§ 3. ТЕЛЕСНЫЕ НАКАЗАНИЯ КРЕСТЬЯН
Жалованная грамота дворянству провозглашала: «телесное наказание да не коснется благородного». В отношении же неблагородных действовало правило: «да не избежит никто из неблагородных телесного наказания».
Все крепостное право держалось на порке. Это так общеизвестно, что не приходится говорить об этом. Само правительство подавало примеры широчайшего применения порки. Так, за укрывательство в деревне кого-либо из беглых крепостных подвергался наказанию плетьми старший член семьи с каждого двора. Помещик времен Екатерины Болотов рассказывал в своих воспоминаниях о помещице, отдавшей приказание перепороть сразу 80 женщин за то, что они не набрали земляники. Дальше мне придется напомнить дело Салтычихи, прославившейся не только жестокими наказаниями своих крепостных, но и убийством их. Салтычихи были не только при Екатерине, но и при ее преемниках. Классовое правосудие ставило всяческие препятствия к выявлению виновных помещиков. Просматривая секретные доклады шефа жандармов Бенкендорфа за 20-е годы XIX века, я не один раз встречал сообщение о помещичьих зверствах, но лишь о таких, которые заканчивались смертью крепостных во время истязаний. О случаях же жестокой порки без смертельного исхода, конечно, никто никому не доносил; наказание такого рода было обыденным и ежедневным явлением. Предание суду в отдельных случаях помещиков, запоровших крепостных насмерть, еще не означало их осуждения. Неизвестно, чем закончилось, например, предание суду помещицы Белоруковой, которая запорола насмерть розгами и просмоленною веревкою девятилетнюю девочку [22].В том же году помещица Лунина собственными руками забила насмерть двух своих крепостных женщин и симулировала их самоубийство, одну бросив в воду, а труп другой повесив. Только повторное следствие выяснило действительную виновницу [23].
Но и в тех случаях, когда дело доходило до суйа над помещиками и до осуждения их за убийство крестьян, приговоры судов не шли ни в какое сравнение с приговорами к наказанию крестьян за преступления менее тяжелые.
Примером такой юстиции является приговор по делу вдовы генерал-майора Елизаветы Эттингер в 1771 году. Было доказано, что по приказанию помещицы «таловыми длинными прутьями» был засечен насмерть ее крепостной. Помещица оправдывалась, что наказывала этого крестьянина «с умеренностью» за его неучтивость, за подговор крестьян к побегу от нее, за приют беглых и за подговор к воровству. При этом, по ее уверению, смерть последовала от «неумеренного пития» этим крестьянином капустного сока со льдом. Судебно-медицинская экспертиза установила смерть от истязаний розгами. Сенат приговорил помещицу к заключению в тюрьму на один месяц и к публичному церковному покаянию, а за непредание крепостного за его преступления суду отобрать имение помещицы. Екатерина утвердила этот приговор и предписала сообщить его в комиссию по выработке уложения для составления закона, «что с такими чинить, кои суровость против человека употребляют» [24].Но не подсказывала ли она этим приговором к заключению в тюрьму только на один месяц помещицы, запоровшей насмерть своего крепостного, какой проект закона ждет она от комиссии? В общей системе уголовной репрессии месяц тюрьмы являлся совершенно ничтожным наказанием, но ни Сенат не устыдился так дешево оценить жизнь крепостного, ни императрица не постеснялась утвердить приговор дворянского суда. Очевидно, здесь не возникало даже и мысли о какой-нибудь неловкости утвердить явно неправосудный приговор, и без всяких колебаний все дело сообщалось к сведению избранников со всей России — в комиссию по составлению уложения.
Из других примеров мы сейчас увидим, что картины классового правосудия царское правительство не стеснялось выносить напоказ всему народу, прямо на площади и на улицы столиц, городов и селений. Стоит остановиться на описании этих картин уголовной политики, выставлявшихся всем напоказ.
§ 4. КЛАССОВАЯ ЮСТИЦИЯ
Рисуя эти картины «правосудия» и уголовной политики в екатерининскую эпоху, мы опишем два дела. Оба они — не политические и не религиозные, а чисто уголовные.
В каждом из них в качестве обвиняемых предстали в одно и то же время дворяне- помещики и их крепостные. «Правосудию» XVIII века пришлось измерить вину дворянина и мужика за одно и то же преступление, и мера, которой отмерялось наказание виновным различных социальных групп, оказалась до бесстыдства различной в зависимости от классовой принадлежности осужденных. Другого, более подходящего выражения, кроме «бесстыдства», я не нахожу: публично, можно сказать, всенародно, под звон колоколов правосудие на улицах столицы показывало свое настоящее лицо. Оба дела были самыми крупными за вторую половину XVIII века. Ни одно другое дело не приковывало к себе общественного внимания в такой степени, и именно по этим двум делам исполнению приговоров была придана особая «пышность». Это нисколько не помешало показать народу, битком заполнившему площади и улицы, что у правительства — две различные меры наказания для барина и для холопа. Одно из этих дел было дело Жуковых, другое — дело Салтычихи.Процесс Жуковых достался Екатерине, можно сказать, по наследству от Елизаветы. Еще в 1756 г. вся Москва была взволнована убийством, совершенным в одном из барских особняков на Большой Никитской улице. Убитыми оказались помещица и ее четырнадцатилетняя дочь. Они обе были задушены в постели ночью. Вскоре выяснилось, что убийство было совершено с корыстной целью и непосредственными его исполнителями были несколько крепостных дворовых людей, а подстрекателями к преступлению были молодые супруги Жуковы, из которых Жуков приходился одной убитой сынбм, а другой — братом. Преступление было строго продумано, и Жуковы вовлекли в него для исполнения различных ролей при совершении преступления несколько дворовых крепостных. Одним из них были обещаны денежные награды, другим еще более дорогая награда — освобождение от крепостной зависимости, третьим — и то и другое вместе. Подговор вполне удался, и преступление совершилось. Раскрыть его не представляло особых трудностей, и виновные были вскоре арестованы, в том числе и супруги Жуковы.
Допрос виновных сопровождался пыткой, от которой менее всего пострадали господа-подстрекатели Жуковы, но несколько крепостных и мать жены Жукова умерли от пыток. Виновные были приговорены к смертной казни, а некоторые из них, в том числе и супруги Жуковы, к четвертованию. Приговор остался без исполнения вследствие отмены Елизаветою смертной казни. Жуковы содержались до J766 года в отдельных камерах при полицмейстерской канцелярии, имея на себе стул на цепи (небольшой чурбан с цепью, надевавшейся на шею,— см. об этом ниже). Они получали на содержание вместо обычной копейки по три, а в случае болезни — по десять копеек.Увеличение нормы денег на питание до трех копеек вместо одной было обычным для преступников благородного звания, но не обычным было увеличение этой повышенной выдачи еще в три раза (10 коп.) в дни, когда Жуковы были нездоровы. Это открывало возможность значительного улучшения их питания. В деле имеются прямые указания, что Жуковы находились в месте их заключения в особых условиях не только в отношении питания. Так, Жукова имела в своем распоряжении ключ от того замка, который запирал кольцо шейной цепи стула. Однажды ее застали во дворе, когда она в солдатском плаще и солдатской шапке шла на свидание в камеру мужа.
Так продолжалось десять лет. По указу Елизаветы об отмене смертной казни приговоренные к ней подлежали нещадному битью кнутом, вырыванию ноздрей, клеймению и ссылке на каторжные работы навечно. Но этот приговор над осужденными Жуковыми и их соучастниками не приводился в исполнение до 1766 года, когда Екатерина полностью утвердила его в отношении крепостных людей, совершенно изменив его относительно Жуковых. Для Жуковых рванье ноздрей, клеймение, нещадное битье кнутом были заменены молитвой, публичным покаянием. Палачей заменили священниками, помост плахи — церковной папертью, вечные каторжные работы — заключением в монастырь на 20 лет с зачетом 10 лет.
Обряд публичного покаяния был выработан духовенством, и в этом последнее играло первенствующую роль.
Главным местом покаяния были назначены паперти четырех церквей в Москве на разных ее улицах (на Басманной, на Пятницкой, на Арбате и в кремлевском Успенском соборе). Обряд покаяния происходил четырежды в дни великого поста в 1766 году в следующем порядке. Накануне полиция оповещала по всему городу о дне и часе, назначенных для исполнения обряда. В назначенный день в 9 часов утра, перед литургией, преступники в сопровождении священника и военной команды шли к указанной церкви в посконных длинных рубахах, босые, в оковах, с распущенными волосами, держа в руках зажженные восковые свечи. Не впуская в церковь, их ставили у дверей и, окружив командой, читали во всеуслышание манифест. Потом, став на колени, супруги Жуковы должны были читать вслух покаянную молитву, специально для того составленную, и затем, стоя на коленях во время обедни, обращаться ко всем входящим в церковь и выходящим из нее со следующими словами: «возлюбленные во Христе, чувствуя мя тягость нашего беззакония и ужасаяся раздраженного нами бога, недостойных себя судим услышания его. Вас убо молим, спостраждите нам и возо- пийте к господу молитву...» — и так далее в том же духе. Во время службы диакон возглашал особую ектению о кающихся и священник говорил особую проповедь *.Я помещаю здесь фотографию народной картины тех лет. Она изображает шествие Жуковых по улице города под конвоем стражи и в сопровождении священников. Улица заполнена народом. Осужденные идут в оковах со свечами в руках, в особом платье, с волосами, спущенными на лицо, как это было предписано приговором. Ровинский, из коллекции которого мы сделали этот пересни- мок, утверждает, что гравюра была выполнена по приказу Екатерины. Она могла бы на этой же гравюре изобразить, как палачи нещадно бьют кнутами соучастников Жуковых из числа крепостных, как они рвут им ноздри, клеймят раскаленным железом их лица, искаженные болью. Но Екатерина предпочла не изображать этого на гравюре, и различие в наказании дворян и крепостных не было запечатлено художником.
А сама Екатерина назвала в своем указе Жуковых «первыми виновниками»!Победоносцев, из статьи которого я взял сведения, относившиеся к обряду публичного покаяния Жуковых, закончил эту статью заметкой о неизвестности дальнейшей судьбы Жуковых. Мне попались еще два раза сведения о судьбе Жукова. Сосланный на покаяние в Соловецкий монастырь, он отправился туда не один, а прихватив с собою двух крепостных для оказания ему личных услуг. Но он предпочел эксплоатировать их труд не в форме личных услуг, а для добывания ему средств, и потому посылал их на заработки в Архангельск. Впоследствии он продал их по 10 рублей за каждого. Попавшиеся мне в архиве дальнейшие сведения о жизни и смерти Жукова в Соловецком монастыре я сообщу в главе о монастырских тюрьмах.
Через два года после того, как Екатерина дала народу на улицах Москвы пышное зрелище ее классового правосудия, в Москве в 1768 году на Красной площади была повторена комедия «правосудия» по делу знаменитой Салтычихи.
По словам очевидца, несметные толпы народа и масса экипажей заполняли всю Красную площадь, даже крыши домов были заполнены народом. На Лобном месте была выставлена у позорного столба на один час дворянка-помещица Салтыкова. Императрица приговорила ее к этому наказанию и к пожизненному затем заключению в тюрьму при монастыре вместо смертной казни. Тут же, пока она стояла у позорного столба, палачи жестоко расправлялись с ее крепостными. Их били кнутами и клеймили раскаленным железом. Такому же наказанию подвергся и священник, скрывший преступление Салтычихи и схоронивший трупы замученных ею крепостных. В то время как осужденные одновременно с нею крепостные были лишь исполнителями ее бесчеловечных приказаний, сама она была признана виновной в убийстве 138 человек ее крепостных. Она собственноручно била их кнутом, поленом, скалкой, обваривала их головы и лица кипятком, жгла уши раскаленными щипцами, жгла волосы лучиной, ставила на мороз и т. д. Такие истязания применялись за ничтожные провинности, например, за не удовлетворившее Салтыкову мытье полов или белья.
Еще в 1874 году автор статьи о Салтычихе дал совершенно правильную оценку отношения императрицы к этому делу. Он писал: «Если, с одной стороны, надо было справедливым возмездием преступницы наложить узду на животные инстинкты некоторых других душевладельцев, то зато для новой государыни, опиравшейся главным образом на дворянство, нельзя было оставить без внимания, что виновная есть представительница самого родовитого дворянства, а многочисленные ее родичи стоят на высших ступенях дворянского сословия» [25].
Это дело является одним из самых ярких не только по проявленной помещицей жестокости. Оно является ярким показателем всего состояния правосудия в те годы. Первая жалоба на Салтыкову была подана еще в 1762 году, т. е. в год воцарения Екатерины. Двум крепостным Салтыковой (у одного из них помещица забила насмерть одну за другой трех его жен) удалось подать жалобу императрице. Жалоба была передана в юстиц-коллегию в Москву, где проживала Салтыкова. Следствие тянулось шесть лет. Некоторых жалобщиков из крепостных возвращали Салтыковой, других ссылали. Взятка делала свое дело. Богатство и знатность спасали Салтычиху. Запуганные крестьяне при допросах отказывались давать показания. При опросе 100 человек в Москве 94 из них отозвались незнанием. При опросе крестьян в уезде 114 человек показали, что ничего не знают по делу, а 43 человека — что слышали об истязаниях.
Юстиц-коллегия предполагала пытать Салтыкову, но Екатерина придумала нечто другое. Она предложила произвести увещевание Салтыковой священником, чтобы она созналась, и предупредить ее, что в случае несознания к ней будет применена пытка, а если и это не подействует, то пытать не ее, а в ее присутствии кого-либо другого из преступников. В высшей степени интересно, что в проект такой резолюции Екатерина собственноручно вписала слово о пытке вместо Салтыковой в ее присутствии другого обвиняемого. Высочайшая резолюция была исполнена в точности, Салтыкова, знавшая содержание повеления, не созналась и присутствовала при пытке другого обвиняемого.
Следствие, однако, выявило если не все преступления Салтыковой, то во всяком случае очень большое число их— 138 замученных. Никаких сомнений в виновности Салтыковой не оставалось. Она постоянно хвалилась, что судить ее не могут. На этот раз она ошиблась, хотя шестилетняя продолжительность следствия должна была укрепить в Салтыковой уверенность в полной ее неприкосновенности. Но приговор в отношении Салтыковой с избавлением ее от каторжных работ и с назначением их для исполнителей ее барской воли, ее жестоких приказаний, конечно, находился в соответствии не с виной Салтыковой, а с ее привилегированным происхождением, богатством и знатностью родни. Ниже, в главе о монастырских тюрьмах, нам придется вернуться к Салтыковой, здесь же скажем, что наказание в форме пожизненного заточения было смягчено через 11 лет переводом в другое помещение монастыря.
Собиратель народных картин Ровинский сообщает об издании гравюры с изображением Салтыковой у позорного столба. Ему не удалось найти эту картину. Излание такой картины проводит еще одну черту сходства процесса Салтыковой с процессом Жуковых.
Ненайденная Ровинским гравюра наказания Салтычихи и помещенная мною иллюстрация публичного покаяния Жуковых были картинами с натуры, прямо с улиц и с Красной площади Москвы, где публично демонстрировались задачи уголовной политики екатерининского времени и давались наглядные, показательные уроки этой политики. _
В описанном покаянии Жуковых преобладал церковно-религиозный характер, но применялись и такие меры, которые были рассчитаны на оскорбление человеческого достоинства осужденного.
Такие меры принимали иногда формы, граничащие с порнографией.
До каких пределов грубости могла доходить уголовная политика века «просвещенного абсолютизма», говорит случай из судебной практики в г. Царицыне. В 1772 году в Царицыне произошел бунт в связи с деятельностью самозванца Богомолова. Среди арестованных по делу оказалась солдатская жена Авдотья Васильева. Ее преступление было словесное. Она обвинялась в том, что «непристойные плодила разговоры» о самозванце. По приговору суда она подлежала жестокому наказанию кнутом, но «по матернему ко всем милосердию» императрицы эта государственная преступница подвергалась грубейшему оскорблению: было повелено «учинить ей публичное, с барабанным боем, жестокое плетьми наказание и сверх того, подрезав платье, яко нетерпимую в обществе, через профосов ((т. е. через палачей. — М. Г.) выгнать за город метлами» [26].
Указанный приговор был рассчитан на оскорбление чести осужденной женщины. Если плетьми били по обнаженному телу, то для Васильевой придумали еще и подрезание платья и дикую расправу с ней метлами палачей... Легко себе представить картину исполнения этого отвратительного наказания.