К вопросу о национальности славянского переводчика Хроники Георгия Амартола
В своем капитальном труде «Хроника Георгия Амартола в древнем славянорусском переводе» акад. В. М. Истрин между прочим собрал богатый материал для решения вопроса о происхождении того славянского перевода Хроники Георгия Амартола, который сохранился в русских списках, и привел ряд убедительных доказательств в пользу того, что этот перевод был сделан на Руси в XI в.
Однако некоторые из доводов акад. Истрина, на мой взгляд, нуждаются в пересмотре. Рассмотрю все его доводы в том порядке, как они изложены в иссле- довании .Рассматривая фонетические и морфологические особенности русских списков Хроники, акад. Истрин обращает внимание на последовательное употребление в древнейшем списке Хроники — Троицком XIII в.— написаний с ж вм. старославянского жд: віжь, юсоужєникмь, оутвєржлти СА и т. п. и последовательное же написание слова лодига (последнее не только в Троицком, но и в поздних списках) через о и замечает: «Такое последовательное употребление двух русизмов ... наводит на вопрос: что более правдоподобно — приписывать ли эти русизмы первооригиналу или позднейшим переписчикам? Конечно, правдоподобнее будет первое предположение, так как в позднейшей переделке всюду жд на ж и ла в ло ни для одного переписчика не было никакой нужды» . Но последовательное употребление ж вместо жд в соответствии с русским ж — особенность русского правописания XI—XIV вв., свойственная не только русским переводам, но и русским спискам южнославянских памятников , и, следовательно, ничего не доказывает, кроме того, что Троицкий список русский. Что касается ло в слове лодига, то такое написание не требовалось русским правописанием XI—XIV вв. , а потому последовательное ло в этом слове, как и в слове локоть, можно бы возводить к первоначальному чтению перевода, если бы нам не были известны русские списки XI и XII вв. с памятников, несоменно, ю.-сл. происхождения, в которых как раз эти слова пишутся с начальным ло: Изборн.
1073 г., 1-й почерк Арханг. ев., Гал. ев. 1144 г. и др. В то же время сама по себе эта черта может приниматься во внимание только при наличии других несомненных русизмов. Ср. Супрасльскую рукопись, памятник безусловно южнославянский , в которой, однако, встречается та же черта.Скорее, чем употребление ж вместо жд, могло бы указывать на русское происхождение перевода употребление Y в соответственности с русским ч вместо старославянского шт. Но акад. Истрин на этом употреблении не останавливается, ограничиваясь словами: «Последнее (т. е. употребление Y вм. s), впрочем, не так последовательно» (стр. 274). Эта черта, вызванная русским произношением, свойственна только русским рукописям, но не является чертою древнего русского правописания, т. е. старославянское шт в русском правописании XI—XV вв. передается через s, а не Y, и Y в этом значении встречается в русских списках южнославянских памятников лишь как ошибка, в единичных примерах . В русских переводах и оригинальных произведениях того же времени правописание то же, но в тех случаях, когда переводчик или автор не знал южнославянской параллели с шт к своему русскому слову с ч, можно ждать в памятнике последовательного написания этого слова с буквой Y. Наличность даже небольшого количества таких слов была бы очень показательна в пользу русского происхождения перевода. Это обстоятельство побудило меня бегло просмотреть ту часть Хроники, которая напечатана акад. Истриным по Троицкому списку. Изложу здесь результаты этого просмотра . Через Y постоянно пишется слово уюжь и сложные с ним (я насчитал не меньше 20 случаев), и только 2 раза мне встретилось фюжи\ъ, фюжи. Но в этом слове Y пишется часто и в русских списках старославянских памятников10. Остальные случаи написания Y вместо s единичны: наплехницю 43, пле- хистъ 1255, желхеник, ропхюфемъ 110ц, растопхюфе 26524, тъпхемъ 2684, CTphYM 1282, пос^ми 381 1, и, может быть, прехагаше СА 32530, если эта форма = старослав. пр^штааше СА , и мехахоу СА 37114, если это не описка вместо влехаху СА .
Часть этих слов: наплехницю, плехистъ, жел- хеник в старославянских памятниках не встречаются и потому могли бы быть отнесены на долю русского переводчика, но могли явиться в таком виде и под пером русского переписчика, если в его оригинале в этих словах стояло ф. Можно заметить, что слово плефи в Троицком списке пишется всегда с ф. Церковнославянские параллели к растоп- хюфе, тъпхемъ могли быть тоже неизвестны переводчику как очень редкие в церковнославянских памятниках, употребительных тогда на Руси. Но если в первоначальном тексте перевода в этих словах стояло s, то оно тоже легко могло быть заменено переписчиком через Y, потому что произношение их через щ, неизвестное русскому языку в таком положении (после п), могло представлять для писца затруднение; поэтому он мог произносить эти слова по-русски. Что касается инфинитивов на -чи, то они не говорят ни за, ни против русского переводчика: писцу Троицкого списка инфинитивы на -щи были хорошо известны (ср. написания рефи, мофи и др.). Таким образом, употребление Y вместо ф в Троицком списке не дает определенных указаний на национальность переводчика. Можно только заметить, что против русского происхождения перевода не говорят и случаи написания s в со-ответствии со старославянским шт, русским ч, так как все случаи такого написания, как я мог заметить, встречаются в общеизвестных русским грамотным людям XI—XIII вв. словах и формах, как, например,ase, xos^M, pesH, Mos», cshsd, туслфд, HOS^, nesb, OKpAs^Tb, OTBh-
Sa, As?pb, причастия наст. врем. и т. п.
На одной фонетической черте Хроники акад. Истрин останавливается дольше. Это — полногласие . Сначала он говорит, что «полногласные формы сами по себе ничего не могут говорить в пользу того или другого происхождения памятника»; самое большее, «если полногласные формы встречаются в одних и тех же словах во всех списках», они могут говорить за то, «что та редакция, от которой пошли налич-ные списки, была редакцией русской» . В то же время «употребление церковнославянских сочетаний ра, ла и т.
п. нисколько не говорит само по себе о южнославянском происхождении памятника», так как церковнославянские слова с такими сочетаниями могли быть хорошо известны и русскому переводчику . Тем не менее он выписывает все слова с полногласием, встречающиеся в Хронике, и пытается решить, принадлежат ли они переводчику или позднейшим переписчикам. Для этого он делит эти слова на 3 категории: 1) слова, являющиеся в полногласной форме в одних и тех же местах Хроники в Троицком и позднейших списках, 2) слова, являющиеся в полногласной форме только в позднейших списках, а в Троицком в тех же местах представляющие формы старославянские, 3) слова, являющиеся в полногласной форме в позднейших списках и отсутствующие в Троицком . Слова 2-й категории, по его мнению, в общем оригинале всех списков были в неполногласной форме, из слов 3-й категории часть могла быть в неполногласной форме, но большая часть, вероятно, являлась с полно- гласием . Из тех слов, которые можно возводить к протографу всех списков, по крайней мере, часть, например, такие, как ожерелие, холопъ, поромъ, городьць, перево^ъ, король, городъ, мороморАнъ, волохи, можно считать принадлежащими переводчику и таким образом указы-вающими на то, что переводчик был русский .К этим осторожным и основательным соображениям акад. Истрина добавлю некоторые замечания. Полногласие не принадлежит к числу русизмов, узаконенных древнерусским правописанием. Поэтому в русских списках южнославянских памятников слова с полногласием могут являться лишь в единичных случаях; в русских же переводах и оригинальных памятниках употребление полногласных форм зависит от знакомства переводчика или автора с соответствующими словами литературного церковнославянского языка. При отсутствии такого знакомства ни переводчик, ни писец не могли образовать церковнославянские неполногласные формы от своих ц.-сл. слов с полногласием. Поэтому, например, русский переводчик церковного устава употребляет слова паволока, сторона, переходить, потому что не знает цер-ковнославянской параллели слову паволока, а с церковнославянскими словами страна, приходити привык соединять несколько иные значения, но в других словах обычно выдерживает последовательно церковнославянское правописание с неполногласными сочетаниями.
От переводчика Хроники Георгия Амартола, если он был русский, мы должны ждать того же: те слова, церковнославянское произношение которых переводчик знал, он скорее всего должен был употреблять в неполногласной форме, а те, которых он по-церковнославянски не знал,— в полногласной. Позднейшие переписчики в том случае, если они плохо знали церковнославянский язык, могли в единичных случаях слова с неполногласными сочетаниями первоначального перевода заменять по невниманию словами с полногласными сочета- ниями ; переписчики, более знакомые с церковнославянским зыком, могли заменять более или менее последовательно встретившиеся им русские слова с полногласием церковнославянскими словами без полногласия. Можно думать, что если непосредственное, живое знакомство с болгарским языком в русском обществе с течением времени уменьшалось, то знание книжного языка, наоборот, должно было увеличиваться. Потому я думаю, что там, где чтению полони Троицкого списка XIII в. в позднейших соответствует пл^ни (2 раза), более первоначально первое из них, а не второе, как думает акад. Истрин . Слова пл^нъ, пл^нити были такими обычными словами литературного языка, что мало вероятия, чтобы переписчики разных списков в XIII в. и позднее так часто (в Троицком списке 5 раз, в поздних 6 раз, из них 3 раза общих для всех списков и 3 раза — в части, не сохранившейся в Троицком) земеняли это обычное слово своим русским. Скорее наоборот, переписчик Троицкого списка исправил два раза полони на пл^ни; то же можно думать и о слове полову поздних списков, замененном в Троицком словом пл^ву . Относительно большинства слов, являющихся в списках Хроники в полногласном виде, трудно сделать определенное заключение ввиду их единичности. Впрочем, можно заметить, что значительная часть их (сворокъ, пороть, перегини, ожерелие, хо- ромъ, перево^ъ) в неполногласном виде не встречается и принадлежит к словам, не употребительным в известных на Руси в XI—XII вв. лите-ратурных памятниках южнославянского происхождения; наоборот, слова, встречающиеся в неполногласной форме (а таких огромное большинство), последовательно пишутся в таком виде, за немногими исключениями (врани и ворони, мраморАнъ и мороморАнъ, пл^ни и полони, пл^ву и полову, градьць и городьць, волохити и въ^вллхлти, попла- шатисА и пополошивъсА, крегъ и керегъ), и почти все, или по крайне мере их основы, принадлежат к словам (или основам), обычным в известных на Руси литературных памятниках южнославянского происхождения. Но есть два-три слова в неполногласной форме, очень редкие в подобных памятниках; сюда принадлежат клатьнъ и напрашити. Это обстоятельство делает весьма вероятным, но не обязательным заключение, что так было уже в первоначальном тексте перевода, что слова в полногласной форме принадлежат русскому переводчику и что ему же может принадлежать употребление большинства слов в неполногласной форме.Следующей чертой, указывающей на русское происхождение перевода Хроники, акад. Истрин считает приставку вы- в ряде глагольных
слов . Несомненно, эта приставка была уже в первоначальном тексте перевода, и употребление слов с этой приставкой принадлежит переводчику. Но ввиду наличия слов с приставокй вы- в Синайской Псалтыри, Клоцевом сборнике и др., на что ссылается и сам акад. Истрин, рассматривать эту черту как б е з у с л о в н о е указание на русского пе-реводчика я бы не решился; показательное значение она приобретает лишь в связи с другими русизмами.
Далее акад. Истрин ссылается как на русизм на передачу греческого mb в переводе Хроники через мк , замечая, что «такая передача ... встречается не всегда и до сих пор не объяснена удовлетворительно» , и устанавливая такое правило: «в памятниках русского происхождения мв = mb будет объясняться влиянием церковнославянского, а употребление в памятнике мк будет служить одним из доказательств его русского происхождения» . Действительно, такая передача встречается в ряде переводов, руское происхождение которых можно считать доказанным , а также в оригинальных русских произведениях , и не встречается в ряде памятников южнославянского происхождения. Но нельзя сказать, чтобы южнославянские переводчики и писатели вовсе не прибегали к такой передаче. Ср. в Супрасльской рукописи : лмклкоумъ (bis), вислмкоиъ (149), в Болонской Псалтири: въ кум- клл^хъ (пс. 150 bis), кумкллъ (толк. к пс. 150), тумканъ (tumpavov, пс. 80), в Погодинской Псалтири (южнослав. XII в.): лмклкоумл, в Шиша- товацком апостоле 1324 г.: Амкросин, коумкллъ и др., а также в русских списках переводных памятников южнославянского происхождения: в севернорусской служебной Минее 1095 г.: лмклкомь, лмклкоумъ, в Фео- доритовой Псалтири Чудовской XI в.: лмклкоумъ, в книге прор. Даниила по очень архаичному, сохраняющему старое правописание Чу- довскому списку XV в. (Симеоновск. ред.): дмкдкоумъ и др. В южнославянском переводе Хроники Георгия Амартола, известном исключительно по сербским спискам, встречается дмвонд. Думаю, что нетрудно найти и другие примеры написания мк не только в поздних, но и в ранних памятниках южнославянского происхождения.
Следующим русизмом акад. Истрин считает передачу в Хронике отчества на -ичь: Александромь Филиповичемь, 1{су)съ Сираховичь и т. п. Однако он сам оговаривается, что тот же суффикс в форме -ишть встречается и в болгарском переводе Хроники Малалы. Я бы добавил, что он очень распространен в сербском языке. Но, действительно, в такой форме, в какой он употребляется в Хронике Амартола, этот суффикс русский, т. к. в болгарских памятниках он является в виде -ишть, а в сербских (поздних) икь. Поэтому осторожнее было бы сказать: употребление суффикса -ичь скорее всего указывает на русский перевод, потому что в болгарском и сербском языках он употребляется в другой форме, которая, вероятно, была бы сохранена русским переписчиком при переписке с южнославянского оригинала.
Важным указанием на русского переводчика акад. Истрин признает глоссы , т. е. объяснение тех или других слов другими словами. Глоссы в Хронике двух родов: 1) или рядом с непереведённым греческим словом дается его перевод: клоурд (a'doupov) рекше коуноу, лр\исо- ундгогд рекше стдр^йшин^ скороу, Недполїи рекше новъ городъ и т. п., 2) или дается двойной перевод: уетцд (avayv&CTtai) рекше дьгауцд, про- ^АКОША (avefuhsav) рекше родишА СА и т. п. Слова 1-й категории по большей части или собственные имена, или термины, перевод которых передает только значение слова, но не его техническое употребление; таковы: дьякон, дромонии (вид лодки), идолы, история и пр. Слова второй категории дают рядом с точным переводом слова его пояснение. Исходя из того предположения, что переписчики Хроники вряд ли могли узнать греческие слова в их славянской транскрипции, акад. Истрин предполагает, что глоссы, по крайней мере большая часть их, принадлежат самому переводчику31. Мне кажется это соображение само по себе не совсем убедительным: в первоначальном тексте перевода греческие слова, конечно, были менее искажены, чем в дошедших до нас списках; узнавать греческие слова в славянской транскрипции русские люди могли, так как существовали пособия для изучения греческого языка, где греческие слова давались в славянской транскрип- ции . Впрочем, независимо от этого соображения глоссы действительно скорее всего следует относить на долю самого переводчика, а не пе-реписчиков. За русское происхождение глосс, а следовательно и перевода, по мнению акад. Истрина, говорят такие факты: 1. Глоссы вызывались «тем, что многие греческие слова, особенно технические, не были известны тем, для кого предназначались обе хроники (Амартола и Синкелла). На славянском же юге греческий язык был достаточно известен» . 2. Некоторые глоссы «вообще могут считаться русскими (т. е. не южнославянскими) словами»34. 3. В глоссах к переведенным, т. е. уже славянским, словам глоссатор два раза ссылается на свой (нлшь) язык, очевидно противополагая его языку того славянского слова, которое поясняется глоссой . 4. В глоссах чаще, чем в других местах, является «русское правописание», т. е. написания, передающие русское произношение: Новъ городъ, городець, перево^ъ и др. Некоторые из этих доводов недостаточно убедительны: знание южными славянами греческого языка акад. Истрин несомненно преувеличивает; если даже южные славяне и были знакомы со многими встречаю-щимися в Хронике греческими терминами, то первоначального значения соответствующих слов не как терминов могли и не знать; если в остальных глоссах переводчик не ссылается на «наш язык», то допустимо предположение, что глоссы с такой ссылкой принадлежат не переводчику, а переписчику; показательная сила «русского правописания» в глоссах та же, что и в других местах; скорее наоборот: если бы «русское правописание» встречалось только в глоссах, это дало бы повод заподозрить принадлежность их переводчику . Самым сильным аргументом акад. Истрина является соображение, что глоссы даются к тем словам, которые могли быть непонятны читателю; непонятными для читателя могли быть только слова другого языка; следовательно, язык глосс и язык тех слов, к которым даются глоссы, разные; если второй из них южнославянский, то первый должен быть русский. В некоторых случаях, по-видимому, так и было, но в большей части случаев глоссы объясняются иначе: иногда они являются толкованием метафорического выражения, которое могло быть непонятно читателям не по незнанию языка, а по необычности метафоры: апостоли про- ^АКОША рекше родишАСА, тепл^йше рекше скор^йше и др.; в других случаях рядом с точным переводом какого-нибудь слова дается глосса, поясняющая, в каком смысле это слово употреблено в данном случае: СУНД грома рекше пропов^дниуа; иногда глоссы поясняют понятия, которые могли быть неизвестны читателю и независимо от незнания языка: рук^ рекше морьск^й свиніи.
Далее, как на русизм, допущенный переводчиком, акад. Истрин указывает на перевод слов єк yevouj trov Fpayywv от рода варАжеска соу- фимъ. Этот перевод, по его мнению, «указывает на переводчика русского, которому из письменных и устных источников были известны сказания о походах русских князей на Царьград» . Но это чтение встречается только в поздних списках , представляющих и по мнению акад. Истрина позднюю русскую переделку, и притом в таком месте, которое как бы напрашивалось на такую переделку. Поэтому можно думать, что слово влрАжескл явилось здесь под влиянием летописи.
Русскому же переводчику приписывает акад. Истрин и глоссы: Ско- уфиею рекше комару и от Скоуфлнл рекше косари . Оба места сохранены и в Троицком списке, и, очевидно, были в протографе Троицкого и остальных списков; но были ли эти места в первоначальном тексте перевода, остается неизвестным.
По поводу глоссы въ Фессалоникш рекше в Селоуну акад. Истрин предполагает, что южнославянскому переводчику вряд ли нужно было пояснять слово Фессалоники, «так как на Балканском полуострове, конечно, это знали» . Не думаю, чтобы знали очень хорошо: вряд ли это знали не умевшие читать по-гречески, а таких, надо думать, было большинство. Сами греки называли город не ©eCTCTaloviKh, а SaloviKh.
Принадлежащим русскому переводчику акад. Истрин считает и перевод имени MouxoumeS через Бо\мит . Несомненно, чтение Бохмит — русское. Но так ли читалось в первоначальном тексте перевода, сказать трудно, потому что это имя встречается только в поздних списках, относящихся ко 2-й редакции, а в Троицком списке отсутствует. Между тем в поздних списках довольно часто встречаются замены слов, читающихся в Троицком списке, их синонимами . Кроме того, из позд-них списков в списке Пб, дающем иногда архаичные чтения, это имя из 7 случаев в 5 читается как Моамедъ.
Русскому же переводчику, по мнению акад. Истрина, принадлежит и передача греч. to Stevov и to "Iepov словом Судъ44. Хотя и это слово встречается только во 2-й редакции, но, действительно, трудно предположить, чтобы его мог вставить позднейший переписчик.
Имена Аскольда и Дира, встречающиеся только в одной группе поздних списков, по мнению акад. Истрина, могут быть поздней вставкой . Если бы можно было доказать принадлежность их первоначальному тексту перевода, то они служили бы сильным доводом в пользу русского переводчика.
К числу самых важных доказательств русского происхождения перевода Хроники акад. Истрин относит ее словоупотребление . Сопоставляя его с словоупотреблением других памятников, южнославянское или русское происхождение которых можно считать доказанным, акад. Истрин устанавливает, что в переводе Хроники встречается ряд слов, обычных в других переводных и оригинальных памятниках русского происхождения и неизвестных южнославянским памятникам. Таких слов он перечисляет всего 49 ; сюда надо прибавить еще 5 слов, которые он тоже считает русскими, но упоминает в других местах. При определении принадлежности того или другого слова русскому языку акад. Истрин руководится главным образом указаниями словарей Миклошича и Срезневского, лишь изредка обращаясь к некоторым памятникам, преимущественно русским, не использованным в этих словарях. Он признает недостаточность привлеченных им пособий для решения поставленного им вопроса, но, по-видимому, не стремится этот недостаток пополнить. Между тем недостаток материала из древнейших памятников в словарях Миклошича и Срезневского можно было до некоторой степени восполнить привлечением материала из словарей, сопровождающих издания некоторых отдельных памятников, а также из словарей отдельных славянских языков. Благодаря тому, что акад. Истрин этого не делает, в его список русских слов Хроники Георгия Амартола попали некоторые слова, обычные в нынешних южнославянских языках и, очевидно, существующие в них издавна. Таковы, например, слова: колесть или колесть , дружина (в значении — «воинская дружина»), наговорити, неговорливъ (ср. срб. говорлив), нед^лА (в значении «седмица»), хортица, в^уе (ср. в стар. срб.— «совет господ» в Дубровнике), поплашитисА (здесь сама неполногласная форма указывает на то, что это слово не русское). К русским словам отнесено также слово куль (вельможа), хотя это слово и встречается в Супрасльской рукописи . Впрочем, и за вычетом этих слов, а также слов, русское происхождение которых не может быть доказано за недостаточностью материала, остаются слова, несомненно русские, которые можно относить на долю переводчика. Таковы слова: окорокъ, Холопъ, комоница, пуфе, поромъ, поро^ъ (т. к. трудно предположить, чтобы переписчики заменили этими словами южнославняские прамъ, празъ), а также, должно быть, корста, ск^ди и др. Может быть, сюда же следует прибавить и некоторые слова, не названные Истриным. Но из названных 54 слов третья часть (именно 18 слов) взята акад. Истри- ным из той части Хроники, которая сохранилась только в поздних списках, а именно, слова: вунь^ти, грамотица, гридь, дружити, ловъ, мовьница, неговорливъ, окложити, окорокъ, ОЛАДЬ, орь, пристроити, ск^ди, смолвитисА, с^ни, хортица, в^но. Если принять во внимание, что в той части Хроники, которая сохранилась в Троицком списке XIII в., поздние списки в 100 случаях заменяют слова, имеющиеся в Троицком списке, другими синонимическими словами (например, тоскою вм. скоркью, округъ вм. около, А^УКЛ вм. гласа, лесть вм. меуетъ, древле вм. преже, скотомъ вм. ^в^рми, д^ти вм. уада, на ок^д^ вм. на трАпе^ и др.), то вопрос о принадлежности этих слов самому переводчику, а не редактору 2-й редакции, остается открытым.
Таким образом, из анализа словоупотребления Хроники выясняется, что слов, которые могут указывать на русскую национальность переводчика, ничтожное количество по сравнению с объемом всего словаря перевода, в котором акад. Истрин насчитывает 6800 слов . В то же время анализ, произведенный акад. Истриным, страдает односторонностью. Для более ясного представления о национальности переводчика следовало не только выделить те слова, которые можно считать русскими, но и выяснить, нет ли в Хронике таких слов, которые мало употребительны или вовсе не встречаются в памятниках, как русских, так и южнославянских, распространенных на Руси в XI—XII вв., и неизвестны позднейшему русскому языку, но встречаются в южно-славянских памятниках, не распространенных на Руси, или известны южнославянским языкам. Если бы такие слова нашлись (а я думаю, что они найдутся), они свидетельствовали бы об участии в переводе Хроники южного славянина.
Из разбора доказательств акад. Истрина в пользу русского происхо-ждения славянского перевода Хроники Георгия Амартола мы видим, что указаний на участие в этом переводе русского чрезвычайно мало, особенно если принять во внимание огромные размеры Хроники. Если предположить, что перевод сделан русским переводчиком в XI в. (а к более позднему времени мешают отнести перевод цитаты из него в русских памятниках, возникших во 2-й половине XI в.), то придется допустить совершенно исключительную для того времени начитанность переводчика в южнославянской письменности, выразившуюся в свободном пользовании не только грамматическими формами, не свойственными русскому языку, но и огромным запасом южнославянских слов, среди которых много незнакомых или почти незнакомых его грамотным русским современникам. В то же время те указания на русского переводчика, какие можно извлечь из изучения перевода Хроники, в некоторых случаях не допускают другого объяснения, как то, что в переводе (а не в позднейшей переработке) принимал участие русский. Ввиду этого мне представляется наиболее вероятным такое предположение, что русский переводчик работал над переводом Хроники в сотрудничестве с более опытными в этом деле переводчиками южными славянами. Если принять предположение акад. Истрина, что перевод Хроники Георгия Амартола входит в целую серию переводов, предпринятых великим князем Ярославом, то необходимо допустить, что этого нового и трудного дела русские переводчики одни, без помощи опытных руководителей, и не могли выполнить. Южные славяне, приглашенные для этой цели Ярославом, могли быть из разных частей Балканского полуострова.