§ 40. СОСТОЯНИЕ ТЮРЕМ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

Исследование состояния общеуголовных тюрем во второй половине XVIII века сопряжено с еще более значитель

ными трудностями, чем изучение за этот период заточе

ния в Шлиссельбургской и Петропавловской крепостях и

в монастырских тюрьмах.

Эти трудности состоят в ограниченности материалов. Само правительство уделяло общеуголовным преступникам мало интереса, сосредоточивая его в наибольшей степени на политических и на преступниках против веры.

Вся масса уголовных преступников, за ничтожными исключениями, была из гущи народа, или, говоря языком правившего класса того времени, из людей «подлого звания» или «черни». Сами заключенные не оставили нам никаких воспоминаний об их пребывании в острогах и тюремных замках.

Общественное мнение современников второй половины XVIII столетия очень мало интересовалось тюрьмами для уголовных преступников. Оно не шло далее подачи милостыни колодникам. В литературе того времени вопрос о состоянии тюрем обходился полным молчанием, и исключения из этого правила составляют величайшую редкость.

Заключение в тюрьму, будучи мерой предварительного задержания обвиняемых до суда и средством наказания, не играло большой роли в те годы как наказание. Это весьма ослабляло также внимание законодателя и администрации к острогам.

Все это и привело к крайней ограниченности всех материалов о состоянии тюрем во второй половине XVIII века как правительственных, официальных, так и неофициальных»

Но имеется еще и другая трудность для исследователя общеуголовной тюрьмы. Места заключения в разных монастырях были почти однотипны, а тюрьмы в крепостях, исчислявшиеся лишь единицами, также имеют много черт сходства между собою. Совершенно иное приходится сказать относительно общеуголовных тюрем. Остроги, тюремные замки, съезжие дома, места заключения при полиции были разбросаны по всем городам и разным населенным пунктам империи.

С начала XIX столетия исследователи истории царской тюрьмы находятся в несравненно лучшем положении, так как архивы министерства внутренних дел и другие архивы начали собирать разнообразные материалы. Впрочем, и здесь надо признать в значительной степени правильными замечания Тальберга в его статье «К истории тюрьмы и ссылки в России» 7

Работая в архиве министерства внутренних дел (в конце семидесятых годов прошлого века), Тальберг с сожалением увидел, что кто-то постарался уничтожить много интересных, судя по заглавиям, дел. В частности, он указал, что за период 1802—1817 гг. имеются года, за которые не сохранилось ни одного дела по тюремной части. Правильность этого замечания приходится подтвердить и мне. Но при моей работе в архиве в 1938 году удалось, однако, найти очень интересные дела о тюрьмах первой четверти XIX века, оставшиеся до сих пор неизвестными и никем не использованными.

При знакомстве с тюрьмами второй половины XVIII века перед нами встают два вопроса. Первый из них касается выявления внешней стороны тюрем того времени, а второй — внутреннего их устройства.

Относительно внешнего вида мест заключения мы можем составить себе довольно определенное представление на основании документов того времени, главным образом о ремонте острогов.

Вопрос о внешнем виде мест заключения с наибольшей полнотой разработал Краинский, автор книги «Материалы к истории исследования русских тюрем» [149]. В его распоряжении были архивные материалы по городу Чернигову и нескольким уездным городам Черниговской губернии. Он имел возможность с полной ясностью определить тип устройства острогов в городах Черниговской губернии, размеры острогов и внутреннее их устройство. Помещенные в книге планы тюрем позволяют точнее уяснить устройство острогов при Екатерине.

Приведем в основных чертах описание тюрем Черниговской губернии.

Остроги как самого губернского города, так и уездных городов занимают прямоугольные или квадратные участки разной величины, огороженные со всех сторон бревенчатым тыном. Тын состоит из бревен, большею частью дубовых, заостренных вверху. Поставленные стоймя, вплотную одно к другому, эти бревна, вершков шести в диаметре, врыты на три аршина в землю. Эти бревна возвышаются над поверхностью земли сажени на три. Указанные выше размеры менялись. Из документов видно, что толщина дубовых бревен в нижнем конце была до полуаршина, а длина бревен — 11 аршин. Иногда такие бревна ставились по всем четырем сторонам прямоугольника в два ряда, и тогда бревна одного из этих рядов зарывались глубже бревен другого ряда.

В городах Черниговской губернии общие размеры площадей под острогами в интересующие нас годы были: черниговский остров занимал площадь в 425 кв. сажен; в г. Соснице— 100 кв. сажен; в Стародубе — 288 кв. сажен; в Глухове — 256 кв. сажен; в Нежине—289 кв. сажен; в Козельце — 400 кв. сажен; в Прилуках— 169 кв. сажен; в Зенькове — 484 кв. сажени.

Размер площади под острогом определял общую длину острожного тына со всех четырех сторон. Так, например, он равнялся1 84 сажени в Чернигове, 83 сажени в Козельце, 48 сажени в Стародубе, 40 сажен в Соснице и т. д. Эти бревна для большей крепости были соединены между собою поперечными бревнами.

На такой тын требовалось очень большое количество бревен. Так, например, острог (так называлась и сама ограда тюрьмы) длиною в 25 сажен и шириною в 17 сажен имел 424 дубовых сваи большого размера длиною «со вкопом в землю» девятиаршинных и 424 меньших, а всего 848 пал (свай).

В четырех стенах ограды устраивался только один вход. Этим облегчался надзор за входом в острог и за выходом из него.

Нередко именно у этого входа устраивалось помещение дл# караулит

Что касается самих помещений для арестантов, то они устраивались в виде отдельных зданий, или «связей», внутри тюремной ограды. Чем обширнее была тюрьма, тем больше было таких зданий. Например, в Чернигове их было четыре, а в уездных городах большею частью по одному зданию.

Познакомимся с устройством этих зданий из описания Кра- инского. В Прилуках острожное здание включало две камеры для арестантов. Размер каждой камеры был 8 аршин в длину и столько же в ширину, а в вышину 4 аршина 2 вершка. Здание отапливалось двумя печами, и в нем было только пять окон. Но это число окон оказывалось немалым, так как в Козельском, например, остроге в каждой из двух камер было только по одному окну величиною в три четверти аршина за решетками. Дневного света в камере было совсем недостаточно, и о чистоте воздуха не приходилось говорить.

Не баловали светом и воздухом и караульные помещения. При обычном размере — 7 аршин длины и 7 аршин ширины, т. е. при 49 кв. аршин площади —имелось лишь одно окно. Караульное помещение отапливалось печью.

Устройство тюремных зданий в виде небольших изб за бревенчатым тыном перешло в половину XVIII века от XVII столетия. Именно такие же описания острогов дает Сергеевский в его исследовании «Наказание в русском праве XVII века». Так, например, Белозерский острог занимает площадь 108 кв. сажен. Участок обнесен тыном из бревен, врытых на 3 аршина в землю и укрепленных там также бревнами. Внутри двора — изба в два этажа (этим она отличается от тюрем второй половины XVIII века). Размер избы — 4 сажени в длину и 37г в ширину.

Для подтверждения правильности предположения, что архитектура тюремных острогов второй половины XVIII столетия повторяет тип устройства острогов значительно более раннего времени, я приведу описание тюремного двора в городе Азове, сделанное в 1702 году.

После такого описания даются сведения о колодниках.

«Имена тюремного двора невольников всяких чинов людей, которые сидят на тюремном дворе: разных чинов люди — 98 человек: малолетних стрельцов — 8 человек, турок и татар—10, шведов—51; прислан из приказные палаты черкес; да по делам которые сидят на тюремном дворе полковника Афанасьева, конной службы капитан Афанасий Смирнов, рядовые казаки — 8, стрелец— 1 и т. д. (в описи перечислено еще 17 арестантов солдат, казаков и др. — М. Г.). Да по записям, которые освобождены с тюремного двора разных чинов люди 18 человек, малолетние стрельцы — 6 человек, шведы—13 человек»[150].

Как видно из описи, арестанты размещались в небольших избах. Необходимой принадлежностью острога оказывались кандалы и разные цепи. Мы с ними встретимся еще не один раз в истории тюрьмы всего последующего времени.

Краинский, останавливаясь на терминологии по тюремному делу второй половины XVIII века, приводит соображение о том, что слово «изба» не всегда означало отдельное здание, а обычно лишь отдельное помещение, отдельную камеру или комнату. Наиболее убедительным доказательством правильности такого толкования служат встречающиеся указания на то, что две избы находятся под одною общею крышею. Возможно, что и в приведенном мною описании тюремного двора 1702 года под названием «изба» подразумевается не отдельное здание, а отдельная камера. За такое толкование говорят и небольшие размеры этих помещений, а именно менее 4 кв. сажен для арестантов и 2—3 кв. сажени для караула (для караула было три таких избы).

Нет строго выдержанной терминологии во второй половине XVIII века и в первой четверти XIX столетия для обозначения мест лишения свободы. Для этого употребляются слова тюрьма, темница, съезжий двор, колодничья изба, частный дом, острог, тюремный замок и др. Но, кроме того, места заключения были устроены при самых различных присутственных местах, как, например, при земском суде, при словесном суде, в ратушах, в думах и пр. Даже в Сенате имелись «покои», в которых можно было содержать арестантов^/В архивном деле 1762 года мне попалось постановление собрания «конторы правительствующего Сената» относительно одного доносчика о государственном преступлении. Было приказано заковать его в кандалы и посадить в особый покой конторы Сената под крепкий караул, не давая ему два дня ни пить, ни есть, чтобы он за это время «поразмыслил» о сделанном доносе. Отсюда видно, что контора Сената располагала не только покоем для содержания арестованных, но и необходимыми для тюрьмы того времени принадлежностями в виде кандалов.

Наиболее часто встречаются во второй половине XVIII века и в первой четверти XIX века названия «острог» и «тюремный замок».

Под именем «острога» первоначально понималось укрепление, защищавшее тот или иной пункт от нападения неприятелей. Такое укрепление состояло из бревен, заостренных вверху и врытых достаточно глубоко в землю. Острогом называлась и эта стена из бревен. Позднее такие же стены-остроги стали окружать тюрьмы, на которые и распространилось название острогов.

Позднее стены из бревен, врытых в землю, стали заменяться каменными с башнями на углах, и тюрьма по своему внешнему виду стала напоминать замки или стены кремля. Тип тюрьмы- замка стал распространяться с конца XVIII века.

Издание «Учреждения о губерниях 1775 г.» выдвинуло вопрос об устройстве зданий для различных присутственных мест в губернских и уездных городах. Не только из более ранних материалов Краинского, но и из архивных дел даже начала 30-годов XIX века видно, насколько часто арестантские помещения находились при присутственных местах. Названная реформа 1775 года заставила обратить внимание на состояние мест лишения свободы. Имеющиеся у нас сведения о таком состоянии относятся нередко к последнему десятилетию XVIII века, но они позволяют судить о состоянии тюрем и за предшествующие годы.

Повидимому, самым лучшим зданием острога в России было воздвигнутое в Москве, надо предполагать, после 1775 года. Это здание было воздвигнуто под несомненным влиянием основных идей, вложенных Екатериною в ее проект тюремного устава. Острог осматривал Джон Говард, поместивший в своем труде (1784 г.) описание и план этого острога. Я воспроизвожу здесь означенный план, не появлявшийся до сих пор в русской печати.

Чертеж фасада здания свидетельствует о том, что здание не было чисто тюремного типа. Правда, две большие башни по углам одноэтажного здания с 13 окнами и двумя входными дверями придают зданию вид замка, но мы не назвали бы его тюремным. Нет внешней суровости, есть некоторая красота. К зданию, а именно к угловым башням, примыкают стены, окружающие с четырех сторон прямоугольный участок земли с тюремными зданиями.

Как в свое время проектировала Екатерина, подследственные, или «подстражные», отделены от осужденных и от ссыльных, и мужчины размещены особо от женщин. В этом самом здании, фасад которого выходит на улицу, устроено пять камер для под- стражных. За внутренней стеной на дворе имеются помещения для женщин, а именно — отдельные камеры для уголовных, приговоренных и ссыльных. Строения, предназначенные для мужчин, имеют по две и по три камеры, предназначенные для различных категорий арестантов. Осужденные мужчины размещены в зданиях по левой стороне земельного участка. Число комнат в этих зданиях исчисляется от двух до трех. На плане обозначены часовня, помещение для стражи, будки для часовых, колодезь, колокольня, несколько дворов и пр.

Размер тюремных камер вполне отвечал требованиям проекта Екатерины, а именно каждая из них имела по 3 сажени в длину и ширину и 2 сажени в высоту.

Из описания Говарда видно, что было проведено размещение арестантов по сословному признаку, с выделением особо привилегированных. В первой комнате основного каменного корпуса Говард видел четыре деревянных клетки, в двух из которых помещалось по арестанту, прикованному цепями за шею к стене и с кандалами на ногах. Женщины, которых Говард видел в особой женской камере в числе десяти, содержались без оков.

За три года до Говарда, в 1778 году, этот же острог осматривал другой англичанин — Кокс. Он издал в 1781 году описание осмотренных им больниц и тюрем в виде небольшой брошюры. Описание тюрем появилось в русском переводе в журнале «Русская старина» лишь в 1907 году [151].

Кокс, описывая московский острог, говорил, что он находится в предместье и занимает огромный участок земли в виде четырехугольника. Весь участок обнесен высокой стеною. Внутри участка выстроено 25 зданий для размещения арестантов. Эти здания внутри не перегорожены, и в каждом находится по одной камере с 25—30 заключенными. Означенные здания расположены не на одном дворе, а на нескольких — по четыре, по шести и по восьми домов на каждом дворе. Кокс считает такое распределение зданий по отдельным дворам очень удобным, так как это дает возможность арестантам быть чаще на воздухе. Он отмечает, как и Говард, наличие особого колодца для пользования водою из него заключенными.

Описания острога, сделанные Говардом и Коксом, совпадают в одних чертах и расходятся в других отношениях. По плану Говарда обозначено всего четырнадцать зданий, кроме основного, а Кокс говорит о 25 камерах, из которых каждая помещается в отдельном здании. Но, может быть, в это число 25 камер вошли те, которые были расположены в основном здании. Непонятно, почему так мало число заключенных, которое указано Говардом,— 74 человека. Для нанесенного им на плане количества зданий это число арестантов слишком ничтожно. Кокс указал число арестантов в остроге при его посещении в 1778 году в количестве 800 человек, т. е. больше чем в десять раз выше цифры, сообщенной Говардом. Возможно, что Говард указывал число заключенных в тюрьмах какого-нибудь одного двора московского острога. Кокс со своей стороны указывал, что в зданиях, расположенных на одном дворе, было 97 арестантов. Эти цифры не так сильно расходятся.

Говард поместил в своем труде также план петербургского смирительного дома, который тоже не появлялся в русской печати и который мы также здесь воспроизводим.

Двухэтажное здание смирительного дома находилось на Екатерининском канале у русла Мойки. Говард назвал его простым, но изящным. В нем по фасаду несколько десятков окон. Находящиеся на задней стороне здания две галлереи поддерживались колоннами. В верхний этаж вела каменная лестница. В здании около 30 комнат, с площадью 33X23 фута. Окна — на высоте 6 футов от пола. В оконных рамах — форточки.

Говард называет это здание исправительным или прядильным домом. В противоположность Московскому дому заключения, Петербургский исправительный дом представлял собою единое и очень большое по своим размерам здание. Другая петербургская тюрьма, которую Говард называет пригородною, состояла, как и московский острог, из ряда небольших деревянных домов, в каждом из которых содержалось от 5—6 до 25 арестантов в кандалах. При тюрьме была своя хлебопекарня. Вся тюрьма обнесена обычным для того времени высоким деревянным тыном. При тюрьме — свой особый двор для прогулок арестантов. Общее число заключенных было в день посещения до 80, и среди них, по словам Говарда, мальчики двенадцати — пятнадцати лет.

К тому же времени относится описание Коксом Бутырской тюрьмы. По его словам, она была предназначена для тюремного заключения солдат. Расположенная в двух милях от города, она стояла на ровном, открытом месте и была обнесена деревянной стеною, высотою в 25 футов. Посредине участка стоял деревянный дом, занимавший около 30 кв. футов. В здании была всего одна камера с 48 заключенными. Высота от пола до потолка была 15 футов. Вдоль стен шли в несколько рядов широкие нары для спанья. Кокс отмечал запрещение арестантам иметь постель, одеяло и даже солому. Днем им разрешалось гулять по двору, а на ночь их запирали в здании. Заболевших арестантов отправляли в военный госпиталь, за исключением осужденных на каторжные работы, которых лечил тюремный врач.

При посещении этой же тюрьмы в 1781 году Говардом она находилась уже в одной миле от приблизившегося к ней города. Она попрежнему была предназначена для арестантов военного звания, попрежнему состояла из одной камеры. Имеются различия в определении площади этой камеры Коксом и Говардом. Кокс определил эту площадь круглой цифрой в 30 кв. футов, а Говард дал точное указание — длина 29 и ширина 26 футов. Различие размеров камеры столь резко, что возможно только одно предположение: ко времени посещения Говарда было выстроено новое здание. Такое предположение подтверждается и различиями высоты от пола до потолка: у Кокса указано 15 футов, а у Говарда только около девяти. Кокс, так же как и Говард, говорил о нарах для спанья, но не упоминал, что эти нары шли в два яруса, как это отметил Говард. Оба автора указали на деревянную стену, окружавшую тюрьму. За палисадом Говард видел два или три здания, в одном из которых помещались девять арестованных офицеров. Они были в лучших условиях, так как им были предоставлены кровати. Вместо 48 военных арестантов, найденных Коксом в этой тюрьме в 1778 году, Говард нашел их 130, скученными в тесноте. Свои общие впечатления он сформулировал в выводе о тяжелом состоянии этого острога, которое и приводило к развитию болезней. Он нашел на больничном дворе при военном госпитале 55 человек.

У Кокса мы находим описание и других мест заключения в разных городах на пути между Москвой и Петербургом. Так как эти описания — одни из самых первых по времени, к которому они относятся, то я воспроизведу их здесь более полно. Описания Коксом внешнего вида тюрем даны вместе с указанием некоторых характерных черт внутреннего быта острога 1778—1779 гг. Они так между собой связаны, что я не буду их разделять.

Тюрьма, осмотренная Коксом в Новгороде, находилась в старой башне кремлевской стены. Башня была окружена высокой стеной. В комнате нижнего этажа помещались восемь каторжников. Сюда проникал свет лишь через маленькое оконце в дверях. Арестантов никогда не выпускали на воздух. Прочие арестанты, помещенные в верхнем этаже, имели на ногах деревянные колоды; волосы на голове и на бороде наполовину были обриты. Им были разрешены прогулки на тюремном дворе. Женщины сидели в особой камере возле караульной.

В городе Твери при посещении Кокса строилась тюрьма по новому плану, по которому должны были быть выстроены замки и в некоторых других городах. Она должна была быть каменная, в два этажа, с размещением по отдельным камерам разных категорий арестантов и с разобщением мужчин от женщин. Впрочем, Кокс в осмотренных им тюрьмах всегда отмечал размещение женщин отдельно от мужчин.

Полное недоумение вызывает у нас короткое описание Говардом новой тюрьмы в Твери. Поскольку Кокс писал о постройке новой образцовой тюрьмы, еще не законченной в 1778 году, можно предположить, что Говард посетил именно эту отстроенную тюрьму. Такое предположение отчасти подтверждается словами Кокса и Говарда, называвшими эту тюрьму образцом для других. Но Говард добавил: «Я надеюсь, что она не служит образцом для других тюрем». Камеры этой новой тюрьмы оказались в таком плохом состоянии, что, по словам Говарда, даже врач не решался заглянуть больше, чем в одну из этих камер.

В Кронштадте острог был за городом. В нем было несколько небольших камер с 10—20 человеками в каждой, общее же число арестантов достигало 250.

В Петербурге Кокс осмотрел арестное помещение при нижнем суде. В одной из двух камер были помещены мужчины, а в другой — женщины. В глаза посетителю бросились два мальчика лет по 14, привлеченные за то, что бежали со своими родными из деревни. У одного из них на шею была надета цепь с ошейником. Кокс сообщает совершенно невероятный вес шейной цепи с ошейником — 282 английских фунта.

Таких же мальчиков увидел Кокс в московской долговой тюрьме. Они сидели за долги их отцов. Один из мальчиков сидел вместо матери за долг ее умершего мужа, т. е. за своего отца. Здесь же автор видел женщину, содержавшуюся уже три месяца за неуплату долга в два рубля. Здание долговой тюрьмы каменное, в два этажа, находилось посередине города. Мужчины и женщины разделялись друг от друга только на ночь. На содержание им ничего не отпускалось, и они питались милостыней. Число их достигало 37 человек.

Долговую тюрьму в Москве описал и Говард, осмотревший ее через три года после Кокса. Она произвела на него самое отвратительное впечатление. Он даже выразился с резкостью, не присущей ему при описании других осмотренных им русских тюрем. В пяти комнатах он видел более ста, говоря его словами, «жалких существ, лежащих на полу, большинство из которых были полуголыми», а отдельную комнату с шестью заключенными он назвал одной из самых омерзительных, какие только пришлось ему когда-либо посещать.

Говард дал описание и других московских тюрем, не осмотренных Коксом. Одну из них он называет новой правительственной тюрьмой. В большой комнате нижнего этажа этой тюрьмы он нашел 69 арестантов, в том числе 14 женщин. Все они были задержаны за мелкие преступления, выглядели бледными, были грязны. В камере второго этажа он нашел восемь преступников в шейных цепях и прикованных цепью к бревну. Возможно, что он видел здесь на заключенных так называемые «стулья» (см. приложенную фотографию со «стула», хранившуюся в музейных коллекциях Всесоюзного института юридических наук). В каждой камере стоял солдат с обнаженной шашкой.

В то время как Кокс ограничился лишь упоминанием о работах арестованных на огородах и о земляных работах при Екатерининской больнице, Говард осмотрел тюремную камеру позади Екатерининской больницы на дворе инвалидов. Здесь содержалось вместе 52 мужчины и 17 женщин. Они были все без оков, но спины их были отмечены черным крестом. Это указание на черный крест не встречалось нам в других описаниях. Должно быть, этот черный крест на одежде заключенных работного дома был предшественником «бубнового туза» на платье каторжан царской каторги вплоть до XX века.

О содержании арестантов за счет частной благотворительности говорит и Кокс, описывая московский острог. Осужденные получали на пропитание по одной копейке в день, а обвиняемые должны были прокармливать себя милостыней. Собранные деньги распределялись раз в неделю, и на каждого арестанта приходилось за неделю от. 5 до 50 коп., а в среднем 15 коп. Очевидно, в этот подсчет не вошла стоимость пожертвованных продуктов. Позднее мы увидим, как щедры были эти пожертвования в Москве даже к концу первой четверти XIX века. Размеры подаяний продуктами и деньгами давали возможность арестантам в московских тюрьмах быть сытыми, и Кокс отметил, что «они не имели вида голодных людей». Но впечатления Говарда были часто противоположного характера. Располагая деньгами, арестанты покупали на тюремном дворе хлеб и сбитень.

Кокс отмечает на страницах своего описания виденные им кандалы и колодки. Так, например, он видел в московском остроге каторжан, скованных по-двое. Так же попарно скованными отправляли в Сибирь, связывая ссыльных длинной веревкой. Видел Кокс и женщин, закованных в кандалы, но администрация объясняла ему, что заковывание женщин практикуется редко, а на виновных в более тяжелых уголовных преступлениях надевают колодки.

Указывал Кокс и на чрезвычайную медлительность следствия и суда: ему приходилось видеть в русских тюрьмах арестантов, дожидавшихся по три года решения судом их участи. Помощь больным арестантам была поставлена очень слабо, больные продолжали оставаться вместе с прочими заключенными, и только заразные переводились в Москву в специальный барак, построенный для арестантов во время чумы.

Кокс внимательно останавливался на тех случаях, когда он изредка замечал занятие арестантов трудом. Тяжелый каторжный труд был предназначен для ссыльных в рудники Нерчинска. Перед приездом Кокса в Москву отсюда была отправлена в Нерчинск партия в 248 человек. В Нерчинск же поступало за год 1600—2000 человек. Холостые жили там в казармах, а женатые могли строить избы подле рудников. На содержание им закон определял полторы копейки в день и 70 фунтов ржаной муки в месяц. Стоимость же содержания арестанта для казны равнялась 35 рублей в год.

Тяжелые условия труда в Нерчинске и тягости пути туда дали Коксу право сделать такой общий вывод, мало приятный для Екатерины: «Если принять во внимание, сколько преступников умирает под кнутом, сколько их погибает от усталости во время продолжительного путешествия в Нерчинск и тяжелые условия жизни в рудниках, то окажется, что уголовные законы в России далеко не так гуманны, как утверждают некоторые писатели».

Во внутренних губерниях и в осмотренных Коксом столичных и уездных тюрьмах работы производилась арестантами далеко не везде и не всеми категориями заключенных. Работы были обязательны для отправленных в смирительные дома. В Москве они производились при Екатерининской больнице. Кокс видел заключенных на работе: одни рыли ров, другие снимали насыпь, третьи работали на огороде. Работы происходили с 7 часов утра до 12 и с одного часа дня до 8 часов вечера. В зимнее время работы состояли в разбивке камня, рубке дров и пр.

Из других городов, где производились работы заключенных, Кокс назвал Тверь, Вышний Волочек, Кронштадт и Шлиссельбург. В первых двух городах работы были земляные.- В Вышнем

Фасад и план тюрьмы в Москве 1781 года. Из книги Д. Говарда «О тюрьмах», 1784 г.

М. Церкокь.

% Slosh сипи t “Злі, сооержаиия лрЗв стражею Из дох: art и поЗозрІдаск/іх*. а. недвказанниз» преспіупхенш иИужескиео пела..

Э Комнат*/. для соЗузжан/'я поЗг страже to at 'долгах* а подезр/оаелstar, а недояазан ных* преступлен їй окемллаео поил.

Ъ Комнаты, сих содеържам/я коде стражеюt аз Л«иьге и подйЗэГ»аежgt;1.тг ust РФорлМ*.

5 filter ьмсс для со?с ржам ix лоamp;» карауле п Заказан ныл* пргето'плекйи./ /о о пріся.і t кннляз л» наказанию и. Л сылку.

6. Елип //ер к* и. mts./иЦуи 3k.v у/иі тупылсл ее* муж еск a to лс.сл.

1. files них; а- Зля преступнику* РКплскаь» пага/.

3. дееейиаах тюрьма. Злизл /ррпои. Злхмуже — спасе пелес.

Э. беойсилал тюрьма, 2d женсксил пола.

JLQ, ОтЭ,еле мной Ыаамисной deep* и как нагни/ Зля

Зля

мужеекаге пола,.

ии КОМ некие

JLL Отдгъленксш Зслзниікои, deep*

женсляго пола..

1%. fijb/йъйи ei.pt сг сараями/ Ъя очрер.lt;*ленныая *3 катержную роЗоту.

АЪ. Комнаты, 2/Л жития Священнику се пяиХнта.шь. АНс /Сомля2ы 2сс npurjpdemsi* и, SHtoueodepttca.* те. ел.

J5. ЕседееарЗіх для и/фииуроа* и солдате.

А6. Л.Л.Лзи:

АЪ. Taut*о..

Ад. Нужных- .ка ста,. А9. /1гртл.щай*х.              u

3. 0*cZ sjmoks Ясс ГеЗржпкіл/ л.•Л Стражем гретех-мроіхп х cnpo:c;t

jHu/Xre»Op щ/ілмОЗХ '3^-/3iHXrib-j

План московского губернского замка для содержания под стражей преступников, построенного близ Бутырской заставы. Из архива М. Ф. Казакова, хранящегося в Государственном историческом

музее в Москве.

Волочке арестанты углубляли канал, соединявший реку Тверцу с Метою. В Кронштадте заключенные чистили гавань, исправляли доки. Здесь арестанты получали халат из грубого сукна, сапоги, рукавицы и тулуп с шапкой. В Шлиссельбурге труд заключенных эксплоатировался частным предпринимателем фабрикантом Лиманом на его ситценабивной фабрике/Кокс не говорил о заработной плате арестантов на этой фабрике, ограничиваясь указаниями о выдаче таким рабочим одежды, еды и помещения.

Кокс отмечал отсутствие в осмотренных им русских тюрьмах эпидемий и, в частности, «тюремной лихорадки». Он объяснял это незначительной скученностью заключенных в тюрьмах, предоставлением им прогулок по тюремному двору, разрешением мыться в бане. Он указывал также на хорошее влияние кваса, который пили колодники как противоцынготное средство. Такое же значение он придавал и ржаному хлебу.

Все описания тюрем, вышедшие из-под пера Кокса, не сопровождаются никакой оценкой виденного им, никакими критическими замечаниями. Страницы книги носят чисто описательный характер, без общих выводов автора. Надо думать, что состояние русских тюрем не удивило иностранца. Но некоторые факты, подчеркнутые Коксом в его брошюре, очевидно, остановили на себе его внимание. К числу таких фактов относятся указания Кокса на найденных им в долговой тюрьме детей, сидевших там за долги отцов, на двух крепостных мальчиков с тяжелой цепью на шее у одного из них, на тяжелые условия труда каторжных в Нерчинске и пр. Кокс был далек от критики, так как был далек и от цели даже скромной тюремной реформы.

Но и одно простое, без всякой критики, описание осмотренных Коксом тюрем имеет для нас интерес потому, что хотя бы отчасти знакомит нас с внешним видом и бытом тюрем начала последней четверти XVIII века. Мы видим, что не было и речи

0. каком-либо едином типе мест лишения свободы. Тюрьмы оказывались и в специальных тюремных зданиях, и в старинных башнях кремлевских стен, и при нижних судах, и при частной фабрике. Не было какого-нибудь выработанного тюремного устава и тюремнрго режима. Отсутствовала тюремная администрация, и задача тюремного караула сводилась лишь к охране арестантов от побегов. Заботы о прокормлении арестантов большей частью лежали на них самих. Автор не считал тюрьмы переполненными, не отметил их грязи и антисанитарного состояния. Между тем все дошедшие до нас описания тюрем этого периода согласно отмечают переполнение мест лишения свободы, крайнюю их ветхость и грязь в них. Может быть, визиты знатных иностранцев
1. 7              М.' Н. Герает не заставали врасплох места заключения обеих столиц и городов на пути между этими столицами.

Обратимся теперь к этим описаниям, давая их в хронологическом порядке. Первое имеющееся в моей коллекции материалов описание тюрьмы относится к 1775 году к каторжной тюрьме в Рогервике (бухта в Финском заливе). Оно было сделано очевидцем — караульным офицером Болотовым. Я приводил выше яркое свидетельство этого очевидца о неравенстве положения в каторжной тюрьме Рогервика арестантов разного сословия: состоятельных и неимущих. Болотов оставил нам в своих воспоминаниях строки, посвященные описанию рогервикского острога.

Огромная стена из толстых бревен окружала участок земли, посредине которого стояло здание тюрьмы. Автор называет его «привеликим и огромным». Внутри этого здания находились арестантские помещения, названные Болотовым «казармами и светлицами». Очевидно, казармами названы камеры общего заключения, а светлицами — одиночные камеры. По словам автора, эти помещения «были набиты полно злодеями» в количестве до 1000 человек. Автор указывал, что арестанты размещались внутри здания на нарах, расположенных в два яруса. Но наибольшее количество заключенных размещалось на койках, привешанных к потолку. Нигде в другом месте я не встречал таких указаний на подвесные койки. Более состоятельные, как мы указывали выше, пользовались здесь преимуществами, имея особые «отгородки или коморочки». Все арестанты были закованы в кандалы, а многие имели даже «двойные» и «тройные железа» для безопасности, чтобы не могли уйти с работы. Припоминая уже ранее приведенное нами замечание Болотова об освобождении от каторжных работ состоятельных арестантов, надо думать, что они были освобождены по крайней мере от «двойных» и «тройных желез». Более всего поразило Болотова обилие в остроге вшей, которым он посвящает в своей книге целых два столбца текста. Производя ежедневную перекличку арестантов, он сам обовшивел. Для предохранения себя от вшей, дождем сыпавшихся с подвешенных к потолку коек, Болотову пришлось надевать на голову шляпу с широкими полями и облекаться в плащ 7

Особенностью Рогервикской каторжной тюрьмы является устройство ее в одном огромном здании. Если и были в то время тюрьмы, рассчитанные также почти на 1000 человек (Кокс нашел в московском остроге 800 человек), то они устраивались не в одном здании, а в очень большом количестве отдельных строений, рассчитанных каждое на несколько десятков человек.

Воспоминания Болотова о каторжной тюрьме в Рогервике стоят совсем обособленно: тюрьма была совсем особенной, предназначенной для осужденных на каторжные работы, и место ее нахождения было особенное — на морском берегу, и численность ее населения была наредкость большая.

Большой интерес представляет для нас документ, относящийся к 1767 году. Этот документ на двенадцать лет моложе описания Болотова. Это указ Сената от 24 декабря 1767 г. Поводом к его изданию послужило сообщение генерал-прокурора Вяземского о результатах ревизии розыскной экспедиции, проведенной им в Москве, где он осматривал помещение для колодников и для военного караула. Сообщение генерал-прокурора с описанием мест заключения открывает собой длинный ряд таких же описаний с указанием всегда одного и того же, из рук вон плохого состояния тюрем. В этом ряду сообщений различие их состоит лишь в том, что они исходят от разных официальных лиц, относятся к разным годам XVIII века и к разным тюрьмам внутренних губерний России.

В своем сообщении Сенату генерал-прокурор писал: «казармы ветхи и на них крыша так худа, что опасно, дабы людей не придавило; в некоторых казармах привеликая теснота, а напротив того есть тут нарочно построенные от Магистрата три казармы, и в них только сидят 19 колодников. До трехсот человек колодников, приговоренных к ссылке, задерживаются за неимением конвоя. Подаяние колодникам не выдается, а зачисляется в кормовую дачу. Продажа хлеба отдана одному лицу, и тот дает за 2 коп. не трц с половиной фунта хлеба, а только два. Караульные солдаты— до 140 человек не имеют места, где отдохнуть» 7

Одновременно московский прокурор сообщал, что колодники претерпевают «крайний недостаток в пище», а тюрьмы переполнены приговоренными к ссылке. Сенат дал указания размещать в московском остроге по три человека на квадратную сажень, а в магистрацких казармах не меньше трех человек на квадратную сажень. Вместе с тем было приказано подготовить в Коломне острог на 400 человек «ссылочных» и караула. Было повелено допускать свободно продажу хлеба в остроге, не зачитывать поданных денег в кормовые (по 1 коп. в день). В случае, если кормовых денег вместе с поданными в виде милостыни окажется на день более трех копеек, зачитывать излишек на приобретение одежды для арестантов.

Итак, одни тюрьмы Москвы оказывались переполненными, а другие (магистрацкие казармы для арестантов) почти пустующими. Число ссыльных, подлежащих отправке на место назначения, исчислялось сотнями. «Скромное» выражение прокурора «о крайнем недостатке пищи» для арестантов следует понимать как их голодание. На глазах тюремного начальства монопольный продавец хлеба брал за хлеб почти в два раза дороже, чем следовало бы. Тюремное здание оказалось настолько ветхим, что грозило обрушиться и придавить колодников.

Сенат предписал исправить эти недостатки и установил размеры жилой площади для арестантов. На этих размерах стоит остановиться. Они определены неодинаково для острога в Москве и для тюрьмы магистрата. Но те и другие размеры показывают, в какой тесноте, в каком переполнении проживали заключенные арестанты, если было предписано помещать в остроге на каждую квадратную сажень по три человека, а в тюрьме магистрата — не менее трех на такой же площади. Размеры жилплощади для арестанта в остроге составляли ровно столько, сколько отводилось для могилы, а в тюрьме магистрата можно было помещать сколько угодно заключенных, так как была установлена лишь наименьшая норма в три человека на квадратную сажень. Это оригинальное предписание Сената было вызвано наличием большой свободной площади в тюрьме магистрата, Сенат предпочел другую крайность — переполнение вместо пустоты.

Такое состояние московских тюрем оказалось значительно хуже через десять лет — при посещении Кокса и через двенадцать лет — при осмотре Говарда. Отсутствие в уже известных нам описаниях обоих англичан каких-либо указаний на переполнение тюрем вызывает удивление. Именно переполнение тюрем и ветхое их состояние подчеркивалось во всех известных нам материалах второй половины XVIII века. В частности, особая нужда в расширении тюремных помещений возникла в Москве в 1774 году в связи с процессом участников восстания Пугачева.

В указанном году (28 октября) у Екатерины испрашивалось разрешение открыть новую тюрьму в здании «Рязанского подворья» 7 При этом указывалось, что часть привлеченных по делу Пугачева размещена на Монетном дворе в специально «понаделанных для них номерах». Номерами в то время назывались небольшие одиночные камеры. Мы уже знаем, что на этом же Монетном дворе, в такой же камере содержался в кандалах прикованный к стене Пугачев.

Ходатайство о предоставлении для тюрьмы здания «Рязанского подворья» (здесь останавливался рязанский архиерей при его приездах в Москву) мотивировалось не только недостатком помещения для арестованных, но и близостью подворья от места нахождения следственной комиссии и удобством устраивать здесь очные ставки. Само же подворье, в котором почти никто не проживал, представляло собой каменное здание, обнесенное кирпичною стеною, с железными воротами и с железными решетками. Екатерина разрешила временное занятие «Рязанского подворья» под тюрьму. Но через два года, в 1776 году, тайная экспедиция просила предоставить ей подворье навсегда. Она указывала на полную ветхость ее тюрьмы в Преображенском и на неудобства, связанные с дальностью расстояния Преображенского от Москвы. Эта просьба Екатериной также была удовлетворена. Вслед за этим тайная экспедиция получила 3000 руб. на ремонт подворья, превращенного в тюрьму.

Таким образом, временная тюрьма в «Рязанском подворье» превратилась в постоянную, находившуюся в распоряжении тайной экспедиции. Неизвестно, насколько долго были отведены под тюрьму помещения на Монетном дворе, занятые для арестованных по процессу Пугачева.

К 80-м годам XVIII столетия относится чрезвычайно яркое описание тюрем в губернском городе Тамбове. Описание приобретает для нас еще большее значение потому, что автором его является знаменитый поэт Державин. Назначенный губернатором в Тамбовскую губернию в конце 1785 года, он вскоре после своего назначения писал Гудовичу о своих впечатлениях при ознакомлении с тюрьмой в Тамбове. Осмотр был сделан Держа? виным всего через четыре года после посещения Говардом петербургских и московских тюрем. Результат осмотра губернской тюрьмы Державиным очень резко расходится с описанием Говардом столичных мест заключения. Стоит привести выдержку из письма Державина: «При обозрении моем губернских тюрем в ужас меня привело гибельное состояние сих несчастных (т. е. колодников). Не только в кроткое и человеколюбивое нынешнее, но и в самое жестокое правление, кажется, могла ли бы когда приуготовляться казнь, равная их содержанию, за их преступления, выведенная из законов наших. Более 150 человек, а бывает, как сказывают, нередко и по 200, повержены и заперты, без раз? личия вин, пола и состояния, в смердящие и опустившиеся в землю, без света, без печей, избы или, лучше сказать, скверные хлевы. Нары, подмощенные от потолка не более 3Л расстоянием, помещают, сие число узников. Следовательно, согревает их одна только теснота, а освещает между собой одно :0?дэада$..

норы едва видны их полумертвые лица и высунутые головы, произносящие жалобный стон, сопровождаемый звуком оков и цепей» [152].

Это — жуткая картина. Губернская тюрьма оказывалась без света, без воздуха, без печей. Отмеченного Коксом разделения арестантов по полу не было, и арестованные мужчины и женщины лежали в темноте на общих нарах под потолком. Темнота была такова, что приходилось пользоваться не зрением, а осязанием. Державин нашел наиболее подходящим названием для тюрьмы слово «хлев».

Державин считает, что такая тюрьма является настоящей казнью, отмененной за общие преступления. Она является не только казнью, но и жестокой казнью. Этим самым Державин подчеркивал, что слова правительства о человеколюбии расходятся с его практикой.

Описание губернских тюрем Державиным совпадает с описаниями уездных тюрем Черниговской губернии в 1797 году. Авторами этих описаний были городничие, т. е. люди, которые по своему служебному положению не могли себе позволить сильных выражений, употребленных губернатором Державиным, и делали они свои описания в официальных донесениях начальству, а не в частном письме. Поэтому их описания не красочны. Но сообщаемые ими факты сами за себя говорят и сами по себе очень красноречивы. Для примера приведем описание острога из сообщения Городецкого, городничего Полтавской губернии.

«В остроге число арестантов так увеличилось, что в помещении длиною в две сажени и один с половиною аршин и шириною четыре сажени, при наличии печи, занимающей четверть всего помещения, бывает столь воздух ядовит и вреден, что люди немалым числом впадают в болезни». Городничий добавлял, что воздух «ядовит и вреден», несмотря на открытые настежь двери в течение всего дня и на вынутые оконные рамы. Городничий был вынужден разрешить оставаться арестантам на тюремном дворе вплоть до наступления ночи.

В том же 1797 году городничий города Конотопа сообщал о переполнении арестантских помещений и о развитии заболеваний вследствие «нечистот». Речь шла, попросту говоря, об арестантских испражнениях вокруг того присутственного места, при котором арестанты находились, — одно прохождение мимо этого здания посторонних лиц представлялось неудобным вследствие вони.

В 1798 году городничий города Прилуки доносил о тюрьме своего города. В арестантском помещении при городничестве находилось от 30 до 60 человек. Здесь больные не отделены от здоровых. Говоря словами городничего, сюда «часто вторгается болезнь», и люди нередко умирали.

Такое состояние мест заключения в Черниговской губернии выдвинуло вопрос об устройстве новых зданий для тюрем. Было выработано два типа таких зданий. Один тип для больших городов и другой — для 14 малых. Только смета 1800 года попреж- нему предусматривала расход на бревенчатую стену вокруг острога. Лишь фундаменты под тюреМными зданиями предусматривались кирпичные. Но произошла Обычная история: денег не оказалось. Только в самом Чернигове построили в ограде два деревянных здания на кирпичном фундаменте и одно двухэтажное каменное.

Повторное ходатайство о тюремном строительстве привело к утверждению 20 апреля 1803 г. Александром I предположений малороссийского губернатора князя Куракина о постройке острогов и о разделении арестантов на три группы.

В первую группу арестантов были включены смертоубийцы, святотатцы, изменники, разбойники, фальшивомонетчики.

Во вторую группу вошли воры, мошенники, половые преступники.

В третью группу были отнесены задержанные за долги и пр.

Различался режим, предположенный для каждой группы. Арестанты первой группы должны были содержаться в кандалах и в здании с решетками на окнах. Заключенные второй группы должны были помещаться в зданиях без решеток на окнах, а вместо кандалов иметь на себе колодки. Для третьей группы арестантов должны были быть отведены помещения при городничестве. Что касается женщин, то для них должно было быть выделено отдельное небольшое помещение при каждой группе. Заключенные в административном порядке, без суда, должны были быть содержимы при полиции и на съезжих дворах.

Планы этого губернатора были утверждены царем и разосланы по местам. По этим планам ограды должны были быть каменные.

Но от слов до дела было очень далеко. В 1806 году была закончена постройка кирпичной ограды вокруг острога в Чернигове с употреблением на нее миллиона кирпичей на сумму в 16 000 руб. Вероятно, это подорвало средства на тюремное строительство. Только в 1809 году была закончена постройка острогов в Глухове и Нежине.

Акт приемки ОТ подрядчиков тюрьмы, Bbicfроенной в Глухове, знакомит нас с внешним и внутренним видом острога.

Вновь отстроенный острог в Глухове был обнесен каменною оградою, длиною вокруг всего участка 37 пог. сажен 1 аршин, 6 вершков, высотою от цоколя 7 аршин, а с цоколем 8 аршин. У ворот стены было построено каменное здание для караула. Вся ограда была оштукатурена и побелена. Вделанные в стене ворота были полукруглые, деревянные. В каменном здании при воротах, где помещалась караульня, была устроена также тюремная кладовая. Двери, рамы и окна в этом здании были окрашены черной краской.

Внутри участка за каменной стеною находились три деревянных корпуса на каменном фундаменте. В первом корпусе направо — три комнаты и сени с двумя окошками, окрашенными черной краской, по четыре стекла каждое. Дверей в корпусе всего четыре, две печи зеленого изразца; полы везде досчатые. В каждой камере было по два окошка серой окраски с восемью стеклами, по две лавки, а для спанья нары. В средней комнате против входа — одно окно с восемью стеклами. Двери снаружи и внутри всех комнат были выбелены с клеем, а крыша здания была окрашена красной краской. Окна в этом здании были за железными решетками.

Второй корпус с левой стороны от ворот был такой же, как и первый, но его окна не были снабжены решетками.

Против ворот помещался третий корпус с шестью деревянными колоннами, побеленными масляной краской. Здесь помещались кухня в два окна, баня в одно окно, нужник на два места и две камеры с одним окном в каждой. Вокруг острога снаружи было устроено шесть будок для охраны.

По этому акту о приемке острога в Глухове, казалось, все обстоит благополучно в смысле прочности зданий, но в действительности оказалось совсем не так. Воровство и мошенничество подрядчика привели к тому, что строения быстро пришли в негодность, столь обычную для тюрем. В 20-х годах был составлен новый план о сносе этих строений и о замене их одним двухэтажным зданием. Это и было осуществлено впоследствии.

Описанное здание тюрьмы было построено, как указано выше, по планам, утвержденным царем в 1803 году. Это были первые годы «либерализма» Александра I. Это сказалось и на тюремной архитектуре. Были оставлены железные решетки на окнах острога только в том здании, которое предназначалось для арестантов, задержанных за более серьезные преступления. Но с этим «либерализмом» уживались кандалы, предназначавшиеся для всех арестантов первой группы, и колодки для заключенных второй группы. Размещение арестантке производилось по тяжести ррестугглеиия

В то время как в Черниговской губернии тюремное строительство подвигалось туго, в Москве, куда заглядывали и иностранцы, уже была закончена постройка губернского замка. Его строителем был великий русский зодчий Матвей Федорович Казаков. Создав ряд дворцов, правительственных зданий, помещичьих усадеб, больниц, он явился архитектором и московского тюремного замка.

В Государственном историческом музее хранятся собрания планов и чертежей этого архитектора. В альбоме 5-го собрания чертежей Казакова имеется план под таким названием: «План московского губернского замка для содержания под стражей и преступников, построенного близ Бутырской заставы в 1800 г.». Под планом, а именно под объяснениями к нему, стоит такая подпись: «Оный замок для содержания под стражею проектировал и строил архитектор Матвей Казаков». Я воспроизвожу здесь фотографию как с плана, так и с описания плана.

Из плана и описания к нему видно, что замок был обнесен кирпичными стенами с четырьмя башнями на углах. Тюремное здание представляет собой крест с церковью в центре. На плане заметно безусловное влияние екатерининского проекта тюремного устава. Влияние сказалось даже и на терминологии: в описании плана мы встречаем такие, например, термины, как «комната кни- годержателя». В самом названии замка встречается противопоставление терминов «преступник» и «содержание под стражей» (у Екатерины — «подстражные», т. е. подследственные). Проведено разделение арестантов по полу, выделены особые камеры для следственных, для осужденных и для приговоренных к ссылке. Не забыты и обвиняемые из дворян, которые не смешаны с остальной массой заключенных.

/%ля выявления общего распорядка жизни в тюрьме конца XVIII века очень помогла бы тюремная инструкция, т. е. положение о правилах и обязанностях чинов тюремной администрации. Но такой инструкции, которая относилась бы ко всем местам заключения империи, во второй половине XVIII столетия не существовало. Нам известно содержание наиболее ранней такой инструкции от 1799 года. Она относится к петербургской тюрьме и предназначена для офицера военного караула при этой тюрьме. Для того времени она довольно подробно регламентирует разные стороны тюремного быта. В противоположность более поздним правилам внутреннего распорядка в местах заключения начала XIX столетия, она еще ничего не говорит ни о занятиях заключенных работами, ни о церковной службе в тюрьме, ни о правилах гигиены, ни о лечении арестантов. Тем не менее фна^Делалсг попытку определить специальными правилами уело- вия содержания арестантов в тюрьме Петербурга. В этом — ее интерес и значение. При оценке же ее следует помнить, что она была одной из первых попыток регламентации распорядка в тюрьме./

В инструкции 1799 года имеется только 13 статей. Содержание этих статей оказало влияние на более поздние инструкции.

Говоря о порядке приема новых арестантов, рассматриваемые нами правила различают две группы арестантов. В одну из них входят так называемые секретные арестанты, а в другую — все прочие. При доставлении в тюрьму секретных арестантов офицер не стеснен правилом требовать соответствующий письменный приказ, в этом случае он может ограничиться и словесным приказом. Первая статья предписывает ему принимать таких арестантов «глубокой ночью», добавляя, что офицеру не должно быть дела ни до имени, ни до преступления секретного арестанта. Таким образом, уже в то время устанавливалась в тюрьме власть тех органов, которым была поручена внесудебная расправа по делам особой важности. Прочих арестантов офицер принимает лишь по письменным приказам.

Если арестант прислан без объяснения причин его задержания, то офицер обязан через 24 часа рапортовать об этом губернскому прокурору. Для того времени такая гарантия личной свободы была совсем необычной, но нет никакого сомнения, что означенное требование не имело практического значения. Оно врезывалось клином во всю государственную систему, в условия общего положения российского подданного. Вот почему в других частных инструкциях начала XIX века эта гарантия позабыта и о 24 часах для возможного задержания без объяснения причин уже нет и помину.

Следуя проекту Екатерины о содержании в тюрьмах, инструкция 1799 года требует размещения арестантов в камерах по преступлениям, а именно, выделения в особую камеру убийц и разбойников, в другую камеру — воров и мошенников, в третью — подследственных, в четвертую — задержанных за неуплату долгов, в пятую — «женщин и девок за воровство и непристойного жития», в шестую — женщин, задержанных за долги и по маловажным делам. При этом предписывается подсудимых, задержанных по одному и тому же делу, помещать «в разные покои».

С точки зрения тюремного распорядка указанное размещение арестантов являлось бы несомненным улучшением тюремного дела, но и оно даже в петербургской тюрьме было трудно осуществимо ввиду недостатка помещений.

Разумеется, оставалось в силе выделение в особые камеры лиц привилегированного сословия» Это еще бфлде затрудняла яснол;

нение требования размещать арестантов по преступлениям. Об отношении тюремного начальства к привилегированным арестантам имеется в инструкции одна маленькая, но очень характерная оговорочка: предписывается не давать арестантам ножей и добавляется — не давать их «даже чиновным арестантам». Эта оговорка характерна потому, что говорит очень ясно об особом положении «чиновных арестантов»: приходилось специально оговаривать, что запрещение выдавать ножи распространяется и на них.

Было еще одно нововведение, но, должно быть, к удовольствию арестантов и их посетителей, оно также осталось только на бумаге. По крайней мере, через двадцать лет губернский про- курор отмечал полное отсутствие правил о посещении арестантов их родными,/Инструкция 1799 года допускала свидание с арестантами лишь в особой комнате в присутствии офицера и запрещала одновременное свидание многих лиц сразу. Повидимому, впервые предписывалось офицеру наблюдать, чтобы при свиданиях не было «потайных разговоров»./

Если запрещались потайные разговоры, то принимались меры и для ограничения возможности письменных сношений тюрьмы с волей. Но это запрещение выдавать арестантам письменные принадлежности русская тюрьма усвоила уже задолго перед этим и проводила его очень строго для «государственных преступников» и для заточенных в монастыри. Распространение этого правила на общеуголовные тюрьмы не было новостью для заключенных. Устанавливался просмотр всего написанного арестантами с разрешения начальства.

Начальство же было немногочисленно. Оно состояло из офицера и так называемого гражданского пристава. Главенствующая роль принадлежала первому, но точного разграничения обязанностей этих двух лиц тюремной администрации не было проведено. На обязанности гражданского пристава лежало наблюдение за чистотой и перемещение арестантов в больницу, но по указанию офицера.

В некоторых случаях требовалось присутствие обоих названных чинов администрации. Так производилась утренняя и вечерняя перекличка арестантов. В присутствии их обоих производилось распределение между арестантами подаяний, поступивших в тюрьму, при этом также впервые рекомендовалось просматривать подаяние, наблюдая, чтобы в продуктах не были спрятаны запрещенные предметы, оружие и переписка.

Неразграниченность в некоторых отношениях правомочий офицера и гражданского пристава сказывается в девятой статье, обязывающей офицера рапортовать ежедневно о состоянии тюрьмы, о Числе арестантов и о прЬнешествиях в месте заточения.

То же самое обязан был проделывать и гражданский пристав, с той только разницей, что он посылал свои рапорты губернскому прокурору, а офицер — военному губернатору. Этим, как видно, было положено начало статистического учета тюремного населения петербургской тюрьмы. К инструкции была приложена даже форма таких ежедневных утренних и вечерних рапортов, но мне не попались рапорты с цифрами заключенных ранее 1802 года.

Инструкция повторяла правило, введенное еще Екатериною в 1775 году, о посещении прокурором раз в неделю мест заключения. При таких посещениях офицер и гражданский пристав сопровождали его по тюрьме.

Состоявший при тюрьме офицер не был ее постоянным начальником, а лишь на то время, которое он проводил в ней, отбывая свое дежурство. Его заместитель приступал к несению своих обязанностей, приняв от своего предшественника по реестру все имущество и весь наличный состав заключенных. Эта смена офицеров при наличии одного и того же гражданского пристава вносила путаницу в дело управления тюрьмы. С одной стороны, офицеру принадлежало более прав, чем приставу, а с другой — этот последний имел преимущества как постоянный начальник тюрьмы. Споры о правах власти каждого и об обязанностях каждого не замедлили разгореться в петербургской тюрьме, и высшему начальству пришлось разрешать возникшие пререкания.

В распоряжении караульного офицера было какое-то количество солдат. Часть из них расставлялась внутри тюрьмы. Они обязаны были наблюдать за недопущением общения между собою арестантов из разных камер и вообще за тюремным порядком. Инструкция не забывала напомнить, что эти караульные солдаты не должны в тюрьме играть на инструментах и распевать песни.

Таково содержание инструкции в ее наиболее существенных чертах. Она была попыткой установления внешнего порядка петербургской тюрьмы. Факт издания через двадцать лет для той же тюрьмы новой инструкции показывает, что она не получила практического значения или сохраняла его только некоторое время. Правильнее предположить, что она не имела значения вследствие общего положения тюремного дела, отсутствия надлежащего помещения и соответствующего тюремного персонала [153].

^Другими словами, по существу инструкция была не действенна и достигала в той или иной степени лишь внешнего эффекта^