Мораль
Вторая часть “Философии права” посвящена морали, определяемой как право субъективной воли. Согласно Гегелю, развитие понятия воли состоит в том, что после того, как она получила наличное бытие “в некотором внешнем” (собственности), она должна получить его также “в некотором внутреннем”, т.
е. “она должна быть сама для себя субъективностью и ставить себя перед самой собой”. К рассмотрению морали Гегель переходит сразу же после трактовки наказания как снятия преступления. Указывая, что моральная воля проявляется в поступках, Гегель считает, что если с ними связано зло, то оно уже не носит характер юридически наказуемого преступления, а если с ними связано добро, то оно уже не определяется через соответствие юридическим законам. В праве моральной воли Гегель выделяет следующие331
три стороны как представляющие единичное, особенное и всеобщее: 1) поступок должен совпадать с субъективным (“моим”) умыслом, 2) субъективное намерение должно иметь своей целью благо, 3) поступок должен соответствовать добру как объективной ценности (94. 7. 123,133).
Гегелевское понимание морали соотнесено прежде всего с тем, как она трактовалась Кантом, а также Фихте и немецкими романтиками. В основном это соотнесение является полемическим, хотя Гегель и признает немалые достоинства за кантовским учением о морали в плане постановки проблем. Полемично по отношению к Канту настаивание Гегеля на том, что в сфере морали важно не только умонастроение субъекта, но и соответствующие этому умонастроению поступки с их объективными следствиями. Полемично по отношению к романтикам несогласие Гегеля с тем, чтобы “внутреннюю восторженность и задушевность” превращать в единственный “критерий правого, разумного и превосходного...”. Если в кантовской философии Гегель критикует формальность и абстрактность ее понимания морали, то в романтизме он осуждает нигилистическое отношение к морали, вырастающее на почве апологии индивидуалистического своеволия.
С точки зрения Гегеля, умысел, реализующийся в поступке, делает человека вменяемым, и если поступок порождает зло, то он с моральной точки зрения должен подвергнуться осуждению как определенная вина. Гегель был убежден, что субъективное намерение должно рассматриваться не изолированно, а в связи с благом, мысль о котором неотделима от морального намерения. Обратим внимание на то, что стремление удовлетворить насущные жизненные потребности человека Гегель, в отличие от Канта, не считал несовместимым с моральностью намерения. К “абстрактной рефлексии” относил Гегель кантовское “воззрение на мораль, согласно которому последняя должна вечно существовать лишь в качестве враждебной борьбы с удовлетворением человеком своей собственной потребности” по принципу “делать с отвращением то, что велит долг”. Гегель настолько высоко ставил названные потребности, что во имя предотвращения смерти обездоленного человека от голода обосновывал правомерность нарушения не только абстрактных принципов морали, но и “абстрактно-332
го права”, стоящего на страже частной собственности. Проявляя поразительную для апологета этой собственности гуманность, Гегель заявлял, что “если жизнь находится в высшей опасности и ее спасение сталкивается с собственностью обеспеченного правом другого человека, она может притязать на право нужды” и быть “поддержана посредством кражи куска хлеба...” (94. 7. 145, 144, 146).
Полемикой с Кантом пронизана гегелевская трактовка добра и его “внутреннего определения” – совести. Характеризуя добро как “единство понятия воли и особенной воли” и “как сущность воли в ее субстанциальности и всеобщности”, Гегель указывал, вопервых, что “добрая воля” не может быть таковой без ее объективной реализуемости, предполагающей признание ею “права объективности” и действие “соответственно тому, что в этом мире имеет силу”. Вовторых, признавая “заслугу и возвышенность кантовской практической философии” в понимании добра как безусловного долга, Гегель вместе с тем считал недостатком этой философии отсутствие в ней разъяснения, что же конкретно представляет собой долг, равно как что же именно должен делать человек, руководствующийся категорическим императивом.
По Гегелю, отсутствие содержательного определения добра нетерпимо потому, что оно порождает, с одной стороны, иезуитское лицемерие, выдающее зло за добро, а с другой стороны,– романтическое стирание различия между добром и злом из-за мнения, что “доброе сердце, доброе намерение и субъективное убеждение суть именно то, что сообщает поступкам их ценность...”. Гегель понимал, что романтический аморализм, находивший определенные предпосылки в кантовском агностицизме и в фихтевском превознесении “я”, выражает духовный кризис переломной исторической эпохи, когда традиционные обязанности оказались не соответствующими требованиям развившегося человеческого самосознания и “воля лучших людей” “вынуждена стараться найти гармонию, утерянную в мире действительности, лишь в идеальной глубине внутреннего голоса”. Но Гегель был убежден, что “дух” уже создал необходимые предпосылки для восстановления на основе философии “абсолютного идеализма” со свойственной ей высшей рациональностью уважения к моральным ценностям, которые для этого333
должны быть поняты не на уровне одной лишь субъективности, а в том единстве “субъективности и объективного в себе и для себя сущего добра”, которое есть “нравственность” (94. 7. 151, 153, 159, 168, 158, 177).