§ 2. ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА

Мы отметили преимущества дворян, дарованные им жалованной грамотой. Были «жалованные грамоты» и для крепостных. Жаловали такие грамоты крестьянам и сама императрица, и сами помещики.

’ Еще закон 13 декабря 1760 г. разрешил помещикам по собственному их усмотрению без всякого суда ссылать своих крепостных на поселение в Сибирь «за предерзостные проступки». Екатерина 17 января 1765 г. расширила это право дворян и разрешила им ссылать в указанных случаях крестьян даже и на каторжные работы на сроки по их усмотрению, с правом в любое время вернуть крестьян к себе обратно. Закон ограничивал это право условием, чтобы ссылаемый был в возрасте до 45 лет и годен к военной службе. Так как помещики получали за таких ссылаемых зачетные рекрутские квитанции, то они сделали из этого права доходную для себя статью: они отправляли в Сибирь стариков, калек и больных, а зачетная рекрутская квитанция давала им возможность оставлять у себя крепостных, годных для работ. При этом помещики отправляли крестьян в ссылку без жен и детей^ Новгородский губернатор Сивере на протяжении пяти лет дважды писал Екатерине об этих злоупотреблениях. Сибирский губернатор Чичерин также доносил, что к нему помещики шлют своих дряхлых и больных крепостных, покупая их по дешевой цене и выгодно используя зачетные рекрутские квитанции. Ссылка крепостных в Сибирь была приостановлена Екатериной лишь временно, на полтора года, и потом опять восстановлена. Ее внук, Александр I, последовал ее примеру, сначала запретив эту ссылку, а потом опять разрешив ее [16]. Еще ранее отец Александра Павел подтвердил право дворян ссылать крепостных в Сибирь [17]. Так по стопам бабки пошли и сын ее и внук.

Жалованная грамота дворянству разрешала им коллективные обращения к правительству с просьбами. Что же касается крестьян, то правительство пожаловало их такою грамотою: «буде которые люди и крестьяне на помещиков своих челобитные, а наипаче в собственные руки императрицы подавать отважатся, то как челобитчики, так и сочинители их челобитень наказаны будут кнутом и сошлются в вечную работу в Нерчинск, с зачетом их помещикам в рекруты». Речь шла о наказании, граничившем со смертной казнью, за подачу жалоб на помещиков, хотя бы и совершенно основательных, — преступление состояло в дерзостной смелости просить защиты и справедливости.

Примеру монархини следовали помещики, запрещавшие под страхом наказания утруждать их жалобами на приказчиков. Се- мевский сообщает распоряжение помещицы-генеральши Толстой так наказать мирского челобитчика: сослать его в другую вотчину, обрить ему голову и бороду, надеть на шею рогатку, так ее заклепав, чтобы «не иметь ему покоя», заставить его постоянно работать на кирпичном заводе. Ее крепостные жаловались ей на приказчика за применение к ним именно тех наказаний, которым был подвергнут мирской челобитчик. Крестьяне писали ей: «головы и бороды у нас, яко у иноверцев махомецкого закона, и бреет и железные рога на шею накладывает».

Издавали и сами помещики для своих крепостных своеобразные «жалованные грамоты» или нечто вроде уложения о наказаниях. Любопытнейший пример издания такого «уложения» был дан крупнейшим помещиком графом Румянцевым в 1751 году.

Это «уложение» носило название — «Пункты, по которым имеют во всех низовых наших вотчинах управители, приказчики, старосты за разные преступления крестьян наказывать».

«Пункты» и инструкция к ним содержат перечень, с одной стороны, преступных деяний, а с другой — наказаний за эти крестьянские преступления.

В этом законодательном акте феодал-помещик выступал в роли полновластного владыки. Для своих вотчин он — неограниченный монарх. В своей личности он соединяет власть законодательную, высшую административную и судебную. На пространстве его обширных поместий должен был единообразно действовать этот его кодекс. К сожалению, осталось неизвестным, кто был творцом этого «уложения», чьи юридические познания были использованы при его выработке.

До сих пор криминалисты ни разу не останавливались ни на этом «уложении» графа Румянцева о наказании его крестьян за преступления, ни на других подобных же помещичьих законодательных сборниках. Нечего говорить, что эти помещичьи «уложения», специально составленные ими для наказания крепостных, дают большой материал для характеристики классовых интересов помещиков и для уяснения положения крепостных.

Хранящиеся в рукописном отделе Всесоюзной библиотеки имени Ленина «Пункты» Румянцева помещены вместе с другим законодательным памятником того же помещика в особой папке, украшенной семейным графским гербом Румянцевых с изображением двух львов, графской короны, щита и пр.

Каждый из «пунктов» скреплен подписью графа. Содержание «Пунктов» довольно разнообразно, — несмотря на небольшое число статей и на краткую их формулировку, законодатель захватил широко жизнь своих крепостных, опутав ее угрозами его «справедливого» помещичьего гнева.

В «Пунктах» десять статей. Кроме этих десяти статей, имеется еще двенадцать других статей, которые составляют содержание главы «О штрафах». Эта глава — одна из заключительных в очень обширном сборнике статей законодательного творчества того же графа. Сборник, носящий название «Наставление», предназначен главным образом для поддержания на надлежащей высоте хозяйства Румянцева.

Правильно учитывая значение православной церкви для охраны всей полноты помещичьей власти, Румянцев берет под свою защиту интересы этой церкви и ее служителей. На эту тему составлены три «пункта» из общего числа десяти. Румянцев поддерживает благочестие в своих крепостных денежными штрафами и сажанием на цепь.

Статья 8 говорит: «Если кто в праздничные дни без законных нужд на моление церковное не явится, с такового брать по десяти копеек штрафу без всякого послабления и отдавать в церковь». Сгоняя в церковь угрозой наказания, граф также угрозой надлежащего возмездия стремится водворить в храме благочиние и благоговение. Статья 9 угрожает: «Будучи в церкви если кто учинит какой крик или шум, или поведет разговор, с таковых брать в церковь штраф по две копейки, а не имеющего сажать в цепь на сутки».

Богатейший человек империи, владелец на праве собственности некоторой частички пространства этой империи, предусмотрительно предвидел, что среди его крепостных окажутся такие нищие, для которых уплата двух копеек штрафа будет непосильным бременем. Тогда неуплата штрафа влекла за собою для этих бедняков лишение свободы на сутки, притом не простое лишение свободы, а с содержанием на цепи. В три раза повышался штраф против обычных его размеров, если «грубые поступки и оскорбление» были направлены против священника.

Вообще преступления против личности влекли за собой различные наказания в зависимости от положения потерпевших. Так, например, штраф повышался, если потерпевшим оказывался крепостной другого помещика, а тем более если преступление было направлено против другого помещика.

Не оставался в убытке составитель «Пунктов» и в тех случаях, когда взыскивался штраф за преступления против личности его крепостных при их драках и брани. Половина взысканной суммы шла в пользу потерпевшего, а другая — в пользу Румянцева. Размеры штрафа зависели от тяжести проступка. Так, статья 7 гла* вы «О штрафах» определяла;

«Между же собой, если дворовый и крестьянин поссорятся и один другого матерна или какими скверными словами обругает, брать по десяти копеек, а за бой без знаку — по двадцати пяти копеек. Буде же окровянится — пятьдесят копеек и сверх того телесно наказывать батогами».

Не во всех случаях репрессия, установленная в «Пунктах», находилась в соответствии с репрессией, назначенной в статьях главы «О штрафах». Кстати сказать, название этой главы может породить предположение, что в ней идет речь лишь о денежном взыскании. Это неверно, так как в ней же назначаются и другие наказания. Что же касается несогласованности некоторых статей обоих названных законодательных памятников, то, например, пункт 1-й за побои «без знаков» назначал штраф 30 копеек и содержание на цепи, а статья 7 главы «О штрафах» грозила только штрафом и притом в размере 25 копеек.

Особо сурово карались имущественные преступления. Здесь не было пощады. Если в разделе преступлений против личности Румянцев, включив особую статью об оскорблении другого помещика, не допускал даже мысли о возможности оскорбления его самого, то он иначе поступил в статьях об имущественных преступлениях. Здесь он с надлежащей определенностью учел возможность таких преступлений.

Три статьи (4-я, 6-я и 7-я) говорили о кражах. Первая из названных статей предусматривала кражу крестьян не у помещика. Как бы ни незначительна была сумма украденного, наступала общая конфискация имущества похитителя; после удовлетворения потерпевшего остальное поступало в пользу помещика, сам же преступник направлялся «в первую работу, куда потребность будет, или сдавался в набор», т.

Статья 6 карала запашку чужой земли, покос и жатву чужого. Кроме возврата всего, что было неправильно захвачено, виновный подлежал наказанию плетьми на том самом месте, где он совершил преступление. В «Наставлении» приказано взыскивать в двойном размере, — таким образом, и здесь было противоречие между «Пунктами» и статьями главы «О штрафах».

Приведенным перечнем крестьянских преступлений против личности, собственности и церковного благочиния не исчерпывается объем преступных действий по кодексу Румянцева. Сюда должны быть присоединены такие растяжимые преступления, как лень и нерадение в работе, наказываемые очень высокими денежными взысканиями.

В системе наказаний по кодексу Румянцева денежные штрафы вообще играли большую роль. Эта часть доходов графа точно записывалась в приходо-расходные книги, как этого требовала статья 10 «Пунктов». Должны были записываться и другие наказания. В то время как размер штрафа всегда точно был определен статьями закона, число ударов плетьми или батогами никогда не указывалось. Простор в нанесении числа ударов открывался словами: «бить жестоко или бить столько, сколько будет угодно обиженному». Недополученная или перебранная лишняя копейка штрафа расценивалась дороже, чем точная фиксация числа ударов плетьми и батогами по оголенному телу крепостного человека. Это и понятно. Имущественные интересы помещика были связаны с имущественным положением крестьян. Лишние десятки и сотни ударов плетьми и батогами или, наоборот, ослабление при порке менее затрагивали интересы расчетливого владельца крепостных душ. При этом кодекс Румянцева с его неопределенными санкциями телесных наказаний шел по пути общеимперского законодательства, которое также не признавало нужным точно определять число ударов при телесных наказаниях.

Я противополагал жалованной грамоте дворянству эти румянцевские «Пункты» о наказании крестьян. «Пункты» не ограничивали произвол приказчиков, так как судьей являлся этот же приказчик, а его зуботычины не составляли преступления [18].

Обширнее, чем «Пункты» графа Румянцева, является более поздний памятник помещичьего законодательства — «уложение» графа Орлова-Давыдова. Текст этого «уложения» появился в печати почти 90 лет назад. Он был напечатан в нескольких номерах провинциальной газеты «Ярославские губернские ведомости» в 1853 году. Тогда это уложение было названо «Уложением для Поречья». Поречье было имением графа В. Г. Орлова-Давыдова, владевшего им в период с 1784 по 1831 год. К этому периоду относится и составление названного «уложения», точный год написания которого, однако, не указан. Впрочем, стиль языка и содержание дают основание думать, что составление «уложения» относится к началу XIX века. Во всяком случае, «уложение» было в действии в 1831 году. Таким образом, между «уложениями» двух крупнейших помещиков лежит период в несколько десятков лет. Имеется указание, что «уложение» Орлова-Давыдова было предназначено не только для Поречья, а и для других его вотчин, и в одном случае встретилось его название в «Уложении для вотчины Семеновской». Поречье же находилось в Ростовском уезде Ярославской губернии и восхвалялось в крепостническую эпоху как образцовое.

«Уложение для Поречья» обширно как по обьему его разнообразного содержания, так и по количеству помещенных в нем отдельных глав и по числу статей в каждой из них. Всего в. этом «уложении» 23 главы, 185 статей. Нумерация статей идет особо в каждой главе.

Расположение материала по главам дано в известной степени систематично. Наименование отдельных глав этого «уложения» позволяет составить представление об его содержании. Названия этих глав следующие:

Гл. 1. О бурмистре, о помощнике его и о должности их — 22 статьи.

Гл. 2. О порядке, какой наблюдать при производстве дел — 11 статей.

Гл. 3. О мирских сходках — 3 статьи.

Гл. 4. О выборе способных людей для разбирания дел — 3 статьи.

Гл. 5. Об оброке— 14 статей.

Гл. 6. О сборах денег на мирские расходы и о дельном употреблении оных — 6 статей.

Гл. 7. О неподаче просьб, мимо бурмистров, в контору мою — 5 статей.

Гл. 8. О рекрутстве—12 статей.

Гл. 9. О крестьянах худого жития и непрочных для вотчины — 8 статей.

Гл. 10. О разделе семей — 4 статьи.

Гл. 11. О делах тяжебных, которые относятся до правительств казенных и как вести себя с соседями — 5 статей.

Гл. 12. О малолетних наследниках — 7 статей.

Гл. 13. О невступающих в брак—14 статей.

Гл. 14. О незаконнорожденных — 4 статьи.

Гл. 15. О покупке людей — 9 статей.

Гл. 16. О паспортах, о запрещении держать посторонних в вотчине без виду, о ворах и всякого рода подозрительных людях—12 статей.

Гл. 17. О порядке, который наблюдать для сохранения кредита,              и              о              дру

гих обстоятельствах, относящихся до торговли — 4 статьи.

Гл. 18. О порядке, который наблюдать при продаже напитков,              и              об              от

даче земли в наем — 5 статей.

Гл. 19. О межевых признаках — 4 статьи.

Гл. 20. О предохранении от пожару и о порядке, какой наблюдать при строении — 22 статьи.

Гл. 21. О прилипчивых болезнях между людьми и о падеже конного и рогатого скота — 4 статьи.

Г л. 22. О церкви божьей, об утвари и о церковных деньгах — 1 статья.

Гл. 23. О раскольниках — 8 статей.

Этот перечень 23 глав «Уложения для Поречья» Орлова-Давыдова показывает, что помещик охватил статьями своего кодекса самые разнообразные стороны жизни своего крепостного крестьянина. Сюда вошли статьи, относившиеся к области управления или административного права, семейного, наследственного, обязательственного, финансового, церковного, уголовного и др.

Систематика изложения, как дело очень трудное, конечно, не могла быть проведена правильно. Мы встречаем поэтому в различных главах такие статьи, которым было бы более подходящее место в других главах. Но нас интересуют не эти вопросы помещичьей законодательной техники и даже не подробности этого графского «уложения», а общий дух его и основные черты его содержания.

Основное содержание «Уложения» вызвано стремлением помещика ввести в своей вотчине такой твердый порядок, который обеспечивал бы владельцу вотчины спокойствие, доход, дальнейший рост крепостного населения и увеличение помещичьей прибыли.

Главным ответственным управителем в вотчине является бурмистр с очень широкими полномочиями, вплоть до права налагать различные наказания на виновных по собственному его усмотрению. В отдельных случаях окончательное решение постановляется конторой графа, на ревизию которой и поступают различные дела. Если бурмистр является распорядительной властью, то в помощь ему создаются различные выборные должности для исполнения различных обязанностей по сбору налогов и податей, по рассмотрению судебных дел, по рекрутскому набору, по местному крестьянскому хозяйству и пр.

Это «Уложение» графа Орлова-Давыдова отличается от «Пунктов» графа Румянцева не только обширностью и разносторонностью своего содержания, но и некоторым либерализмом. Оно, не отказываясь от мер репрессии в виде денежных штрафов и телесного наказания, не знает общей конфискации всего имущества и исключает из орудий телесного наказания плети. Статья 15 первой главы предписывала «виновных наказывать розгами и ба- тожьем, а плетьми не наказывать». Число ударов попрежнему не определялось, но нигде не встречается требований подвергать виновного такому числу ударов, сколько этого захочет потерпевший, и т. п. Хотя и это помещичье «уложение» не забыло интересов «православного храма», но, не сгоняя в него народ угрозой наказаний, ограничивается предписанием «всем крестьянам, а паче бурмистру, иметь всякое попечение, дабы церковь божия ни в чем недостатку не имела, и все нужное в свое время исправлять» (гл. 22, ст. 1).

Заботясь об ограждении интересов православия, этот помещик посвятил в своем «уложении» целую главу раскольникам, но сам подчеркивает свой «либерализм». Хотя в первой статье этой главы он и записал, что «сколько церковь божия страдает от раскола

глава первай

зо

всякому известно», однако во второй статье предписал «оставить раскольников в покое и не принуждать их обратиться в церковь, но должно делать им увещания и подавать советы». А в следующей статье пояснил: «для обращения раскольников к церкви кроткие способы гораздо надежнее и действительнее, нежели противные». Сам составитель «Уложения» предлагал раскольникам не заниматься религиозной пропагандой и довольствоваться тем, что оставляет их «жить в покое». О всякой такой прогїаганде раскола требовалось сообщать в контору для наказаний. В целях воспрепятствования распространению раскола предписывалось хоронить раскольников по ночам или рано утром и без пения. Также запрещалось православным обучать их детей у последователей раскола.

Угроза наказанием встречается в различных главах «Уложения». К ней прибегает помещичий кодекс и для обеспечения роста крепостного населения, т. е. крепостного приплода. Этому вопросу было посвящено несколько статей. Одна из них предписывала начальству, «а паче всех бурмистру», склонять достигших брачного возраста ко вступлению в брак: «крайне нужно, чтобы девки, поспевшие к замужеству, и холостые, достигшие до зрелых лет, вступали в брак. Сие дело есть богоугодное, чрез это сохраняются нравы и многие пороки удаляются». В случае, если девка достигла 20 лет, старшему члену в семье предоставлялось полгода срока для приискания жениха. Такой же полугодовой срок предоставлялся и при наличии парня, достигшего 25 лет, для приискания ему невесты. Неисполнение этого требования влекло за собою наложение ежегодного штрафа в сумме 25 рублей с семьи среднего достатка, 50 рублей — с богатой. Что же касается «бедняков, кои не в состоянии платить, то наказывать их по рассуждению начальства». Неспособность к браку освобождала от штрафа. Вместе с тем предписывалось следить, чтобы не было обманного уклонения от брака.

Если вступление в брак с последующим «приплодом» объявлялось «богоугодным делом», то те же помещичьи интересы продиктовали содержание 21-й главы, носящей название «О прилипчивых болезнях между людьми и о падеже конного и рогатого скота». В этой главе крепостной поставлен рядом с конным и рогатым скотом.

Специально криминологический интерес имеет девятая глава — «О крестьянах худого жития и непрочных для вотчины». Содержащиеся в ней восемь статей относятся не к особенной, а к общей части, так как дают руководящие начала о борьбе с «крестьянами худого жития».

Эта девятая глава начинается с короткой статьи: «невоздержанных крестьян унимать от всяких пороков». Для достижения

Уголовная политика

31

этой цели «закон» разрешал начальству пользоваться различными средствами по собственному усмотрению, но вместе с тем требовал завести особую тетрадь для записей в ней всех случаев наказания с отметкой «за что, кто наказан и чем». В случае недостижения цели исправления мерами увещевания, штрафом и телесным наказанием на обсуждение мирового схода ставился вопрос о сдаче крестьянина «худого жития» в рекруты, или ссылку на поселение, или об его продаже. Предположения схода об этих мерах наказания представлялись на утверждение в господскую контору. Нельзя не признать, что сходу предоставлялось в данном случае важное право, хотя и в форме совещательного голоса. Конечно, за графом в полной неприкосновенности во всей полноте оставалось его право собственника. Блюститель же его интересов — бурмистр был наделен слишком большими полномочиями и всегда мог провести на сходе желательные ему постановления. Одна из статей третьей главы «О мирских сходах» предоставляла бурмистру право наказывать членов схода: она требовала от членов схода, чтобы они вели себя «тихо и учтиво», и добавляла: «а ежели кто из крестьян будет поступать неприлично, таковых бурмистр не только отлучает, да и должен наказывать, по усмотрению своему, дабы и другие, видя сие, удержались от беспорядка».

Таким образом, бурмистр мог всегда на вполне «законном основании» хозяйничать на сходе. Его широкая власть еще более упрочивалась этим же графским «уложением», которое запрещало подавать в контору какие бы то ни было заявления и жалобы помимо бурмистра (гл. 7 , ст. 1) и грозило: «Объявляем всем просителям, что когда найдутся просьбы их недельными, то непременно наказаны будут...» (гл. 7, ст. 5).

Рассматриваемая нами девятая глава содержала своеобразное и интересное предписание учитывать при наказании виновных, является ли он «богатым крестьянином, ведущим торг немалый», или «бедным». Из статьи 4 этой главы видно, что богатый крестьянин, который вел значительную торговлю, подлежал в первую очередь денежному наказанию согласно русской поговорке «лучше бить^ рублем, чем дубьем». Текст этой статьи позволяет предполагать, что телесное наказание рассматривалось по отношению к этим богатым крестьянам как более тяжелое, как исключительное. Совсем крайней мерой являлось исключение таких крестьян из вотчины, т. е. сдача их в рекруты, ссылка на поселение, продажа их. Все это говорит о том, что с интересами помещика не согласовывалось бы исключение такого богатого крестьянина из вотчины. После приведенных нами оговорок при наказании богатого крестьянина является лишенным значения требование той же статьи наказывать богатого строже, чем бедного, но мотивировке такого требования нельзя отказать в правильности оценки имущественной недостаточности. Приведем текст этой статьи целиком:

«Крестьян богатых, которые ведут торг немалый, а в пороках обретаются, наказывать сперва деньгами, дабы не подорвать их торгу. Но ежели начальство и мир усмотрят, что они непрочны и для вотчины вредны, то в страх другим позволяется наказывать и сих на теле, а смотря по винам их и представлять об отлучении их от вотчины и ожидать решения. Богатые, хорошим поведением своим, должны служить примером для других, и более еще наказаны быть, нежели бедные, ибо бедный часто от недостатку принимается за худые дела».

Но, высказав такое рассуждение о значении имущественного достатка крепостных крестьян при их наказании, «Уложение для Поречья» вновь спешит подчеркнуть необходимость неослабной карательной политики в деревне и значение принципа общего предупреждения преступлений. Об этом говорит статья 7 с такой мотивировкой: «Начальству и миру наказывается накрепко, чтоб крестьян худого и непрочного жития, и в которых к поправлению мало надежды, отнюдь не беречь, а представлять по винам их, чему кто достоин. Сей способ есть вернейший и надежнейший для удержания от пороков. Прочие крестьяне, видя такую справедливость, будут иметь страх и от пороков воздерживаться, да и вся вотчина, очистясь от таких негодяев, будет жить спокойно и в соседстве похвалена».

Приведенные статьи девятой главы относились к материальному уголовному праву. Статьи же, относящиеся к судопроизводству и вообще к порядку разрешения всяких дел, помещены в первой и во второй главах «Уложения». С одной стороны, они определяют технику производства, а с другой — содержат общие руководящие начала. Конечно, наибольший интерес представляют эти статьи с руководящими началами.

При выработке общих руководящих начал процессуального порядка «Уложение для Поречья», очевидно, учитывало тогдашние органические пороки русского суда, его волокиту, судейское взяточничество и черную неправду. Поэтому статья 5 первой главы гласила: «Всякий суд и расправу делать беспристрастно, по совести и наблюдая сущую правду, а ежели откроются притеснения или нападки и за оное бурмистр и другие судьи подвергнут себя наказанию». Вообще деятельность судей была поставлена под контроль конторы, которая обязывалась рассматривать, не подлежат ли судьи наказанию, и сообщать об этом самому помещику.

Эта же контора должна была доставлять сельскому суду сведения о тяжущихся: «хорошей ли они совести, не были ли в каких пороках» (гл. 1, ст. 10).

Суду вменялось в обязанность стараться примирить тяжущихся. В числе судебных доказательств, кроме свидетельских показаний, принималась «очистительная присяга» (гл. 1, ст. 12).

В борьбе с обычной бесконечной волокитой «Уложение» предписывало решать дела без замедления и без отлагательства, а при невозможности скорого решения объяснять причину этого. Но, кроме того, оно же требовало (гл. 2, ст. 3) представлять каждые два месяца особую ведомость с перечнем нерешенных дел, времени их поступления и причин затяжки их разрешения. Контроль за постановленными решениями требовал указания тех статей «Уложения», на которых это решение основывалось.

Требуя от судей подкрепления их решений ссылками на статьи «Уложения», кодекс графа Орлова-Давыдова предоставил полному усмотрению судей определение вида и размеров телесных наказаний и величины денежных штрафов и других мер наказания. В различных главах имеются статьи карательного свойства, но их содержание ограничивается требованием подвергать виновных взысканиям по усмотрению начальства, бурмистра или судей. Такие статьи, например, имеются в главе 20 о предупреждении пожаров, в главе 18 о продаже спиртных напитков, в главе 14 «О незаконнорожденных», где предписано «унимать впадших в прелюбодеяние», и т. д. Одна из этих статей помещена в главе 15 «О покупке людей». Такое название заставляет предполагать, что в этой главе идет речь о покупке людей помещиком, но в действительности эта глава предоставила богатым крестьянам право покупать себе в помощь других людей. Девять статей этой главы определяют подробности этого права крестьян на владение людьми и, в частности, право наказывать их по своему усмотрению или через посредство бурмистра, который в этом случае не должен им отказывать !.

Описанные нами два помещичьих «уложения» для крепостных и нижепомещенная заводская запись наказаний рабочих являются любопытными памятниками феодально-креспостнической эпохи: богатейшие люди своего времени, графы Румянцев и Орлов-Давыдов и заводчики Демидовы пытались установить в своих обширных владениях свою «барскую законность», ввести единообразие в хозяйственное распоряжение и дать единство судебной и внесудебной расправы с крепостными. Этого требовали их материальные интересы крупных собственников в целях проведения контроля за многочисленными управителями, приказчиками и бурмистрами, каждый из которых действовал по собственному усмотрению. Неизвестно, в какой степени была достигнута и вообще была ли достигнута намеченная цель контроля: слишком широка была установленная, например, «Уложением для Поречья» власть бурмистра, помимо которого не могли быть поданы в контору ни заявления крепостных, ни их жалобы.

Если нам неизвестно, как применялись на практике эти помещичьи «уложения» для крепостных крестьян, то мы располагаем рукописными материалами с распоряжениями помещика графа Лопухина о наказаниях его крепостных. Этот исторический памятник большого интереса хранится в рукописном отделе Государственного исторического музея в Москве. Из него видно, как необъятно широко было понятие проступка крепостного человека и как широко применялась репрессия.

Почти каждое распоряжение назначало наказание самому виновному и тому лицу, которому давался приказ наблюдать за приведением этого наказания в исполнение, если бы он не исполнил приказания. Граф Лопухин широко применял вычеты из того продовольствия, которое выдавалось крепостным людям. Что же касается ответственности лица, не исполнившего в точности приказа о наказании, то здесь всегда ставилась угроза «сечь на дровнях, давая по сто ударов нещадно».

Насколько широко понимал граф Лопухин «проступок» крепостного, видно, например, из его распоряжения наказать конюха за то, что после его наказания он пролежал больной вместо одной недели целых две: «У конюха Дмитрия Федорова за лежание им от наказания лишних 7 дней, ибо надлежало только одну неделю, а он лежал две недели, и за одну неделю, т. е. семь дней вычесть у него из месячины муки ржаной 4 гарнца, круп гречневых четверть гарнца, конопель восьмую долю гарнца, указанного три фунта с половиной сверх того, что ему за пьянство давать оного указанного не велено год, да из жалованья вычесть за оную же неделю сверх того, что за пьянство же вычесть велено рубль еще вычесть восемь копеек».

Неизвестно, за какой проступок этот несчастный конюх был так наказан, что пролежал больным две недели вместо дозволенной одной недели. Должно быть, нещадно было это наказание,

Уголовная политика

35

если его не поднимали с кровати, «великодушно» простив ему одну из этих двух недель [19].

В другом случае наказание обрушилось на повара только за то, что он не взял чесноку для кушанья. Виновного подвергли вычету части его пайка за целую неделю.

Через 30 лет в рукописном памятнике 1795 г. — «Журнале сельца Высокого с деревнями» имеются любопытные записи телесных наказаний крестьян и крестьянок за различные провинности. В записи от 1 февраля 1795 г. мы прочли: «Крестьянская женка Дарья Григорьева, на которую доказывал крестьянин Илья Семенов будто оная Григорьева давала дочери его Семеновой для проворожу (вероятно, «привораживание»? — М. Г.) наговорные пряники, за что оная наказана розгами и оный Семенов по тому ж делу был не прав, за что и он наказан».

Неясно, в чем оказался виноват обвинитель Семенов, также подвергшийся наказанию. Но еще более примечательно, что выпоротая Дарья через день, а именно 3 февраля, была вторично наказана розгами за то же дело [20].

Эти и подобные им архивные материалы еще ждут их исследования советскими учеными.

Приведенные нами «Пункты» графа Румянцева и «Уложение для Поречья» графа Орлова-Давыдова определяли бесправное положение крепостных крестьян во второй половине XVIII века. До нас дошел материал, характеризующий такое же бесправное положение рабочих на тагильских демидовских заводах в конце XVIII и начале XIX века. Был найден и воспроизведен в 1927 году в печати очень интересный рукописный «Журнал на записку в Черноисточенской заводской конторе если кто из находившихся при том заводе служителей от нерадения своего порученной должности, пьянство и другие продерзости будет чем штрафован или наказан» [21]. В журнале сделаны записи за разные годы периода 1798—1818 гг. с указанием имени, фамилии, должности наказанных и с обозначением их проступков и наложенных на них нака- заний. Повидимому, эти записи не являются исчерпывающими и носят случайный характер, так как они встречаются крайне неравномерно: за некоторые годы совсем нет записей (1799, 1811, 1813, 1815—1817), за другие годы имеется очень мало, а за третьи — за каждый месяц. Поэтому число наказанных за отдельные годы колеблется в пределах от одного до 75 человек. Встречаются дни, когда число наказанных достигало почти двух десятков, но вообще записи по всем годам были довольно редкими. Тем не менее записи проливают свет на всю широту расправы заводской администрации со служащими и рабочими завода. В перечне отдельных наказаний мы встречаемся не только с очень распространенными телесными наказаниями — «вицами», т. е. прутьями, но также и с употреблением приковывания к стене или с наказанием «цепочкой» или «цепью» и такими осрамительными мерами, какие не были известны законодательству того времени. К числу последних относятся стрижка волос на лбу наказанных и осрамительное наказание женщин. Это последнее было применено к 18 женщинам, которые были «вожены на лычагах по улице» за самовольную отлучку с завода. Кроме того, назначались денежные штрафы в размере 50 копеек, 1 рубля и 2 рублей. В одних случаях телесное наказание назначалось совместно со стрижкой волос на лбу, а в других, более многочисленных случаях— без соединения с нею. Число ударов никогда не определялось, и только в одном случае встретилась запись о том, что последовало «нещадное наказание вицами» за ограбление на дороге. Стрижка волос на лбу назначалась самостоятельно, без соединения с другими наказаниями. Что касается наказания «цепочкой», или «цепью», то в записях или совсем не указаны сроки или указаны такие сроки: одни сутки, двое суток, три дня и семь дней. Телесные наказания назначались в соединении с денежным штрафом. Нельзя уловить те основания, по которым определялся тот или иной вид кары. Одни и те же проступки влекли за собою различные наказания. Повидимому, служащие конторы за их служебные проступки наказывались преимущественно «цепочкой».

Что касается проступков, то в громадном большинстве случаев они заключались в нарушениях, связанных с работой на заводе. Тут были: самовольные отлучки с завода, «неприлежность к работе», «нерадение о должности», неисправная выделка железа, невыработка должного количества, нечистота на фабрике, излишнее сожжение угля, леность при господской работе и др. Сотрудники заводской конторы наказывались за ошибку в ведомости о провианте, за «неисправление в конторе письменных дел», за неисправное ведение шнуровых книг и др. Из других проступков укажем пьянство, неосторожное обращение с огнем, обиды, побои,

уголовная политика

37

кражи, «непотребные» слова, «блудное дело», грубиянство, битье стекол, накладка лишнего груза на хозяйскую лошадь, «дерзкие проступки», «худое в ночное время поведение», недозволенный обмен дворами, топка печей ночью, «непорядочные поступки» и др.

При таком большом разнообразии проступков нет никакой возможности выявить сравнительную их тяжесть в глазах заводской администрации: за одни и те же проступки назначались разные наказания, а одинаковые наказания применялись за разные проступки. Самое распространенное наказание «вицами» назначалось и за кражу, и за преступление против личности, и за пьянство, и за самовольную отлучку, и за другие проступки. В одном случае встретилось указание на наказание палками.

Наказание «цепочкой» предполагает существование заводской тюрьмы. Она была при заводе, и память о ней сохранилась. Мы воспроизводим фотографический снимок того этажа, где она помещалась в давно сгоревшем здании.