§ 41. ТЮРЬМЫ В МОСКВЕ, КАЛУГЕ И ДРУГИХ ГОРОДАХ В 1817—1818 ГОДАХ
За всю вторую половину XVIII века и за ЗО лет XIX столетия правительство опубликовало только один раз сведения с описанием состояния тюрем. Это случилось после указа от 13 декабря 1817 г., в котором Александр I выражал свое удовольствие по поводу состояния острогов в Москве и Калуге и ставил их состояние в пример другим тюрьмам.
Все остальные описания, найденные мною за разные годы и относящиеся к различным местам заключения, не только не были опубликованы, но даже оставались канцелярской тайной. Объясняется это очень просто: эти описания не только не похожи на описания острогов в Москве и Калуге в 1817 году, но и расходятся с ними.Указ 13 декабря 1817 г. подчеркивает, что автор его, Александр I, считал своим долгом при проезде через губернские города лично осматривать остроги. При этом он убедился, что эти места заключения не похожи на «суровые» и «наводящие ужас » тюрьмы многих иностранных государств. Наоборот, в некоторых губерниях он с удовольствием усмотрел «внимательное попечение местных начальств» о заключенных. В этом отношении он особенно выделил Москву и Калугу 7
Прежде чем мы познакомимся с описанием острогов в этих городах, отметим, что сам император не считал своим долгом осматривать тюрьмы в уездных городах. Подчеркну также, что в собственной своей столице он не разглядел тех ужасов во всех ее местах заключения, о которых ему представил почти в то же самое время свою известную докладную записку Вальтер Венинг.
Ни слова не сказал этот указ ни о колодках, ни о рогатках, ни о шейных и стенных цепях для арестантов. Только через два- три года после этого, когда Магницкий представил свою записку об этих рогатках и колодках, царь вспомнил, что и сам их видел на арестантах.
Острог в Москве состоял из четырех отделений, примыкавших своими коридорами к общему центру, где находилась церковь. За общей оградой, кроме этого центрального здания острога, находились четыре мощеных двора и несколько жилых строений и зданий для разных надобностей.
В одном из зданий были квартиры тюремного духовенства и палачей — «заплечных мастеров» (таково их официальное название). Таким образом, под одной крышей жили духовные пастыри, «врачевавшие души», и палачи, калечившие и терзавшие тела арестантов.В остроге было много помещений, в том числе больница для мужчин на сорок коек и для женщин на девятнадцать. Было много разных кладовых: для обуви, для продуктов и др. Имелись кухня, прачечная, квасня, пекарня. Воинские арестанты помещались в особой казарме, где для воинских чиновников была выделена особая камера. В особой камере помещались гражданские чиновники. Подследственные не смешивались с осужденными. Для женщин было особое помещение. Поддержание чистоты было возложено на самих арестантов. Повторяю, приведенное официальное описание московского губернского тюремного замка 1817 года оставалось единственным опубликованным за очень долгий период.
Выраженное Александром чувство удовольствия по поводу состояния замка послужило сигналом для взрыва восторгов в периодической печати. Именно такой восторженный характер носили статьи, напечатанные в 1818 году проф. Куницыным в «Сыне отечества» и неизвестным автором в том же году в «Русском вестнике» *.
Автор второй названной статьи, описывая замок, особенно подчеркивал, что эта тюрьма «удостоилась одобрения высочайших особ, как самого царя, так и короля прусского». Самое описание автора повторяет официальное описание, но было и одно небольшое добавление, сделанное автором, конечно, без злого умысла, но совсем неудачное с точки зрения тюремной администрации. Автор указывал на устройство при губернском замке особых сундуков и кружек для сбора подаяний. Читатели хвалебной статьи узнавали, что поданная милостыня распределялась между арестантами и шла на выдачу «порционных денег священнику с причтом, подлекарю и заплечным мастерам». Таким образом, оказывалось, что московские благотворители, подавая щедрую милостыню арестантам, вместе с тем подкармливали и их палачей — «заплечных мастеров».
Официальное сообщение об этом умалчивало, но из донесения московского губернатора, также умалчивавшего об источниках покрытия расходов на «порционные деньги», мы узнали, что три «заплечных мастера» московского губернского тюремного замка получали в месяц каждый по три рубля, а церковный дьячок — два рубля 50 коп. в месяц, т. е. расценка служителя культа была ниже расценки палача.Не пожалел похвал при описании московского губернского тюремного замка также и проф. Куницын. До чего он дошел в своем восторге при осмотре замка, одобренного царем, можно видеть из следующих его слов: «К удивлению моему, я не приметил здесь тех несносных насекомых, которые в других тюрьмах еще прежде законного наказания упиваются кровью колодников или лишают их спокойствия ночным брожением и досадительным криком». Восторженный профессор договорился до того, что заключенные губернского замка не страдают даже и от «доса- дительного крика вшей и клопов»!
Отдавая дань либерализму, проф. Куницын заканчивал свою статью выпадом против «некоторых политиков, которые жестокость к подсудимым почитают должною строгостью, делом истинного патриотизма, и снисхождение слабостью и даже вольнодумством».
В статье Куницын указывает число заключенных в замке от 300 до 600, т. е. много выше цифры, сообщенной губернатором (от 300 до 400). По составу на первом месте шли беглые солдаты и крепостные люди. По сообщению же губернатора, в среднем было за день «благородных» 20 человек, военных арестантов — 40 человек и разночинцев обоего пола — 290 человек.
Острог в городе Калуге был каменный. Он включал в себя три казармы для арестантов мужского пола, одну для секретных арестантов и одну для женщин. Здесь также была своя больница. Из описания узнаем, что арестанты имели постели. Камеры освещались с наступлением темноты особыми «ночниками», подвешенными на проволоке посредине камеры. Некоторые места в остроге освещались ночниками вплоть до наступления рассвета. Полы в остроге мылись два раза в неделю, а иногда даже ежедневно.
Отпускавшиеся на каждого арестанта 772 копеек на день (положение Комитета министров 30 декабря 1816 г.) на руки арестованным не выдавались, а употреблялись на общее продовольствие. Купленные припасы сдавались при арестантах выборному старосте. Конопляное масло, свечи и дрова выдавались из думы. Платье и обувь у арестантов были собственные. Управление острогом было поручено квартальному надзирателю.
Приведенное нами описание острогов сопровождалось критическими замечаниями образовавшегося позднее Попечительного о тюрьмах общества. Члены общества указывали на предоставление арестантов самим себе, на отсутствие надзора за ними. В брошюре с описанием тюремного замка в Москве и острога в Калуге была также дана инструкция смотрителю тюремного замка в Москве и караульному офицеру, также уже известная нам из первой главы нашей работы. Эта инструкция представляла для местной власти в губерниях, в которые была разослана, более значительный интерес, чем описание московского тюремного замка. Нужда в инструкции ощущалась в губерниях. В ответ на разосланный губернаторам уже известный нам указ от 13 декабря 1817 г. костромской губернатор считал главной причиной тюремного неустройства отсутствие тюремных инструкций, когда каждый караульный офицер в остроге поступал по своему произволу.
Но была и другая причина тюремного неустройства: это — такое состояние мест заключения, при котором о чистоте и порядке нечего было и помышлять. Общее впечатление из ответов, присланных губернаторами, такое, что большинство тюрем было совсем непригодно для проживания, иногда они были настоящими развалинами.
Наиболее резко описал такое состояние тюрем в своей губернии тульский губернатор. Он писал, что нет никакой возможности привести тюрьмы в состояние, соответствующее повелению указа 1817 года. Тюрьмы были так тесны, что в избе (т. е. в камере) помещались по 20—30 арестантов вместе с караулом. Тюремные дворы не везде имелись или были очень тесны. При такой тесноте создавались непреодолимые препятствия для чистоты и гигиены в тюрьме, а арестанты претерпевали настоящие лишения.
Подводя итог обзорам состояния тюрем, губернатор прямо пишет, что тюремные здания годны лишь на дрова и что их надо строить заново.Не нужно думать, что губернские власти совсем не догадывались сами поднять вопрос о необходимости постройки новых тюремных зданий вместо развалившихся старых. Некоторые из них с упорством, заслуживающим лучшей участи, многократно, но тщетно обращались в центр с ходатайствами о разрешении тюремного строительства. Сошлемся для примера на ярославского губернатора.
Еще в 1800 году этот губернатор представил в Петербург планы и сметы на устройство новых тюремных зданий по городам губернии. Это его ходатайство было оставлено без всякого ответа, а тюремные здания пришли, по его словам, в еще более ветхое состояние, и цены на материалы возросли. Терпение у губернатора оказалось большое, и, поскольку над ним самим не капало, а дождем поливало сквозь гнилые крыши арестантов, он возобновил свое ходатайство только через 15 лет, в 1816 году. Он представил новые тюремные планы и новые сметы на 242 340 р. 90 к. Министр внутренних дел отказал в утверждении сметы. В октябре 1817 года были представлены новые планы и сметы на 98 827 руб. Тогда началась обычная волокита. Ми-
нистр внутренних дел запросил о числе арестантов за пять лет по городам. Сведения были ему посланы, и на этом дело остановилось.
Но большинство губернаторов, повидимому, только после указа 1817 года учли перемену ветра в тюремном деле в центре. Только теперь они начинают говорить о непригодности тюремных зданий, об их ветхости, об их тесноте, об их грязи. Эти губернаторские бумаги различаются своим тоном «всеподданнейших донесений». Решительнее и смелее других оказываются те губернаторы, которые могут свалить вину за состояние тюрем на своих предшественников. Однако эти ответы не могли совершенно скрыть ужасного общего состояния тюрем; одни описания прикрыли такое состояние неясными и неполными донесениями, другие ограничились указаниями лишь на отдельные факты и т.
д. Но в общей совокупности полученные из губерний ответы выявляют картину состояния мест заключения по этим губерниям в 1817 году. Так как общей чертой всех этих ответов является указание на совершенную ветхость острогов и тюремных замков, то, очевидно, эта ветхость произошла не в 1817 году, а была уже много ранее.Некоторые факты, отмеченные губернаторами как бы мимоходом и вскользь, являются для историка тюрьмы полной неожиданностью, хотя он и готов узнать о царских тюрьмах из секретных архивов самые невероятные по своей тяжести сведения.
Из этих фактов особенно характерны сообщенные екатерино- славским губернатором. Он, донося о тесноте острога в Екатери- нославе, где вмещается до 200 арестантов, и о том, что в других городах «остроги подгнили», мельком добавляет о существовании в трех уездных городах «земляных тюрем». При этом он добавляет: «Тюрьмы сии действительно стеснительны для подсудимых при множественном стечении их». К величайшему сожалению, он более ничего не поясняет и не описывает подробностей устройства земляных тюрем в трех уездных городах. Но его слова, что эти земляные тюрьмы «действительно стеснительны для подсудимых», заставляют предполагать размеры этой «стеснительности». Конечно, губернатор подыскал в своем лексиконе наиболее скромное слово для указания на тяжесть положения арестантов в этих тюрьмах, напоминающих своим названием XVI и XVII столетия.
Ответ симбирского губернатора был подробнее многих других донесений, так как губернатор был недавно назначен и мог считать себя непричастным к состоянию симбирского острога и других тюрем губернии. Я не буду приводить его ответы целиком, но отмечу следующие в нем пункты: 1) в местах заключения совсем не проводилось размещения арестантов по роду преступлений; 2) не имелось места для изоляции больных арестантов, которые находились в одних помещениях вместе со здоровыми;
- колодники по нескольку лет сидели в ожидании приговоров по их делам; 4) некоторые колодники сидели в тюрьмах без приговоров, будучи присланы сюда разными лицами; 5) при недостаче казенного пайка колодники не отпускались для собирания милостыни, а поэтому и испытывали нужду; 6) казематы острога «по крайней их нечистоте» при полном отсутствии вентиляции в зимнее время были вредны для содержащихся в остроге, служа рассадником болезней, «под именем тюремных горячек известных».
Кратко изложенные шесть пунктов рисуют картину антисанитарного состояния острогов, полного смешения арестантов разных групп и бесконечно долгого их там задержания или даже противозаконного заключения. Характерно указание, что только милостыня частных благотворителей давала возможность избежать голода в тюрьме. Новый губернатор восстановил прерванное на время собирание арестантами подаяний.
Здесь уместно подчеркнуть роль частной благотворительности в деле поддержания существования арестантов. Довольно полные указания на это мы нашли в этом же архивном деле в донесении московского губернатора о том тюремном замке, состояние которого было поставлено царем в пример другим губерниям.
При 350 арестантах в московском тюремном замке в среднем поступало от частных благотворителей в год: хлеба до 1500 пуд., мяса всякого рода до 400 пуд., рыбы соленой до 50 пуд., соли до 20 пуд., круп до 7 четвертей, яиц до 5000 шт., калачей до 35 000 шт. Кроме того, за 1817 год из кружек при тюрьме было вынуто 5413 р. 68 к.
Нельзя не признать, что приведенные размеры подаяний внушительны, и если подаяние не разворовывалось и доходило по назначению до арестантов, им в Москве в то время не приходилось голодать. Но известно, что Москва и крупнейшие города занимали в этом отношении особое положение, и по ним нельзя судить о роли милостыни в других городах.
В рассматриваемом нами архивном деле имеются ответы еще некоторых губернаторов: могилевского, воронежского, казанского, иркутского и томского. Ни один из этих ответов не может похвастаться хорошим состоянием тюрем по всей губернии. Наоборот, приходится, как общее правило, отмечать плохое состояние тюрем повсюду, кроме некоторых, очень немногих городов.
Так, например, Могилевский губернатор находит нужным устроить новые тюрьмы в 11 городах, а воронежский губернатор сообщал довольно вразумительно: в уездных городах тюрьмы таковы, что без устройства новых обойтись нельзя. Казанский губернатор при личном осмотре тюрем убедился в ветхости тюрем и в необходимости их исправления. По Томской губернии сообщалось, что тюремные остроги построены еще до открытия губернии; высокие, врытые в землю бревна заострены вверху и связаны деревянными приводами, «а внутреннее расположение сих казарм, будучи тесно и низко, равномерно не имеет хорошего вида». Это сказано очень скромно, но из нашего знакомства с общим состоя^- нием мест заключения в те годы мы уже догадываемся, как следует понимать слова губернатора, что тюрьмы его губернии не имеют хорошего вида. Он находит нужным постройку новых тюрем.
Только иркутский губернатор нашел удовлетворительными остроги: в Иркутске — построенный в 1800 году (каменный), в Нижнеудинске— построенный в 1811 году, в Верхнеудинске и в Нерчинске — построенные в 1814 году. В неудовлетворительном состоянии оказался острог в Якутске, построенный в 1806 году. В прочих же городах губернии тюрем совсем не оказалось, и арестанты размещались то на гауптвахте, то при полиции 7
\Тюремная администрация в острогах, можно сказать, отсутствовала, так как во многих местах единственным начальником острога являлся конвойный офицер. Постоянный надзор за арестантами вверялся полицейским чинам. Наличие особого тюремного смотрителя в московском замке поставило вопрос о введении таких же смотрителей и в других губерниях. Такое ходатайство возбудил, например, слободско-украинский губернатор^
В указанное мною архивное дело попали более рано поступившие донесения губернаторов, но они продолжали поступать и позднее и носили уже знакомый нам характер: и в других губерниях положение тюрем было не лучше. Например, ответ гродненского губернатора 1818 года напоминал донесение тульского губернатора. Он писал: «Тюрьмы в уездных городах Гродненской губернии помещаются почти все в обывательских домах столько ветхих, что никакой починкой нельзя их исправить». Составленные в 1811 г. планы и сметы на устройство тюрем в Гродненской губернии были «высочайше утверждены», но денег не поступило и до 1818 года. Вместе с тем губернатор сообщал, что арестанты по нескольку лет ждут решения участи, «одежда их износилась, и они близки к наготе», занимаются кражами друг у друга. Не в пример всем прочим губернаторам, этот прямо указал, что тюрьма приводит к преждевременной смерти. Стоит привести эти слова: «скудное положение вовлекает его (т. е. колодника) в недуги, а весьма нередко прекращает ранее окончания дела». Такая длительность прохождения дела по всем инстанциям и волокита следствия до разрешения дела в первой инстанции находились, по словам донесения, в полном противоречии с указом 11 января 1793 г. об окончании в месячный срок всех дел о ворах и разбойниках. Указания на наготу арестантов сопровождались просьбой распространить на заключенных действие указа о снабжении одеждой и обувью ссыльных. Только в 1819 году Сенат разъяснил, что можно снабжать и таких заключенных одеждой и обувью, но приобретая это не за счет казны, а за счет милостыни и заработанных денег. Такое разъяснение ничего не улучшало: заработанные деньги и милостыня были для удовлетворения этих нужд недостаточны, а своих денег казна так и не дала [154].
Приведенные донесения губернаторов о тяжелом состоянии тюрем не шли далее министерской канцелярии, и сведения, содержащиеся в них, в печать не попадали. Периодическая печать была стеснена цензурой и не имела возможности выявлять перед читателем отрицательные стороны тюремного дела в России интересующего нас периода. Критических статей о тюрьмах тогда не появлялось. Очень немногие появившиеся в печати статьи носили ярко выраженный хвалебный характер. С двумя из них мы уже познакомились при описании московского губернского тюремного замка в 1818 году. Отмечу еще одну такую статью, относящуюся к 1819 году, чтобы ярче подчеркнуть политику царского правительства, имевшую обыкновение не только замалчивать отвратительное состояние тюрем, но и вводить общественное мнение в заблуждение похвалами отвратительных мест заключения.
На этот раз автор статьи в виде письма к другу описывает знаменитую долговую «яму». Так называлось место заключения должников. Описание дано в таких восторженных выражениях, что у читателя должно явиться горячее желание попасть в эту «яму». Корреспондент писал другу:
«Не устрашайся теперь названия ямы. Пришед на возвышение, откуда она видна, ты подумаешь, что какой-нибудь волшебник превратил ее в приятное обиталище... При первом взгляде ты будешь восхищен повсеместною опрятностью; посетив внутренность покоев, ты будешь дышать легко и приятно. Кухня, равно как и в тюремном замке, понравилась бы и самому взыскательному англичанину»
Дальше этого в похвалах тюрьме итти некуда. Добавлю, что автор поместил свою статью в том же «Русском вестнике», где за год перед тем описывались достоинства московского губернского тюремного замка.
У читателей этого журнала могло сложиться такое впечатление об общем состоянии мест заключения, по крайней мере, в Москве, которое заслоняло действительное состояние острогов, тюремных замков и арестных помещений при присутственных местах.