§ 51. ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО БРАТЬЕВ КРИТСКИХ
Сказать, что общество братьев Критских было тайной организацией молодежи, было бы неточно: возраст участников
«злоумышленного общества» был не только молодым, но совсем юным.
Двое из участников организации были всего в возрасте 17 лет, а один даже 16 лет, четверо— 18, один— 19 и самому старшему из них было 24 года.Не только по возрасту участников, но и по своему характеру это была организация подростков. Эта организация не имела подлинно революционного характера. В самом деле, мечтая об истреблении царской семьи во главе с царем, они откладывали исполнение этого плана не менее, чем на 10 лет. Конечно, к этому времени они успели бы подрасти. Но откладывали они исполнение этого, конечно, не в ожидании своего совершеннолетия, а в расчетах, что к тому времени окрепнет и вырастет их организация. Однако они с гордостью показывали свое смертоносное оружие для убийства царя: то были турецкий ятаган, кинжал и охотничье ружье. Какой из этих видов оружия должен был быть пущен в дело, еще не было решено, но в их глазах все могло быть использовано. В кармане одного из них (Лушникова) была найдена записка с нарисованной на ней пером печатью с громким девизом: «Вольность и смерть тирану».
Душников предлагал написать прокламацию к жителям Москвы и положить ее на памятник Минина и Пожарского: такое место, как памятник национальным героям, по его мнению, увеличивало значение прокламации. Другой участник организации, канцелярист Алексей Шихмарев, в свое оправдание заявлял, что ему очень хотелось получить прибавку к своей фамилии «Верного», как это было сделано с фамилией предателя декабристов Шервуда. Он, Шихмарев, и вступил в организацию с целью выведать ее тайны. Прибавки к своей фамилии он не заработал, но от наказания был освобожден.
Следственная комиссия по делу Критских и других была учреждена в Москве в августе 1827 года.
Еще не улеглось волнение в обществе, вызванное процессом декабристов. К делу было привлечена свыше полутора десятка человек, частью мелких служащих, частью студентов. На допросах они давали откровенные показания и некоторые из них сознавались в сочувствии декабристам, в осуждении суровой расправы с ними, в разговорах о необходимости для России конституции. Были в их среде разговоры и- «цареубийстве» и даже об истреблении всей царской фамилии, в том числе и малолетнего наследника — «змееныша». Не обошлось и без чтения так называемых «пасквильных», т. е. противоправительственных, стихов:
Когда бы вместо фонаря,
Что светит тускло в непогоду,
Повесить деспота царя,
То заблистал бы луч свободы.
На всех привлеченных к дознанию в той или другой степени сказывалось влияние идей декабристов. Михаил Критский откровенно называл декабристов великими, а Петр Критский добавлял, что «любовь к независимости и отвращение к монархическому правлению были возбуждены в нем чтением творений Пушкина и Рылеева. Следствием этого было, что погибель декабристов родила в нем негодование и сожаление, возбудив желание подражать им» 7
Если сами члены тайного кружка признавали влияние на них процесса декабристов, то также расценивали дело и наиболее консервативные круги в Москве. Один из секретных агентов доносил шефу жандармов Бенкендорфу о толках в связи с арестами по делу Критских: «Как-то и где будут этих бездельников наказывать? Я думаю, — сказал некто, — что их повесят, да и хорошо бы было; это послужило бы примером нынешним ученым. Вот вам просвещение. Если бы кончили воспитание Критских русскою грамотою да арифметикою и пошли бы они по той же дороге, по которой шел отец их, кондитер, то этого бы им в голову не пришло. Нет, — сказал другой, — я бы не стал их вешать; это слишком коротко; а сколько есть в Москве перекрестков, то на всяком давал бы им по несколько ударов розгами или плетьми, чтоб подолее прожили и подолее помучились, а между тем и всякий бы то увидел» [214].
Мнение самого царя относительно постановки образования и пагубного его значения совпало с приведенным мнением «некоего лица» из Москвы. Царь приказал обратить особое внимание на пансион Горна, откуда вышли два-три участника кружка Критских, и если обнаружится неподходящее в преподавании, то закрыть этот пансион. Было отдано соответствующее приказание министра народного просвещения о наблюдении за -преподаванием в университетах.
Следственная комиссия находила дело несущественным, полагала, что по недостатку фактов невозможно предавать суду привлеченных к дознанию и предлагала вменить им в наказание содержание под стражей во время следствия. Но царь поступил более сурово. Он повелел заточить Попова и Тюрина в Шлиссельбургскую крепость, Лушникова и Петра Критского — в Шварц- гольмскую крепость, Михаила и Василия Критских — в Соловецкий монастырь. По словам Лемке, решено было исправить ошибку царя и не помещать обоих братьев Критских в тюрьму Соловецкого монастыря вместе. Василия отвезли из Соловков в Шлиссельбургскую крепость, а Попова поместили на его место в Соловки.
Василий Критский, переведенный в Шлиссельбургскую крепость, прожил здесь недолго и умер в каземате, как видно из архивного дела, 21 мая 1831 г. «от изнурительной лихорадки» [215].
О Данииле Тюрине известно, что после 11-летнего заточения в крепости, куда он вошел 19 лет, его перевели в 1839 году на службу рядовым в кавказскую армию. В 1843 году он был переведен под надзор полиции в Коломну, в 1855 году переехал в Одессу и только в 1856 году был освобожден от полицейского надзора. За время заточения Тюрина в Шлиссельбургской крепости его сестра хлопотала о нем. В архивном деле III отделения имеется ее просьба, в которой она изложила гнусную историю: в расплату за обещание помочь освобождению арестованных, представитель родовитой княжеской фамилии Юсупов требовал от нее ее тела. В подкрепление своего заявления Тюрина просила допросить священника, которому тогда же все рассказала на исповеди.
III отделение предпочло не давать этому заявлению Тюриной никакого движения, признав просительницу душевнобольной.Как было указано, в Шварцгольмскую крепость были заточены Душников и Петр Критский. Мне попалось архивное дело об ужасном состоянии этой крепости как раз ко времени прибытия туда этих заключенных. Секретный дом существовал здесь с 1819 года, когда, по повелению Александра I, в нижнем этаже двухэтажного каменного здания три каземата были приспособлены для пребывания арестантов. На содержание Секретного дома ежегодно отпускалось 3700 рублей, но ни одного арестанта до 10 апреля 1827 г. в Секретном доме не содержалось. Между тем это арестантское помещение пришло в состояние ветхости. Два каземата в нем были заложены кирпичами. Были также заложены кирпичами и два окна. От этого в помещении развелась страшная сырость и распространился удушливый запах гнили. Комендант предлагал сделать два заложенных кирпичом каземата снова жилыми. 6 июля 1826 г. царь приказал сделать этот ремонт. Через год в бумаге от 10 апреля 1827 г. комендант вновь просил на ремонт 3443 рублей, указывая, что на содержание дома израсходовано с 1819 года по 1 января 1827 г. 23 577 рублей, не считая 7430 рублей расходов на приспособление дома под тюрьму, а ни одного арестанта гражданского ведомства в Секретный дом он не получил.
7 июня 1827 г. царь велел должность смотрителя Секретного дома сократить, команду расформировать, дом вернуть инженерному ведомству, а если понадобится караул для арестантов, то командировать команду 7
В конце 1827 года комендант Шварцгольмской крепости, наконец, дождался арестантов. Он получил Лушникова и Петра Критского, а в марте 1828 года в крепости кроме них уже содержались еще трое — Киреев, Митьков и Громоницкий [216]. По неизвестной причине Душников и Критский были переведены отсюда 28 апреля 1828 г. в Выборгский шлосс, но и оттуда были вывезены їв мае того же года в Кексгольмскую крепость, а через год из этой крепости переведены в Нейшлотскую крепость.
Таким образом, они перебывали в нескольких финляндских крепостях.О пребывании в крепостях Лушникова и Петра Критского в Центральном Государственном военно-историческом архиве (ЦГВИА) сохранилось специальное дело. В нем мы нашли письмо Лушникова на имя Николая I в виде исповеди. Оно интересно тем, что обрисовывает нравственную личность Лушникова. Он не только не оправдывался, не сваливал «вину» на кого-либо другого, но признавал себя инициатором всего дела. Отмечая свое политическое настроение в 1827 году, он писал: «В этом мрачном расположении чувств я узнал несчастных братьев Критских, исполненных возвышенной любви к отечеству, но еще чистых, непорочных от тех преступных замыслов, которые сожигали мою душу тайным пламенем. Сходство нравов, склонность к просвещению и любовь к добру всеобщему, хотя сначала различно нами понимаемому, скоро сблизили меня с ними; прошло несколько времени и я, к несчастью, успел своими стараниями, ревностью возмутить их неопытное сердце и заставить решиться, подобно мне, принести себя в жертву мнимой пользе общества и восстать против самого монарха» К
Под влиянием этого письма царь как будто бы склонился смягчить участь узников и приказал заменить заключение в крепости службой в пехотных полках. Но генерал Закревский, от которого зависело приведение в исполнение резолюции Николая I, указывая на пылкость страстей молодых осужденных, находил более удобным «повременить».
Это «повременить» свелось к 4 годам пребывания узников попрежнему в Нейшлотской крепости. За эти 4 года Николай передумал и решил отправить Лушникова и Петра Критского вместо военной службы в рядах армии в заключение в арестантские роты, Лушникова — в Ревель, а Критского — в Финляндию, что и было выполнено в апреле 1834 года. На этом скитания и мытарства узников не закончились. Лушникову пришлось в виде наказания служить матросом во флоте, потом в Оренбургском батальоне солдатом, и только после этого он получил право поступить на гражданскую службу.
Что касается судьбы Михаила Критского и Николая Попова, заключенных в монастырскую тюрьму на Соловках, то мы знаем лишь о переводе Попова через 8 лет, в 1835 году, из Соловков в Мингрелию на службу рядовым.
Отметим тяжелую судьбу еще одного человека в связи с процессом братьев Критских. Я имею в виду солдата, который, зная Петра Критского, согласился передать от него из-под ареста при полицейском участке во время следствия записку к его матери. За передачу этой записки несчастный солдат был прогнан сквозь строй в тысячу человек четыре раза и сослан в Бобруйск. Четыре тысячи шпицрутенов равнялось замаскированной смертной казни.