет достаточно заслуг, чтобы занять свое место в преподавании.

Все теоретическое содержание дескриптивной лингвистики впол­не укладывается в «Ряд постулатов для науки о языке» J1. Блум­филда, которые своей нарочито «строгой» формой изложения, вклю­чающего «гипотезы» и определения, производят ныне даже несколько комичное впечатление. Главный теоретический тезис «Постулатов» в сущности заключается в том, что никакой теории и не надо. Нужны лишь «объективные» и, конечно, строгие процедуры сегмен­тации и описания языка. Но у самого JI. Блумфилда, кроме «Посту­латов», был и другой труд — «Язык», где теория все же была. И вообще JI. Блумфилд оказался шире «блумфилдианства», так как все же говорил о значении (вынося его за рамки лингвистического описания) и давал определение таким единицам, как слово, словосо­четание и даже предложение. А «блумфилдианство», и в особенности постблумфилдианство, замкнулось в значительно более узких рам­ках.

Дескриптивная лингвистика, включавшая в себя методические установки J1. Блумфилда и его последователей, твердо усвоила тезис Ф. Боаса о совершенной непригодности традиционной «ев­ропейской» лингвистики для описания индейских языков, с которыми пришлось столкнуться американским языковедам и которые никак не согласовывались с лингвистическими представлениями, вырабо­танными преимущественно на материале индоевропейских языков. Ф. Боас требовал независимого от заранее заданных схем описания языков, описания их «изнутри». То, что первоначально было подска­зано потребностями изучения индейских языков, приобрело, однако, в дескриптивной лингвистике универсальную значимость. Она пос­тавила своей целью создать совершенно новые процедуры описания языков, которые были бы одинаково пригодны для любых языков, независимо от их структурных особенностей и тем более — генети­ческих классификаций.

Но превыше всего этого стояли два принципа: строгость и объек­тивность. Чуть ли не обожествляя оба эти принципа и стремясь укре­пить их, дескриптивная лингвистика шла на союзы с теорией ин­формации, кибернетикой, математической статистикой и логикой, иногда теряя грань между этими науками и собственно лингвисти­кой. Как писал позднее один из видных представителей дескрипти- визма Чарлз Хоккетт, «мы искали «строгости» любой ценой» ^[3], «хотя мы и не располагали достаточно строгим ее определением» ^[4], а когда это казалось нужным, то «готовы были подогнать свой мате­риал, если этот подогнанный материал больше, чем реальные факты языка, подходил для некоторых методических демонстраций» ?.

Так обстояло дело в США в 30-е, 40-е гг. и в первой половине 50-х гг. И новые веяния в эти годы стали переходить океан, захва­тывая в сферу своего действия и европейские страны. А в 1957 г. вышла в свет небольшая книжечка ученика 3. Хэрриса Н. Хомского «Синтаксические структуры», с которой началась так называемая «хомскианская революция». Эта книжечка, по сути дела, представля­ла собой лишь весьма краткое изложение огромного труда, который был напечатан мимеографическим способом, известен был лишь уз­кому кругу специалистов и не вызывал у них особого восторга ^в. Но все началось именно с «Синтаксических структур»^[5].

Н. Хомский не изменил главным заветам своего учителя 3. Хэр­риса да и всей дескриптивной лингвистике в целом, как это нередко изображается. Он проявил даже большую строгость в своих постро­ениях. Он не отказался и от формальных процедур описания, хотя и предал анафеме всю таксономическую лингвистику и подверг пол­ному разгрому бихевиоризм, составляющий теоретическую основу блумфилдианства ^[6]. Его собственные процедуры с их подразделе­ниями правил, их последовательностями применения и ограничени­ями действия оказались еще более сложными и громоздкими, чем критикуемые им модели грамматик непосредственно составляющих, которыми пользовались его предшественники.

Не очень погрешил Н. Хомский и в своем отношении к тради­ционной грамматике. Он заявил, что его грамматика (равнозначная лингвистической теории) в своих общих чертах представляет хорошо знакомую всем традиционную грамматику, которую он, однако, подчиняет требованиям формального анализа, эксплицирующего действительную структуру языка. И в общем это заявление соответ­ствует действительности. Характерно, что он без всяких определений оперирует такими категориями, как предложение, сочетание, слово, предполагая, очевидно, что вполне можно удовлетвориться теми представлениями (с его точки зрения, интуитивными) этих ка­тегорий, которые можно найти в любой традиционной грамматике.

Правда, при этом Н. Хомский позволяет себе ряд констатаций, которые вызывают особое недовольство представителей традицион­ной лингвистики и составляют содержание главных их упреков в адрес трансформационной порождающей грамматики. Во-первых, он с предельной ясностью заявляет, что его грамматика имеет дело с идеализированной моделью языка, которая не может учитывать воз­можных отклонений от нее, и в частности тех, какие вызываются всякого рода экстралингвистическими факторами. Следует, впрочем, отметить, что именно таким образом поступают все традиционные описательные грамматики, используя при этом другую терминоло­гию: вместо идеализированной модели языка (имеющей дело лишь с правильными предложениями) описательные грамматики толкуют о нормативных предписаниях (опять-таки имеющих в виду лишь пра­вильные предложения). Во-вторых, Н. Хомский проводит резкое разграничение между компетенцией (то есть совокупностью лингви­стических знаний, обеспечивающих построение и понимание пра­вильных предложений) и употреблением (то есть использованием этих знаний в конкретных ситуациях и для различных целей) и объяв­ляет, что его теория есть всего лишь теория лингвистической ком­петенции. Совершенно аналогичным образом описательные грам­матики отмысливаются от речи и содержанием своих описаний де­лают язык. Надо, однако, отметить, что получающийся в результате подобного рода вычислительных операций остаток (в одном случае лингвистическая или языковая компетенция, а в другом — язык) оказывается далеко не однозначным — и именно здесь начинаются расхождения между традиционной лингвистикой и теоретической моделью Н. Хомского, обычно известной под названием генератив­ной лингвистики (в силу ее упора на понятие порождения, или «гене­рации»). Но чтобы закончить рассмотрение отношения Н. Хомского к лингвистической традиции, стоит сказать, что оно принимает такую глубокую форму, что уходит в забытую современной наукой о язы­ке даль — к принципам «картезианской» лингвистики, а точнее, философии.

Главной особенностью «хомскианской» революции является то, что она поставила себе целью восстановить лингвистику во всех ее менталистических правах — и до такой степени, чтобы можно было говорить о лингвистике даже как о части психологии, точнее, того ее раздела, который именуется психологией познания. Американ­ская дескриптивная лингвистика увязла в описательных процедур­ных манипуляциях, а Н. Хомский предложил ей заняться боль­шими, глобальными проблемами теоретической лингвистики. Он потребовал еще большего — и это уже касалось не только американ­ской лингвистики, но и всей мировой лингвистики — он потребовал, чтобы наука о языке поднялась на следующую ступень своего науч­ного становления и превратилась из науки описательной в науку объяснительную.

Надо сразу же сказать, что таким требованиям не смог удовлет­ворить и сам Н. Хомский. Новые задачи он стал решать старыми сред­ствами и вместо объяснительной теории дал новый вариант описа­тельной процедуры, в центре которой оказалось уже не слово, а пред­ложение. На первых порах предложение в его единоличном статусе сделало попытку присвоить себе все, что принадлежало другим ком­понентам языка, и так появились грамматика без всякого обращения к значению и синтаксис, подавляющий семантику. Но затем, под натиском весьма основательных аргументов, генеративной лингви­стике пришлось пойти на значительные уступки — она ввела разгра­ничение между поверхностной и глубинной структурой языка, что знаменовало собой переход к более привычным представлениям, и включила в свою модель фонетический и семантический компоненты. Но и это не спасло модель трансформационной порождающей грам­матики от весьма основательных критических ударов даже со сто­роны ее последователей. Искушенные во всех хитростях методиче­ских процедур описания, сами же американские лингвисты нахо­дили все новые и новые прорехи в предлагаемых Н. Хомским правилах, а Н. Хомский, не успевая латать их, все больше и боль­ше уходил в сторону сугубо теоретических вопросов, которые во многом стали выходить за пределы лингвистики даже и в том ши­роком смысле, в каком он ее первоначально представлял.

И вот как раз к этому времени относится появление книги Дж. Лайонза. Как же отразились в ней все эти события?

3.

Книги по теоретической лингвистике (независимо от полноты и широты охватываемого ими материала) в общем можно свести к двум типам. Первый из них представлен такими трудами, как «Принципы истории языка» Г. Пауля, «Курс общей лингвистики» Ф. де Соссюра или «Язык» Л. Блумфилда. В трудах этого типа последовательно излагается теоретическая концепция, которая отличается от обще­принятых концепций и представляется автору единственно правиль­ной. Такого рода изложения можно назвать творчески теоретически­ми.

В книгах другого типа их авторы стремятся встать на «объектив­ную» точку зрения и в меру своей добросовестности и осведомлен­ности рассказать читателю, как на сегодняшний день обстоит дело в науке. А читателю вменяется в обязанность отнестись ко все­му, о чем говорится в их книгах, как к совокупности бесспорных истин. Этот вид изложения вполне допустимо охарактеризовать как догматический. Примерам такого изложения несть числа.

Редким и своеобразным уклонением от данных двух Типов явлй* ются книги типа «Введения в общую лингвистику» Френсиса Дин- нина, где сначала дается описание основных проблем лингвистики, как они обычно понимаются на данном этапе ее развития, а затем рассматриваются также теоретические концепции ряда выдающихся ученых современности — Соссюра, Сепира, Блумфилда, Фёрса, Ельмслева, Хомского. Лингвистика предстает здесь во всем много­образии своих идей.

Книга Дж. Лайонза также не укладывается в указанные два основных типа руководств по теоретической лингвистике. В ней нет оригинальной теоретической концепции, но она не представляет со­бой и очередного варианта догматического лингвистического треб­ника. В начале своего «Предисловия» автор ее пишет, что он поста­вил себе целью создать «введение в проблематику основных направле­ний современной лингвистики»,— замысел, заслуживающий самого настоятельного поощрения и несомненно отвечающий назревшей потребности (чем в известной мере и объясняется успех книги Дж. Лайонза). Но воплощение этого замысла оставляет невольное впе­чатление, что мы имеем дело с чем-то, напоминающим, скорее, ответ очень прилежного ученика некоему неведомому экзаменатору. Уче­ник выкладывает своему экзаменатору все, что знает (а знает он до­вольно много), не очень заботясь о последовательности и связности своего изложения. Именно поэтому один раздел его книги воспро­изводит одно из «значительных направлений в современной лингвис­тике», другой раздел — другое направление, а третий раздел — третье направление. Естественным образом, ничего цельного при та­ком изложении не могло получиться. Пожалуй, наиболее характер­ной чертой книги Дж. Лайонза является как раз ее эклектичность, но при этом эклектичность особого порядка: это избирательная эк­лектичность. За пределами книги осталось многое, что имело все основания быть отнесенным к «наиболее значительным направлениям в современной лингвистике»,— и функциональная лингвистика, и глоссематика, и менталистическая линия американской лингвистики (представленной такими именами, как Э. Сепир и Б. Уорф), и даже собственно английское явление — школа Дж. Фёрса. В книгу вошли только упомянутые выше направления. А многое из того, что есть, никак не укладывается в понятие «современной лингвистики».

Но из всего сказанного не следует делать вывода, что книга Дж. Лайонза совсем лишена единых общих принципов и оригинальности мышления. И то и другое в ней есть, составляя, с одной стороны, ее «парадигматическую» (в смысле Т. Куна) основу, а, с другой сторо­ны, придавая книге особый интерес. Своеобразие ее проявляется в самом отборе теоретических ориентиров, но в еще большей мере — в трактовке проблем, включенных в книгу.

Что касается общих принципов, то,в формулировке самого автора, они сводятся к следующему. Во-первых, «главная задача лингвиста заключается в описании того, как люди говорят и пишут на своем языке, а не в предписании того, как они должны говорить и писать.

Другими словами, лингвистика является в первую очередь наукой описательной, а не нормативной (или пред писательной)» (см. § 1.4.3). Во-вторых, следует учитывать, что «между высокоабстрактным подходом к исследованию языка, характерным для современной „структурной" лингвистики, и более „практическими" подходами нет противоречий. Сколь бы абстрактной, или „формальной", ни была современная лингвистическая теория, ее задачей по-прежнему является объяснение того, как люди пользуются языком. Опи­раясь на эмпирические данные, лингвистическая теория находит в них подтверждение или опровержение. В этом отношении линг­вистика не отличается от любой другой науки; и об этом вообще не стоило бы говорить, если бы некоторые лингвисты, относящиеся недоброжелательно к современным достижениям лингвистики, не противопоставляли друг другу так называемые „формализм" и „ре­ализм" в исследовании языка» (см. §1.4.6). И, в-третьих, «Несколько лет назад большинство лингвистов отвергло бы саму возможность построения универсальной теории грамматических категорий. Теперь этого уже нет... И снова лингвисты с одобрением цитируют знаменитое изречение Роджера Бэкона об универсальной грамма­тике: „Грамматика по существу (субстанциально) одна и та же во всех языках, даже если она и варьируется от случая к случаю (акциденциально)”.» (см. §7.6.10).

Эти принципы объясняют руководящие начала, которых при­держивался Дж. Лайонз, когда отбирал для своего рассмотрения отдельные «направления», составляющие содержание его книги. Они определяют и ее общую ориентацию. По числу его общих прин­ципов таких компонентов (выступающих под видом «направлений») также три, и каждый с особой интерпретацией.

Во-первых, это традиционная лингвистика (термин, используе­мый самим автором книги), которую никак не подведешь под то или иное новейшее направление. Она занимает более значительное место и играет более важную роль, чем это склонен допустить автор. Фак­тически она определяет всю структуру книги, которая состоит из глав, выступающих чуть ли не в качестве обязательных в традицион­ных введениях в науку о языке. Она составляет общую подоснову книги, на которую затем «накладывается» все то, что можно отнести к новейшим «направлениям». В этом своем качестве она выполняет две важные функции: она обеспечивает некоторое единство книги и выступает в виде своеобразного знаменателя, к которому в конечном счете сводятся все новейшие теории и гипотезы. Из этого вовсе не следует, что традиционная лингвистика представляется как неко­торый эталон, которым измеряются все отдельные «направления» или интерпретации современной лингвистики. В главе 7-й («Грам­матические категории») Дж. Лайонз с блеском (хотя и довольно по­верхностно) демонстрирует всю относительность и условность грам­матических категорий, которыми оперирует традиционная лингвис­тика. И тем не менее это не мешает ей выполнять отмеченные роли. При том виде изложения, который избрал Дж. Лайонз, подобного рода подоснова просто необходима, и ее как раз и образует тради­ционная лингвистика.

Когда мы говорим о традиционной лингвистике, не следует пред­ставлять себе ее как что-то единообразное, общепринятое и настолько известное всем, что не требует никаких разъяснений и объяснений. По сути дела, это такой же абстрактный, не определимый и не очень ясный конструкт, как и теоретические конструкты формальных тео­рий. Его главное назначение состоит в противопоставлении «тра­диционного» всему тому, что носит на себе клеймо «современного» или «новейшего», причем, и это не может показаться неожиданным, в данном противопоставлении немаркированной оказывается как раз традиционная лингвистика. Важно при этом отметить, что образ (или конструкт) традиционной лингвистики, хотя во многом и имеет единые источники, обусловлен и исторически и лингвистичес­ки (находится в зависимости от структуры языка) конкретными фак­торами, а потому даже и в пределах европейских стран в рамках общей европейской традиции несколько модифицируется.

Последнее обстоятельство весьма существенно, и его должно всег­да иметь в виду при чтении книги Дж. Лайонза. Думается, что на него совершенно недостаточно обращали внимание у нас, недооценивая его роль при ознакомлении, в частности, с англоязычными (или, точнее, ориентирующимися на английский язык) зарубежными теоретическими трудами по лингвистике. Дело в том, что то, что именуется традиционной лингвистикой в русской и английской науке о языке, имеет дело с фактическими различными наборами лингвистических единиц знаковых уровней. Русские лингвисты, изучая свой язык, подвергают анализу, с точки зрения их существа и взаимоотношений, слово, словосочетание и предложение, а анг­лийские лингвисты, изучая свой язык, выделяют, устанавливая отношения между ними, слово, фразу, клоз (в русском переводе пос­леднее приближенно передано как «несамостоятельное предложение») и предложение. Таким образом, русским и английским языковедам приходится оперировать не сводимыми друг с другом категориями и понятиями, вследствие чего нередко возникают всякого рода недо­разумения и недопонимания. Эти различия носят настолько сущест­венный характер, что, не страшась впасть в преувеличение, можно отважиться на утверждение, в соответствии с которым метод анализа предложения по непосредственно составляющим, из которого вышла и трансформационная порождающая грамматика, во многом был под­сказан «английским» набором лингвистических единиц и довольно трудно раскладывается по «русскому набору единиц».

Вторым методическим компонентом книги Дж. Лайонза является усвоенный им из дескриптивной лингвистики формальный анализ лингвистических единиц. Естественным образом таксономический подход в первую очередь прилагается к тем уровням языка, где он нашел наиболее удачное (или удобное) приложение — к фонемике и кморфемике (в американском истолковании этих терминов). И хотя, побуждаемый самыми благими намерениями, автор книги вся­чески стремится показать, что все формальные абстракции действи­тельно имеют своей основой эмпирические данные, никак не про­тиворечат им и в конечном счете способствуют более всестороннему их познанию (что безусловно справедливо и заслуживает категори­ческой поддержки), он все же иногда злоупотребляет формальными построениями и применяет их не всегда по надобности. Дело не толь­ко в том, что он переносит подобный формально-логический подход на области, которые ранее находились вне внимания дескриптивной лингвистики, и использует его, например, при рассмотрении семан­тической стороны языка (чему посвящены две заключительные главы книги, которые во многом пересказывают содержание первой книги Дж. Лайонза ^[7]), но также и в том, что он превращает логические интерпретации в универсальный объяснительный язык. Такой прием позволяет, правда, отмыслиться от дискуссионных вопросов, так сказать, подняться над ними и проложить между ними своего рода логические мостки (примером этого может служить описание син­тагматических отношений «элементов выражения» в фонологической структуре английского языка в§2.3.6). Но вместе с тем он затрудняет изложение и без того сложных понятий и явлений, достигая эффекта, обратного тому, к которому, очевидно, при этом стремится, и неоп- равдано вводя новую и непривычную даже для квалифицированного лингвиста терминологию (а для читателей, не имеющих специальной подготовки, которых по замыслу также имеет в виду книга, и сов­сем недоступную пониманию). Нелишне отметить, что именно эти части книги, в которые автор включает и свои гипотетические соображения или указания на потенциальные пути решения тех или иных вопросов, представляются ныне не только недостаточными, но и просто не выдержавшими испытания временем.

Третьим теоретическим компонентом книги Дж. Лайонза яв­ляется трансформационная модель структуры непосредственно сос­тавляющих, порожденная Н. Хомским. Надо сказать, что у автора книги весьма сложные отношения с этим последним ^[8]. На страницах книги фигура Н. Хомского принимает очертания почти что оперного искусителя-злодея. Для Дж. Лайонза ясны недостатки концепции

Н. Хомского, и он их не замалчивает. Так, в §4.2.И автор справедли­во указывает на то, что модель Н. Хомского требует чересчур сильных допущений, что делает ее несовершенным инструментом описания ряда конкретных проблем. В § 4.3.4 он убедительно показывает недо­статочность трансформационной порождающей грамматики в целом. И тем не менее, поддавшись завлекательным чарам Н. Хомского, в конце того же параграфа Дж. Лайонз не очень последовательно за­являет, что в своем изложении «будет следовать (быть может, за исключением частных вопросов) главной линии развития теории генеративной грамматики, как она была намечена Хомским и теми, кто находится в тесном сотрудничестве с ним».

Дж. Лайонз выполняет свое обещание, хотя опять-таки не очень ортодоксально и последовательно. Несмотря на то, что описанию генеративной грамматики в книге отводится значительная часть 6-й главы («Грамматическая структура»), цельного представления об этой модели она все же не дает. В указанной главе речь идет главным образом о правилах (и последовательностях их применения), обес­печивающих трансформационное порождение «грамматических» пред­ложений, а другие составляющие генеративной лингвистики раз­бросаны по всей книге и упоминаются лишь эпизодически. Но самым существенным изъяном описания Лайонзом генеративной лингвисти­ки является однобокость ее изложения. Все свое внимание он сосре­доточивает на методической технике генеративной лингвистики, на ее процедурной стороне, которая оказалась совершенно оторванной от общетеоретических принципов, представляющих, пожалуй, наи­больший научный интерес в концепции Н. Хомского. Этот просчет особенно осязателен ввиду того, что главная неудача «хомскиан- ской революции», как уже отмечалось выше, была обусловлена несо­ответствием между ее целями и средствами. По сути дела, Н. Хом­ский стремился придать лингвистике статус объяснительной науки, а использовал для этого средства, которые пригодны лишь для описательной науки. Потерпел крушение сам теоретический замысел. В изложении же Дж. Лайонза все свелось к несовершенству некото­рых технических процедур, которое (как это представляется в книге) в дальнейшем можно будет легко устранить.

Таковы «три кита», на которых стоит лингвистическая вселенная Дж. Лайонза. Давать оценку каждому из ее компонентов едва ли здесь уместно. Во-первых, это особое дело, требующее соответст­вующего исследовательского размаха, а во-вторых, это уже сделано советскими языковедами — и хотя далеко не однозначно, зато с полным знанием всех методических величин. Самое же главное — из того обстоятельства, что Дж. Лайонз опирается в основном на ука­занные три компонента, вовсе не следует, что лингвистика оказыва­ется у него заключенной в очень тесные пределы. Совсем наоборот, как это ни странно, но главный методический недостаток книги — ее эклектичность — Дж. Лайонз сумел представить как ее достоинство. Оставаясь в позиции, которая очерчивается отмеченными выше тремя компонентами, он, используя их как основы, обращается к чрезвычайно широкому кругу проблем и включает в сферу внимания читателя весьма основательный обзор литературы, свидетельство чему приложенные к книге примечания. Не будучи по своему харак­теру догматичным, далекое от претензий на непогрешимость опре­делений или решений тех или иных вопросов, свободное, ясное и легко воспринимаемое изложение предоставляет читателю возмож­ность взглянуть с разных точек зрения на множество явлений.

Последнее обстоятельство, впрочем, должно и насторожить чи­тателя. Немалое количество отдельных собственных соображений, которыми делится Дж. Лайонз со своими читателями, или пересказов суждений других ученых представляются спорными и не всегда достаточно обоснованными. Дж. Лайонз, впрочем, особенно и не на­стаивает на них. Он просто рассказывает о них, приглашая читателя принять участие в обсуждении вопросов, стоящих в центре внимания современной лингвистики. Он предлагает читателю вместе подумать над ними. В этом можно усмотреть уклонение от жанровых предпи­саний — конечно, все это далеко от того, что мы привыкли находить в учебнике. Но это, пожалуй, составляет самую привлекательную сторону книги Дж. Лайонза, сторону, которая во многом способст­вовала ее успеху.

4.

На этом, вероятно, и следовало бы закончить общую характе­ристику книги Дж. Лайонза. Но для полноты картины поучительно вставить ее во временную рамку. Ибо время, как известно, помогает все прояснить и поставить на свои места.

Со времени появления книги Дж. Лайонза прошло десять лет, а наука в наши дни развивается чрезвычайно быстрыми темпами. Если даже оставаться в тех пределах, которые Дж. Лайонз сам установил для себя, руководствуясь принципом избирательного эклектизма, то и тогда придется констатировать значительные из­менения: теперь взору современного читателя открывается лингвис­тический ландшафт, значительно отличающийся от того, каким его видел Дж. Лайонз, когда он писал свою книгу. И об этом необходи­мо сказать, хотя бы в самой краткой форме.

Традиционная лингвистика, разумеется, осталась традицион­ной — и на том же самом месте и с теми же самыми функциями, которые ей полагается иметь. Традиционная лингвистика вообще обладает почти мистическим свойством: она, безусловно, эволюцио­нирует, но воспринимается как неизменная и постоянная величина. Что касается дескриптивной лингвистики, то сейчас мало найдется лингвистов, которые готовы были бы целиком ее принять и не искать чего-либо нового. Но это вовсе не значит, что она не оставила после себя никаких следов. Как было уже сказано, прямыми продолжате­лями ее являются тагмемика и стратификационная грамматика, оживившие свою деятельность после того, как была основательно потеснена генеративная лингвистика. Кроме того, и ныне остаются на методическом вооружении науки о языке некоторые описатель­ные процедуры и определения, разработанные дескриптивной линг­вистикой.

Больше других претерпела изменения генеративная теория. Теперь уже нередко можно встретить лингвистические повествова­ния, открывающиеся фразой: «В те древние времена, когда происхо­дила хомскианская революция...» И действительно, битвы, бушевав­шие вокруг имени Н. Хомского, почти что отшумели, а с ними ушло в прошлое все то, что в своей основе имело, скорее, эмоциональный характер. Но сам Н. Хомский отнюдь не покинул лингвистической сцены и является достаточно активным персонажем. Только все по­лучило несколько иную расстановку. Стремление усовершенство­вать методические процедуры генеративного описания привело не только к смещению общего исследовательского акцента, способство­вавшего оформлению синтаксической семантики как особой области изучения языка, но и к вычленению новых направлений, составив­ших оппозицию правоверным приверженцам генеративной лингвис­тики. К таким противоборствующим направлениям следует отнести порождающую семантику и реляционную грамматику.

Поддался влиянию времени и сам Н. Хомский. Нет, он не отка­зался от всего того, что писал в прошлом, и по-прежнему отстаивает доброкачественность предложенных им методов описания. Но он просто отошел от них, занялся более общими вопросами и теперь стремится к более масштабным целям. «Посредством изучения осо­бенностей естественных языков,— пишет он, например, в своей последней книге,— их структуры, организации и употребления мы можем надеяться добиться понимания специфических характеристик человеческого интеллекта. Мы можем надеяться узнать кое-что о человеческой природе, нечто существенное, если действительно, что человеческие мыслительные способности являются воистину отличительной и наиболее примечательной характеристикой чело­веческого рода. Более того, вполне обоснованно полагать, что изу­чение этого специфического человеческого достояния — способности говорить на человеческом языке и понимать его — может послужить моделью для проникновения в другие области человеческих знаний и деятельности, которые не столь доступны для проведения исследо­ваний» ^п. При такой постановке приходится говорить уже об иных научных перспективах.

Влияние Н. Хомского сказалось на лингвистике США и кос­венным образом. Когда стало ясно, что предложенная им модель лингвистической компетенции недостаточна для объяснения про­цессов порождения предложения и их понимания, то есть деятель­ности общения, американские языковеды обратились к изучению факторов, которые помогли бы выйти из создавшегося теоретиче­ского тупика (делая при этом основной упор на изучение понима­ния предложений). Это стимулировало развитие в США психолинг­вистики и социолингвистики, все более и более продвигающихся на ^передний план в исследовательской деятельности американских ученых.

Нои этим не ограничиваются лингвистические события последне­го десятилетия. Соотношение прежних сил и позиций было нарушено обогащением методического репертуара, что, следует думать, в на­ибольшей мере способствовало изменению картины лингвистического мира. Рядом со старыми направлениями встали новые, черпающие свои аргументы из иных источников. В этой связи должны быть наз­ваны ролевая (или падежная) грамматика Ч. Филлмора, концепту­альная теория языка У. Чейфа и первые шаги в становлении гума­нистической лингвистики (ее нельзя путать с гуманитарной линг­вистикой). Заслуживает, впрочем, внимания при этом то обстоя­тельство, что новые направления свои понятия, методы и даже задачи нередко формулируют в терминах генеративной лингвистики.

Как же теперь, «десять лет спустя», «глядится» в контексте всех этих фактов книга Дж. Лайонза? Не превратилась ли она в музейный памятник эпохи, место которому скорее в исторических экскурсах? Сохранила ли она свою научную содержательность?

Не подлежит никакому сомнению, что многие разделы своей книги Дж. Лайонз написал бы теперь совсем по-другому (и, кстати говоря, пора это сделать) ^[9]. Но и в настоящем своем виде книга устояла под натиском времени. Однако она приобрела уже иные качества. Она по-прежнему остается богатым источником полезных и разнообразных лингвистических сведений, определенным образом систематизированных и удобных для пользования. Ее изложение покрывает период в развитии мировой лингвистики, чрезвычайно насыщенный событиями, идеями и темпераментными полемическими баталиями. Без знания того, что происходило в это время, трудно понять современную лингвистику и дать трезвую оценку отдельным ее явлениям.

Такого рода введение во введение в современную теоретическую лингвистику и представляет собой ныне книга Дж. Лайонза. Успеш­ное усвоение любой науки во многом зависит от того, насколько хоро­шо «вводят» в нее. Дж. Лайонз делает это умело, компетентно и для тех, кто действительно интересуется наукой о языке, увлекательно.

В. Звегинцев