Глава 1ИСХОДНЫЕ ПРИНЦИПЫ АНАЛИЗА

Большой интерес во всем мире к юбилею тысячелетия принятия христианства Киевской Русью обусловлен тем бесспорным историческим значением, которое оказало православие на развитие русского государства и его международные связи, тем авторитетом, который приобрела русская православная церковь, борясь за сохранение и упрочение мира, за предотвращение ис-пользования бесчеловечных средств массового уничтожения людей.

Все это способствовало международному признанию заслуг Русской православной церкви в миротворческой деятельности, в ее стремлении поддержать надежды и чаяния простых людей нашей планеты. Этим объясняется и стремление многих религиозных деятелей зарубежных стран принять личное участие в юбилейных торжествах. Если на праздновании 900-летия крещения Руси присутствовали только представители Сербской и Черногорской церквей, то на тысячелетие прибыли главы многих автокефальных церквей мира, включая и делегацию вселенского патриарха Дмитрия I. Участниками поместного собора стали представители других христианских церквей и религиозных объединений, с которыми Русская православная церковь поддер-живает контакты и сотрудничает в области сохранения и упрочения мира.

Интерес к юбилею принятия христианства Киевской Русью объясняется также и тем, что это событие представляет собой не только исторический факт.

Воздействие новой для восточных славян религии на всю совокупность общественных процессов было настолько значительным, что их изучение вне этого воздействия представляется бесперспективным делом, не позволяющим дать объективно верную оценку всех основных особенностей истории. Правильное понимание и всестороннее осмысление сложного и противоречивого процесса христианизации Древней Руси не только проливает свет на далекое прошлое, но и высвечивает немало современных злободневных проблем, непосредственно соотносимых с оценкой сущности религии в целом, ее непосредственной роли в общественной жизни, ее значения для каждой конкретной исторической эпохи.

Одной из ошибок, прямо или косвенно формирующих невер-ное представление о сущности и значении принятия христианства Киевской Русью, является отождествление данного события с той негативной ролью, которую играло христианство в истории общества. Характер подобных рассуждений таков. Раз всякая религия представляет собой социальную, мировоззренческую, идеологическую иллюзию, значит, и принятие христианства только закрепляло и увековечивало эти иллюзии. С подобными суждениями нельзя согласиться. Конечно, всякая религия, в том числе и православие, есть фантастическое отражение в сознании человека господствующих над ним и неподвластных ему природных и общественных явлений, принимающих в нем в силу самих условий жизни вид неземных, сверхъестественных.

Однако общественное значение религии гносеологическим аспектом не исчерпывается. Она выполняла (в особенности на заре человеческой истории) такие функции, в которых нуждались и общество в целом, и каждый человек в отдельности. В частности, ей принадлежало большое значение в обеспечении этносоциальной интеграции разрозненных родоплеменных объединений, она была важным средством регуляции складывающихся или сложившихся общественных отношений, а ее вероучительные нормы и требования помимо всего прочего выполняли и коммуникативные функции. В этом своем значении религия не-отделима от общественной истории, является ее составным компонентом, важным и непростым элементом общественной необходимости. «Даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса, который может быть установлен эмпирически и который связан с материальными предпосылками» .

Все это, разумеется, не исключает и дезинтегрирующих функций религии, ее широкого использования для разжигания межплеменной вражды, геноцида, обоснования представлений об избранности того или иного народа и его права распоряжаться судьбами других народов как «отсталых» или «неполноценных». Но подобная функция всех религий не отменяет и ее роли в интеграционных процессах, в особенности в периоды становления и утверждения новой системы общественных отношений. Русское православие в начале своей истории выполняло важные интеграционные задачи, способствуя упрочению централизованной государственности. Позже оно оправдывало появление удельных княжеств и тем самым содействовало раздроблению Древней Руси, ее ослаблению перед внешней опасностью.

В этой связи особо важным становится такой подход к оценке тысячелетия христианизации Руси, который позволяет рассматривать данное явление во всем многообразии исторических связей и отношений, не исключая ни одной детали или нюанса, ни одного факта или специфического момента.

В объективно верной интерпретации важных моментов истории приобретает особое значение марксистско-ленинский принцип научного историзма, который убедительно обоснован применительно к оценке религии в советской философской и исторической литературе. Он, по словам В. Т. Пашуто, включает в себя изучение смены мировоззренческих парадигм, соотношение истории и современности, исторических тенденций и наследия, наследия и наследства, борьбу с превращением истории в сред-ство сведения политических счетов со своими классовыми противниками. В. Т. Пашуто справедливо предупреждает о тщетности любых попыток перехитрить историю, в какой бы форме и с какими бы целями это ни предпринималось. Научный историзм как принцип подхода к изучению общественной истории, как критерий оценки обретенных знаний, как четкая методологическая основа познания немыслим вне материалистического понимания истории, без опоры на марксистско-ленинское теоретическое наследие. Конкретный исторический анализ рассматриваемого события с точки зрения причин его возникновения, способов реализации и социальной значимости позволяет во всем многообразии не только различных, но и несовместимых оценок выделить те, которые соответствуют объективному ходу исторического процесса .

Только на основе принципа научного историзма можно правильно оценить и общественное значение христианизации Древнерусского государства как тенденцию в контексте социального прогресса. Здесь возникает немало спорных вопросов. От случая к случаю в печати появляются предположения о том, по какому пути пошло бы развитие Древнерусского государства, если бы был принят не восточный, а западный вариант христианства.

Следует заметить, что вопрос о «выборе веры» имеет не только историческое значение. С ним непосредственно соотносится комплекс как научных, так й религиозно-апологетических представлений о последствиях христианизации Киевской Руси для судеб русского государства и народа. История Русской православной церкви неразрывно связана с историей народа и русской государственности . Подавляющее большинство историков и богословов склонны оценивать принятие Русью византийской разновидности христианства в качестве решающего условия сближения Киевского государства со странами Западной Европы, Балкан, Византии, оживления политических и экономических связей с Германией, Польшей, Швецией и другими странами. Эту точку зрения разделяют многие современные православные идеологи. В докладе «Первые столетия христианства на Руси и латинский запад», прочитанном на Международной церковно-исторической конференции, посвященной 1000-летию крещения Руси (Киев, 21—28 июля 1986 г.), И. Ф. Оксиюк подчеркнул, что Русь «не отгораживалась стеной от Запада, когда, приняв христианство из Византии, держалась веры и церковных обрядов греческих» .

Есть и другая точка зрения, получившая права гражданства еще в XIX в. и особенно широко распространенная сейчас в западной историографии. Суть ее сводится к альтернативе: как бы развивалась Русь, если бы она приняла не православие, а католицизм? При этом подчеркивается, что упадок Византии в XII—XIII вв. отразился непосредственно на положении Древнерусского государства, поскольку «православие по-прежнему сближало Русь с Византией, шедшей под уклон, и отделяло от развивающейся Западной Европы. Это имело для Руси далеко идущие последствия» .

Мы не склонны считать, что религиозная идеология не оказывает никакого влияния на ход общественного развития. Специфические вероучительные нравственные требования и нормы, канонические правила, ассимилированные религией -культурные, социальные и бытовые традиции всегда способствовали или препятствовали развитию социальных культур, укреплению международных связей, включенности в решение общечеловеческих проблем.

Религия, как мы уже отмечали, никогда не определяла и не определяет характера и причин общественного развития. Как часть идеологической надстройки, она может активно влиять на всю систему общественных явлений, в том числе и на базис. Однако она бессильна в воздействии на общесоциологические законы общественного развития и исторически обусловленные принципы их реализации в деятельности людей. Этот вывод подтверждается конкретным анализом различных исторических явлений. Киевская Русь накануне принятия христианства представляла собой достаточно мощное централизованное государство с высоким уровнем развития ремесла и торговли, духовной и материальной культуры, широких политических и экономических контактов с восточными, южными и западными странами. «Это было крупнейшее в Европе государство с исключительной для эпохи средневековья этнической однородностью» . Но ведь этих успехов Русь добилась в тот период, когда она исповедовала древние верования, именуемые «идолопоклонством», благословлявшие кровавые жертвы и кровную месть. Парадоксальность данной исторической ситуации состоит в том, что она напрочь дезавуирует все теории общественного развития, которые включают религию, точнее, ее определенные разновидности или особенности, в число определяющих факторов социального прог-ресса. В таком случае вполне естествен вопрос: почему в условиях господства «ложной религии», «не освещенной светом истины», стал возможен столь очевидный успех в социально-политическом и культурно-экономическом развитии Древнерусского государства в IX—X вв.?

Всякая религия, будь то зоолатрия или культ предков, тотемизм или фетишизм, католицизм или православие, является важным средством освоения и ретрансляции социального опыта. На протяжении многих столетий эти функции в племенных образованиях восточных славян выполняли местные культы. Когда же прежние верования пришли в противоречие с новыми принципами общественной жизни, а следовательно, и с изменившимся сознанием людей, они должны были сойти с исторической арены, уступить место новым идеологическим отношениям. Не христи-анство обусловливало общественную эволюцию в Древней Руси: оно само было следствием всего многообразия общественных преобразований. Но удовлетворение новых социальных потребностей в тех условиях было возможным только в религиозных формах.

Как известно, в летописи принятие Русью византийского варианта христианства непосредственно соотносится с выбором князя Владимира и его окружения. Рассказывается, что по различным причинам Владимир отверг предлагавшийся ему волжскими булгарами ислам, хазарскими проповедниками иудаизм, папскими легатами католицизм. И только апологетическая речь византийского философа привлекла его внимание. В этом рассказе нет и в помине тех провиденциальных сил, ко-торые по позднейшей богословской версии будто бы обусловливали или во всяком случае оказывали решающее влияние на окончательное княжеское решение.

В современной публицистике обсуждение проблемы выбора Владимира не ограничивается рассмотрением внутренних и внешних причин, позволивших отдать предпочтение восточному христианству. Прогнозируются вероятные варианты истории России: что представляла бы собой система политической организации русского общества, какие культурные традиции стали бы доминирующими, если бы предпочтение было отдано исламу или католицизму ?

Для правильной оценки этой проблемы прежде всего следуег выяснить, могли ли быть в принципе ислам, иудаизм и католицизм альтернативой православию в тех конкретных исторических условиях. По поводу ислама и иудаизма можно со всей определенностью сказать, что подобный вариант полностью исключался. Наличие в исламе запретов на употребление в пищу свинины, вина, специфически восточная обрядность, в том числе и обрезание, а также забой лошадей противоречили сложившемуся образу жизни древнерусских племен. Для земледельческих народов подобного рода табуации были в принципе неприемлемыми. Ф. Энгельс совершенно верно подметил, что «ислам, сохранив свою специфически восточную обрядность, сам ограничил область своего распространения Востоком и Северной Африкой... Здесь он мог стать господствующей религией, на Западе же нет» . На тех же основаниях исключалось принятие Русью и иудаизма.

Совсем недавно В. Л. Янин высказал предположение, что в дохристианских верованиях Древней Руси просматриваются элементы христианской, мусульманской и иудейской религий. «Осмелюсь, — пишет он, — высказать догадку. Эта реформа, которая в литературе привычно именуется языческой, вероятно,, была шире. В иерархическую систему племенных божеств, возможно, включали и христианство, и ислам, и иудаизм» . Данное предположение не вызывает возражений, если речь идет о тех общих представлениях, которые свойственны всем перечисленным религиям. Однако в каждой из них имеются такие специфические особенности, которые ограничивают их распространение на иной национальной почве. Впрочем, как нам кажется, данное предположение не опирается на документальную основу.

Но существовала ли возможность выбора Владимиром католицизма в качестве государственной религии Киевской Руси? Или такая вероятность полностью исключалась? Ответ на этот вопрос, очевидно, нужно искать в целевых установках Владимира и его непосредственного окружения, в характере тех социальных, политических и идеологических интересов Древнерусского государства, выразителем которых был в первую очередь он сам. Вся совокупность этих вопросов не могла рассматриваться вне контекста того, что собой представляли и католицизм и католи-ческая церковь в середине X в., как оценивали на Руси ее политику в отношении к Киевскому государству и к тем соседним с ним странам, в которых католицизм уже стал господствующей религией.

Владимиру, надо полагать, было известно о цезарепапистских притязаниях римских пап, предпринявших уже неоднократные попытки поставить в вассальную зависимость Северную, Среднюю и Южную Италию. Вряд ли была для него секретом ожесточенная борьба папства с германскими императорами за первенство во всем христианском мире. Вряд ли стремление пап подчинить светскую власть могло встретить сочувствие к католицизму у киевского князя, ставившего перед собой прямо противоположные задачи. Эти задачи он решал, по всей видимости, не во славу христианства, а с помощью христианства. И это не могло не влиять на его выбор.

Вряд ли на Руси не знали, что уже в V в. папа Геласий I сформулировал концепцию «двух мечей», в соответствии с которой будто бы оба меча вручены церкви свыше: один для церкви, другой — церкви (короли и рыцари пользоваться мечом должны только по указанию престола), что нетерпимость Рима в утверждении верховенства пап в духовных и светских делах становилась с течением времени все более настойчивой и бескомпромиссной.

Кроме того, на Руси не могли равнодушно взирать на экспансионистскую политику германских императоров на Востоке Европы. К середине X в. немецкие князья захватили земли славянских племен лютичей и ободритов, включив эти земли в состав Священной Римской империи. Вслед за завоеванием следовало насильственное окатоличивание порабощенных людей. Все это также не могло породить у Владимира симпатию к католицизму и принятию его в качестве новой религии Древнерусского государства.

Как крупного политического деятеля, ставившего своей главной целью упрочение сформировавшейся новой общественно- политической системы, Владимира могло интересовать в других религиях не только то, что противоречило и традициям, и интересам страны, но и те преимущества, которые давала та или иная из известных ему религий для решения внутренних и внешних общегосударственных задач. В этом ключе можно понять описанные в летописи колебания князя, отправку им в регионы распространения ислама, иудаизма и католицизма специальных послов для определения окончательного выбора, изучение условий, на которых принимается новая религия.

В дореволюционной исторической и даже богословской литературе существовала теория о преждевременности крещения Руси: по уровню своего культурного и нравственного развития восточные славяне не были будто бы подготовлены к восприятию «истинной религии». В рассказе Н. С. Лескова «На краю света» дается ссылка на митрополита Платона, который сказал: «Владимир поспешил, а греки слукавили — невежд ненаученных окрестили» . Надо полагать, что подобный вывод в церковных кругах возник в связи с трудностями христианизации малых народов Сибири и Дальнего Востока, которые повсеместно оказывались двоеверами, поклонялись одновременно Христу, апостолам, войлочным сумочкам и другим предметам. Но данное представление получило широкое распространение в серьезных исторических исследованиях XIX в. Е. Е. Голубинский считал, что вплоть до Петровских реформ на Руси в лучшем случае была грамотность, но не образованность. В. О. Ключевский еще больше сгустил краски. В одном из своих набросков к курсу русской истории он писал: «Заброшенный между Европой и Азией, среди леса и степи, вдали от старого образованного мира, русский народ не нашел в доставшейся ему стране никакой культурной подготовки, ни преданий, ни даже никаких развалин» . И. Я. Фроянов также считал введение христианства на Руси в конце X в. преждевременным, поскольку подобная акция, по его мнению, не вытекала из характера общественно-исторических условий. На этом основании им делался совершенна необоснованный вывод о том, что данный акт не мог иметь прогрессивного значения .

Несоответствие подобных суждений реальным историческим фактам было замечено многими как светскими, так и религиозно ориентированными историками. Дохристианское прикладное искусство и архитектура, «Слово о законе и благодати» Илариона и «Поучение Мономаха», огромный пласт былинного эпоса и «Слово о полку Игореве», русская икона и храм Киевской Софии не подтверждали выводов об отсталости и примитивности Древней Руси. Г. В. Флоровский в своем экскурсе о путях развития русского богословия не только отверг точку зрения Е. Е. Голу- бинского и В. О. Ключевского, но и показал, что следы языческой культуры «надолго сохраняются в памяти народной, и в быту, и в самом народном складе» . Одновременно он указывал на огромное культурно-историческое значение крещения, поскольку «через христианство Древняя Русь вступает в творческое и живое взаимодействие со всем окружающим культурным миром» . Сейчас подобное мнение стало доминирующим. Так, Д. С. Лихачев считает, что появление зрелой русской литературы в конце X в. обусловлено не только влиянием Византии и Болгарии, но и тем, что русская почва уже была подготовлена для расцвета искусства слова благодаря народной мудростиу развитию искусства устной речи .

Таким образом, представление о преждевременности принятия христианства, опирающееся на мнение об отсутствии в конце X в. соответствующей духу христианства культурно-просветительной базы в Древнерусском государстве, ошибочно в принципе. Сомнительно также утверждение о вероятностном или случайном характере выбора. В принципе выбор может быть и случайным, и ошибочным, и субъективным. Но в данном конкретном выборе случайность практически исключалась. И прежде всего, во-первых, потому, что не было никакого внешнего принуждения. Православие утверждалось не завоевателями, как это имело место в ходе колониальных войн и захватов, а в процессе вполне осознанной и тщательной взвешенной религиозной реформы. Во-вторых, независимо от княжеской воли в Древнем Киеве существовало «христианство до Владимира». По мнению большинства исследователей, не только Ольга, но и многие дружинники являлись христианами. Известно, что Ольга имела своего православного священника. О наличии значительного числа христиан свидетельствует и функционировавшая в Киеве на Подоле церковь святого Ильи. Поэтому распространившееся в Киеве уже с IX в. православие в условиях культа Перуна вряд ли можно расценивать как случайное явление.

Указанные обстоятельства исключали случайность выбора православия в качестве государственной религии Киевской Руси. Византийское христианство всем своим содержанием, своей ролью в идеологической надстройке, всеми своими особенностями больше других религий соответствовало решению тех социально-политических, общественно-исторических и иных задач, которые стояли в середине X в. перед нашими далекими предками.

Не последнюю роль играли в выборе веры и другие факторы, в частности богослужебный язык. Приверженность католицизма к латинскому языку, практически непонятному для большинства верующих, диктовалась опять-таки стремлением утвердить представление об исключительной роли церкви в провозглашении непререкаемых истин, известных узкому кругу посвященных и передаваемых ими с амвона для руководства в делах веры и нравственности. Этот язык был чужд восточным славянам, вполне оправданно мог рассматриваться ими в непосредственной связи с католической экспансией и вызывать известное опасение. Киевской Руси к середине X в. больше соответствовала религия, позволявшая вести богослужение на понятном языке, никак не ставящем церковь и духовенство в особое положение, так или иначе ведущее к противопоставлению их светской власти.

Имеется немало публикаций, в которых религия объявляется основным тормозом прогрессивного развития древнерусского общества. В обстоятельном исследовании М. С. Корзуна «Русская православная церковь на службе эксплуататорских классов», в целом верно отражающем ее политическую ориентацию в дооктябрьский период, не изжит элемент известного схематизма, когда речь идет о роли христианства в общем контексте общественного прогресса. Так, автор пишет: «Трактовка богословами общественного развития России, а также роль православия в этом развитии были и остаются реакционными, поскольку исходят из вмешательства бога в дела людей» . И как бы в подтверждение этого общего вывода автор утверждает, что «христианство никогда не выступало против сложившихся форм эксплуатации» . Следует сразу же отметить, что реакционность различных форм общественного сознания, включая и религию, как и их прогрессивность,—понятия исторические. Христианство в первом веке своего существования как движение угнетенных масс проповедует избавление от рабства и бесправия, провозглашает достоинство человека независимо от его социального положения в обществе. Оно, по словам Ф. Энгельса, представляло в середине первого века такую новую фазу развития религии, «которой предстояло стать одним из революционнейших элементов в духовной истории человечества» .

Однако первоначальное христианство впоследствии утратило свой бунтарский дух, став идейной опорой и защитой отживших общественных порядков, выражением представлений об их бого- установленности и незыблемости. Оно стало играть совсем иную роль, пересмотрев свои первоначальные принципы равенства и справедливости, добра и милосердия, благословив систему экс-плуатации и порабощения, сословных привилегий и политического абсолютизма. Объективный исторический анализ позволяет увидеть немало примеров переориентации христианства в отношении к коренным общественным проблемам, изменения его роли в духовной истории человечества.

Разумеется, введенное в Древнерусском государстве христианство оправдывало и благословляло систему эксплуатации и угнетения народа, закрепляло внеэкономические формы принуждения, а его институты превратились в дополнительные органы угнетения. Но это еще не позволяет оценить введенную религию как реакционную силу, всецело и исключительно сориентированную на обеспечение интересов господствующих классов. Принятое Киевской Русью православие помогало решению целого ряда внутренних и международных проблем. Оно превратилось в цементирующее начало идеологической надстройки, поддержи-вающей развитие более прогрессивной по сравнению с родоплеменной феодальной организации общества. Тем самым принятая религия ни в коем случае не может быть исключена из общей тенденции прогрессивного развития Древнерусского государства, из контекста причинно обусловленных духовных процессов.

Надо полагать, что реакционность тех или иных идеологических образований также не определяется их иллюзорным характером, ориентацией на потусторонний мир, верой в несуществующие объекты. Известны не только религиозные, но и социальные, научные, нравственные и другие иллюзии, утопические представления об идеальном государственном и общественном устройстве. Их несбыточность, нереальность определяются незнанием законов общественного развития, наивной верой во всесилие желаний и добрых чувств. Но эти же самые иллюзорные представления становятся мощным тормозом общественного прогресса, как только они превращаются в средство защиты и оправдания реакционных общественных порядков, увековечивают господство сходящих с исторической арены паразитических классов, старых духовных ценностей, превратившихся в оковы духовного развития человека. В этом случае мы говорим о реакционной роли религии, идеалистической философии, буржуазной политологии, различных идеалистических теорий совершенствования эксплуататорского общества. Когда религия используется в качестве идеологического обоснования восходящего развития общества, для утверждения более прогрессивных, а следовательно, и исторически оправданных общественных отношений, ее роль и значение принципиально иные, нежели в периоды деградации тех социальных структур, которые она отстаивает и сохраняет. И тот факт, что многие религиозные организации играли крайне реакционную роль в периоды революционных преобразований общества, становились активной контрреволюционной силой, обусловлен прежде всего их неразрывной связью с теми социально-экономическими структурами, идейным оруженосцем которых они являлись. Именно поэтому борьба с прежними общественными порядками была всегда и борьбой с господствующей религией, олицетворявшей ненавистные революционным массам социальные отношения.

Революционное низвержение отжившего общественного строя и его социальных институтов ведет одновременно к подрыву влияния господствующих в этом обществе идей, в том числе и религии. Обычно в такие периоды она переживает глубокий разрушительный кризис, теряет престиж и влияние. Но, как правило, в ходе общественного переворота религия не сходит с исторической арены и в процессе более или менее длительной переориентации приспосабливается к новым общественно-политическим условиям, к изменившемуся сознанию верующих. При этом в религиозной идеологии происходят столь значительные изменения, что создается впечатление ее полного соответствия интересам как человека, так и нового общества в целом.

Об этом свидетельствует положение Русской православной церкви в системе социалистического государства. Она стала выполнять, помимо религиозных, целый ряд нерелигиозных функций, разделяемых не только верующими, но и людьми, не имеющими никакого отношения к религии. Причем патриотическая деятельность религиозных объединений и духовенства — не лицемерие и не обман. Церковные установки на активизацию человеческого фактора, нравственное совершенствование, честное отношение к гражданским обязанностям созвучны социалистическому образу жизни или во всяком случае не противоречат ему. Православная церковь активно включилась в решенйе самых жгучих проблем современности — миротворческих, экологических, социальных. Подобная деятельность, несмотря на все мировоззренческие издержки, в своей основе отражает интересы и нашего государства, и подавляющего большинства советских граждан.

Отсюда следует, что принцип научного историзма теснейшим образом связан с идеей развития, изменения, с учетом переходов от одного качественного состояния к другому, с анализом всего многообразия взаимодействующих сил, так или иначе воздействующих на общую направленность религиозной идеологии. Нельзя различные богословские концепции и теории сегодняшнего дня рассматривать через призму аналогичных теорий и концепций далекого прошлого, отождествляя их с теми социальными, политическими и иными установками, которые были характерны для русского православия, к примеру, в синодальный период. До революции православная церковь верой и правдой служила самодержавному строю, боролась против революционно-демократических движений, активно отстаивала реакционную общественную и государственную систему. Но это вовсе не означает, что сегодня она занимает ту же социальную и политическую позицию. Ее ведущие иерархи осуждают промонархическую ориентацию православия в прошлом, открещиваются от его связей с эксплуататорскими классами.

Столь же неправомерна экстраполяция прежней социально- политической ориентации Русской православной церкви на ее современную идеологию и деятельность. Ведь в таком случае создается искаженное представление о позиции церкви в решении коренных проблем современности. Более того, поддержка церковью внутренней и внешней политики Советского государства, ее борьба за укрепление мира между народами, осуждение системы эксплуатации и порабощения человека человеком, колониализма и угнетения изображаются только как средства ее приспособления к новым условиям жизни, а не как органические особенности изменившейся ориентации. Разумеется, даже самые актуальные проблемы современности, включая понимание истории и ее движущих сил, в христианской интерпретации не исключают провиденциализма, эсхатологизма, божественной необходимости, сверхъестественных ценностей и других мистифицированных начал. Но искаженная мировоззренческая картина действительности сопрягается с реальной политической и социальной оценкой общественных процессов в социалистическом и капиталистическом мире. В церковной печати высказывается негативное отношение к социальной несправедливости, эксплуатации наемного труда и в то же время выражается поддержка противостоящему этому миру гуманизму. Это реальный факт, и его нельзя не учитывать.

Принцип научного историзма в подходе к решению познавательных задач тесно связан с принципом объективности в иссле-довании, в оценках и выводах. Конкретное познание исторических процессов может быть точным, приблизительным, искаженным или извращенным. Во всех случаях многое зависит от методологической позиции, от общественных интересов, социальной ориентации. Одно и то же явление действительности в соответствии с общественными интересами может интерпретироваться далеко не однозначно, в особенности если познанная истина ставит под сомнение противоречащую общественному прогрессу социальную систему и соответствующую ей политическую организацию общества. Подлинно научное познание исторических процессов возможно только на основе объективного подхода к изучаемым явлениям при всестороннем учете проявления и дей-ствия законов общественного развития.

Примером необъективной интерпретации исторических событий, в том числе и 1000-летия принятия христианства, может служить богословская точка зрения на роль религии в формировании древнерусской государственности, на начало национальной истории. Общее богословское суждение сводится к гиперболизации ее роли в истории русского государства. «Крещение Руси, — подчеркивается в официальном издании Московской Патриархии, — эпохальное событие, значение которого выходит за рамки национальных и конфессиональных границ» , событие, «в котором сбылось пророчество, предреченное устами святого апостола Андрея Первозванного» . Богословы разделяют мнение церковного историка Макария Булгакова (1816—1882) о том, что этим актом «разом, почти в один год, положены были первые основы Русского государства и Русской церкви» .

Следует заметить, что, во-первых, история русского государства рисуется богословами в свете реализации провиденциальной цели. При этом определяющие отношения, в которые вступают люди в процессе производства и воспроизводства материальных условий жизни, осуществляя свою деятельность в соответствии со своими потребностями, практически исключаются из сферы рассмотрения. Во-вторых, производные по отношению к базисным факторам общественного развития явления зачисляются в ранг определяющих, а среди них первенствующее место отводится религии.

Богословская позиция сводится к признанию «первичности духовного начала как в бытийном плане, так и во всех проявлениях жизни» . Подобная точка зрения не имеет ничего общего с принципом научного историзма. Она исходит из представления об определяющей роли духовных факторов и тем самым искажает весь познавательный процесс. В-третьих, сами религиозные организации изображаются общечеловеческими учреждениями, полностью свободными от классовых или сословных интересов, всегда стремившимися поддержать больше «страждущих и обремененных», нежели «сильных мира сего». Церковь, по словам всех без исключения ее идеологов, — народное пристанище, выражение всеобщих интересов и чаяний. При этом замалчивается, насколько это возможно, длительный союз православия и самодержавия, антинародные церковные акции, включая предание анафеме борцов за народное счастье; практически ничего не говорится о тех крупных религиозных деятелях, которые запятнали свою совесть благословлением карательных деяний царских сатрапов, преследовали выдающихся деятелей науки и культуры, боролись против передовых идей своего времени.

Религиозно-богословская позиция не ограничивается завышением роли религиозного фактора в отечественной истории, гиперболизацией значения религии в обеспечении прогресса и в преувеличении своих заслуг в создании наиболее благоприятных условий жизни для всех без исключения людей. Не всякая религия, а только богоданная и, следовательно, истинная, непогрешимая, указывающая путь реального спасения, служит, по словам идеологов православия, делу прогрессивного развития общества. Общая позиция православия в этом вопросе сводится к крайне негативному отношению к предшествующим, «языческим» верованиям восточных славян , закреплявших будто бы варварство и дикость. Новая религия, принятая от греков, не может идти ни в какое сравнение, подчеркивают богословы, с примитивными верованиями.

Следует при этом отметить традиционную нетерпимость различных христианских церквей к предшествующим культам, к религиозным группам, объединениям, отколовшимся от некогда единой организации. Здесь принцип христианской любви дает очевидные сбои и проявляется в предельно враждебном отношении к организациям, по своему вероучению и культу мало чем отличающимся от православия. Как справедливо отмечает

А. М. Сахаров, дело здесь не в позиции отдельных людей, «а в роли церкви как учреждения, которое создавало атмосферу не-терпимости к инакомыслящим, преследования их вплоть до физического уничтожения...» Борьба православной церкви с гетеродоксией особенно отчетливо проявилась не только в преследовании дохристианских верований, обрядов, обычаев, традиций, но и в утверждении представления о христианстве как о единственно истинной религии, обеспечившей Древнерусскому государству необходимые условия прогрессивного развития. Данная богословская точка зрения не является самоочевидной и нуждается в тщательном анализе, поскольку у христианства в сравнении с предшествовавшим ему политеизмом имеется немало специфических особенностей, уяснение которых является отнюдь не второстепенным делом.

Конечно, и древнерусский политеизм, и христианский монотеизм обладают в одинаковой мере всеми признаками религии и в этом своем сущностном значении идентичны. Но религия древних славян в принципе являлась обожествлением сил природы. Пантеон богов прямо или косвенно был связан с выполняемыми родом или племенем хозяйственными функциями: земледелием, скотоводством, бортничеством, ремеслом, торговлей, охотой и т. п. Но эта религия не была еще классовой идеологией, идеологическим обоснованием имущественного неравенства, уздой для униженных и порабощенных. Только с расслоением древнерусского общества на антагонистические классы сущест-вующая религия переориентируется на решение социально-экономических и общественно-политических задач.

Православие сразу стало идеологической надстройкой уже сформировавшихся феодальных отношений, которые представляли собой по сравнению с предшествующим родоплеменным строем значительный шаг вперед. Оно принесло готовую программу идей и представлений, закрепляющих экономический и социальный гнет, предложило отработанную систему утешения угнетенных, принцип покорности и смирения. Как верно отметил Я. Н. Щапов, православие внесло значительный идеологический вклад «в становление и укрепление древнерусской раннефеодальной государственной организации», применив в новых условиях классические идеи византийского общества и государства о естественности господства и подчинения в человеческом обществе, о божественном происхождении власти, о труде как проклятье, лежащем на человеке искони, с момента его появления за пределами рая, и др.» .

Современные православные богословы в оценке церковной деятельности прошлых веков иногда говорят о той негативной роли, которую она играла в обществе. В частности, они осуждают безоговорочную поддержку церковью самодержавия и его крайне реакционную политику, решительно отвергают позиции тех зарубежных православных иерархов, которые выступают против нашего общественного и государственного строя; они считают противоречащим христианским принципам то равнодушие, с каким православие относилось к бедственному и бесправ-ному положению народа. Но виновата во всем этом не церковь, полагают они, ибо ее деятельность непогрешима. В этом повинны некоторые церковные иерархи, забывшие будто бы о своих высоких обязанностях, виноваты и царизм, и синодальные власти, навязывавшие церкви несвойственные ей функции, такие, например, как слежка за гражданами, подозреваемыми в политической неблагонадежности.

Однако если рассматривать не отдельные периоды церковной истории, в особенности те из них, когда отношения между церковью и государством были осложнены, а все тысячелетие ее существования на Руси, то нетрудно увидеть единый механизм централизованной государственной машины и церковной политики, действующий, как правило, в одном направлении. Социально-экономические акции государства дополнялись идейно-поли-тическими мероприятиями церкви, синхронно воздействующими на общественное развитие. Союз православной церкви и эксплуататорского государства отличался предельным постоянством и незыблемым консерватизмом.

Тем не менее не следует игнорировать и известную самостоятельность православной церкви. По единодушному мнению многих советских исследователей, «нельзя представлять церковь всегда и всюду только послушной игрушкой в руках царской власти» . Когда речь шла о ее собственных корпоративных интересах, церковь немедленно, прикрываясь лозунгом защиты христианства, становилась воинствующей силой. Достаточно вспомнить ее позицию по отношению к противникам монастырского землевладения, церковной собственности, чрезмерных доходов и богатств. И то неприглядное место, которое занимали православные организации в русской истории, объяснимо не принуждением, не ошибками или субъективными качествами отдельных иерархов, а их ролью в политической организации эксплуататорского общества, их социальной ориентацией, общностью интересов и целей с эксплуататорами. Позиция православия, сориентированная в дореволюционный период на защиту несправедливых общественных порядков, — не рецепция чуждых ему взглядов, а собственная сущность, всецело определявшаяся принадлежностью к эксплуататорской социальной системе.

Одним из важнейших методологических принципов является принцип объективного подхода к анализу исторических факторов, учета классовых позиций, целей и интересов. Сами по себе исторические явления, факты, события имеют объективное содержание. Они происходили в силу определенных исторических причин, реализовывались так, а не иначе, участвующие в этих событиях люди преследовали те или иные цели, нередко не только не совпадающие у различных классов и социальных групп, но прямо противоположные. Но объективность исторических событий не тождественна объективности восприятия и оценки этих событий. Когда история становится средством обоснования корпоративных интересов или честолюбивых замыслов или когда над ней совершается насилие, она из науки превращается в концепцию, сотканную из противоречий и предвзятых суждений.

Истории чужды и объективистский и субъективистский подходы к ее содержанию. Объективизм, каким бы привлекательным и беспристрастным он ни казался, эклектичен по своей сути. Он ориентирует на смешение сущности и явления, определяющих событий — и второстепенных, порождает путаницу в выявлении основных тенденций общественного развития. Когда, к примеру, деятельность православных монастырей полностью сводится к их культурной функции, то подобная оценка будет формировать далекое от реальности представление о тех вероучительных, политических, охранительных и иных задачах, которые они решили в течение длительного времени.

Плохую услугу истине оказывает субъективизм. Рассматривая те или иные исторические события вне социального контекста, в отрыве от определяющих тенденций общественного развития, сторонники подобной ориентации независимо от побуждений искажают саму основу познания объективного мира, обесценивают теоретические обобщения, предлагают позитивистские методологические установки. Кроме того, субъективизм служит питательной почвой для идеологических и политических спекуляций. Достаточно обратить внимание на общие установки ряда зарубежных враждебно настроенных к нашей стране религиозных организаций, так или иначе занимающихся проблемами освещения тысячелетия христианизации Киевской Руси, как сразу же становятся ясными истинные цели их обращения к русской истории. Многие из публикуемых этими организациями юбилейных материалов пронизаны антисоветскими и антикоммунистическими измышлениями, извращают основы политики Коммунистической партии и Советского государства, фальсифицируют историческое прошлое советского народа.

Объективный подход к истории — это прежде всего конкретно-исторический подход. Он позволяет не только точно оценить достоверность сообщаемых или интерпретируемых фактов, но и понять их целевое назначение, смысл, направленность. ^При подобном подходе возрастает вероятность и более точной оценки позиций различных православных церквей, функционирующих в различной социально-классовой среде и ориентирующихся на различные классовые интересы. Взять хотя бы проблему канонизации. Русская православная церковь на юбилейном Поместном соборе (1988 г.) причислила к лику святых Андрея Рублева, Максима Грека, оптинского старца Амвросия, Паисия Величков- ского и некоторых других за выдающиеся заслуги перед православием и верующими. В данном перечне имен названы гениальные художники и мыслители, являющиеся нашей национальной гордостью. Выдающийся русский живописец XV в. Андрей Рублев, создавший такие шедевры, как «Троица», «Преображение», «Воскрешение Лазаря», «Страшный суд» и другие, оставил впе-чатляющий след в русской духовной культуре. По мнению М. В. Алпатова, фрески Рублева во Владимирском Успенском соборе выражают идеи утверждения добра и справедливости, торжества света и радости . Вполне понятно, что столь почтительное отношение церкви к выдающемуся художнику-иконопис- цу будет оцениваться верующими и неверующими как положительное отношение ко всей художественной культуре, в том числе и далекой от религиозного мировосприятия.

Видное место в литературной, философской, переводческой и публицистической деятельности первой половины XVI в. принадлежит ученому-монаху Максиму Греку. Его богословские воз-зрения созвучны современному православию своей ориентацией на мистическое богопознание, нравственное самоусовершенствование, постоянное внутреннее обновление церковной жизни. Под непосредственным воздействием Максима Грека формировались воззрения ряда крупных деятелей средневековой культуры, почитаемых в православии. В их числе — Андрей Курбский, Вассиан Патрикеев, Иван Пересветов. Вполне понятно, что канонизация Максима Грека также не встретит никаких возражений со стороны верующих.

Церковная оценка крупных деятелей культуры прошлого ориентирует на такой способ мышления, который формирует иллюзию полного соответствия религиозной деятельности задачам общественного прогресса, специфическим способом обосновывает ее необходимость и полезность для каждого человека.

Совсем иные задачи ставят перед собой зарубежные церковно-политические группировки, не утратившие надежду на реставрацию в нашей стране буржуазно-монархических порядков. Так, например, «Русская зарубежная церковь», созданная в 1921 г. силами реакционной русской эмиграции и перебравшаяся после второй мировой войны из Мюнхена в США (г. Джорданвилл, штат Нью-Йорк), неразрывно связала начатую ею подготовку к празднованию тысячелетнего юбилея с консолидацией всех эмигрантских кругов на антисоветской и антикоммунистической основе. В специально созданном в качестве печатного органа комиссии по проведению юбилея ежеквартальном журнале «Русское возрождение» публикуется не так уж много тематических материалов. Но зато его страницы полны антикоммунистическими призывами, искаженными описаниями советской действительности, фальсифицированной информацией. Дело доходит до того, что в ряде статей и докладов, публикуемых в «Русском возрождении», содержатся прямые призывы к уничтожению социалисти-ческого общественного и государственного строя в нашей стране. «Русская зарубежная церковь» поспешила причислить к лику святых так называемых «великомучеников», в числе которых Николай II и члены его семьи. По поводу «великомучеников» транслируются по радио молитвы, проводятся «дни поминовения», фабрикуются сомнительные рассказы об их заслугах перед отечеством, об их служении истине, добру и справедливости. Нетрудно понять реальную сущность всей «новомученической» проблемы.

Непредвзятый подход к анализу исторических фактов играет важную роль в качестве объединяющего ядра общественного сознания. Поэтому при оценке социальной, политической, культурологической роли конкретных церквей в конкретные периоды истории необходим точный учет всей совокупности классовых и социальных факторов, мотивов и установок, определяющих их политическую платформу и идейную ориентацию. Любое упрощение, как и приукрашивание реальной истории христианизации Киевской Руси, не может способствовать объективно верному познанию этого сложного и противоречивого события.