§ 62. СВЕДЕНИЯ О СТРОИТЕЛЬСТВЕ И РЕЖИМЕ МОНАСТЫРСКОЙ ТЮРЬМЫ В СУЗДАЛЕ ЗА 1826—1870 ГОДЫ

Незадолго до начала интересующего нас периода встал вопрос об устройстве для заключенных особого здания тюрьмы в монастыре Суздаля. В 1819 году игумен монастыря просил у владимирского губернатора о предоставлении средств на приспособление для тюрьмы здания бывшей семинарии.

Смета на ремонт и на пристройки была составлена в монастыре на сумму 80 700 р. 35 к. Но министерство внутренних дел увеличило эту сумму до 109 586 рублей. Планы переустройства были представлены в департамент государственного хозяйства и публичных зданий (смета утверждена царем 10 февраля 1823 г.), но нам не пришлось ознакомиться с ними. Уже через полтора года сообщалось, что строительство «корпуса арестантских казарм» приходит к окончанию, 10 комнат совсем отстроены и 18 сентября 1824 г. заняты арестантами. Очевидно, с размещением арестантов в новом корпусе очень спешили, так как губернатор в рапорте добавлял о своем распоряжении перевести арестантов в другие помещения, если занятые ими камеры окажутся сырыми [234]. Окончательная приемка здания с 24 камерами состоялась в апреле 1826 года.

Но такого большого числа арестантов в этой монастырской тюрьме никогда не содержалось, как это видно из просмотренных нами ежегодных ведомостей о заключенных. Из сметы же одного архивного дела 1833 года видно, что арестантами были заняты два здания, одно из которых было одноэтажное, а другое — двухэтажное, и в первом из них помещалось 13 арестантских номеров. К этому году уже требовалось значительное исправление от-

Входные ворота во двор тюрымы Спасо-Евфимьевского монастыря в г. Суздале.

Из книги «Суздаль и его достопримечательности», изд. Владимирской губернской архивной комиссии, 1912.

Входные порота во двор тюрьмы Спасо-Евфимьсвского монастыря в г. Суздале.

Из книги «Суздаль и его достопримечательности», изд. Владимирской губернской ірЦЙЯІ комиссии, 1912.

Внутренний вид камеры в тюрьме Спасо-Евфимьевского монастыря в г. Суздале.

Из книги «Суздаль и его достопримечательности», изд. Владимирском губернской архивной комиссии, 1912.

дельных камер. Так, например, указывалось, что в двух камерах полы настолько прогнили «от мокроты арестантов», что требовалась их перестилка. Неизвестно, в каком именно году всех арестантов начали размещать уже в одном корпусе. В историческом описании «Суздаль и его достопримечательности» мы нашли сле- дующее указание: «Во второй половине XIX столетия все заключенные были сосредоточены в одном низком и длинном каменном здании, в котором устроена была для них и особая домовая церковь.

Несомненно, именно этот корпус имеет в виду Венедиктов, говоря в своей работе, что последнее расширение Суздальской тюрьмы относилось к 1889 году, когда под тюрьму был отведен каменный флигель в 46 сажен длины с 22 одиночными камерами. Но едва ли это можно назвать расширением тюрьмы, если помнить приведенный тем же автором перечень тюремных зданий и числа камер в 1826 году.

Особенностью этого здания была крайняя недостаточность в нем света. Как уже было отмечено в цитированном нами издании «Суздаль и его достопримечательности», тюремные камеры были особенно мрачны осенью и зимой. Но недостаток здания заключался не только в темноте его камер. Об этом свидетельствует очень интересный документ, сообщаемый Венедиктовым, — официальная переписка министерства внутренних дел и Синода по поводу арестанта-священника Золотницкого. Он содержался в монастырской тюрьме в Суздале с 23 декабря 1865 г. до 3 апреля 1897 г., т. е. 32 года. Министерство внутренних дел со-

Внутренний ни,t к меры в тюрьме Сппсо-Евфимьевского монастыря в г.

Из кии. и Суздаль и с г досто.ц нм чат умюстн», изд. Владимирском і              архивной              комиссии. 1912.

общало Синоду, что, по дошедшим до него сведениям, этот арестант содержался в таких условиях, «которых, по отзыву врача, ни один организм не выдержит». В частности, отмечалась и темнота в тюремной камере.

Сведений о режиме в монастырской тюрьме в Суздале за вторую и третью четверти XIX века очень мало. Официальное донесения хранили об этом молчание, и лишь как редкое исключение нам попадались на эту тему случайные материалы. Что же касается описаний, сделанных самими заключенными, то они совершенно отсутствуют. Это до известной степени объясняется именно режимом этой монастырской тюрьмы: часть заключенных здесь состояла из душевнобольных, а другие хотя и являлись нормальными, душевноздоровыми людьми, однако были совершенно изолированы от внешнего мира.

По указу Екатерины II от 1767 года в Суздале должны были содержаться лишь душевно ненормальные преступники. Этого не соблюдали, и очень скоро в одних и тех же камерах оказались вместе здоровые и больные заключенные. За исследуемый нами период это подчеркнул Брянчанинов, командированный сюда в 1829 году для ознакомления с условиями содержания здесь декабриста Шаховского и для выяснения действительного его душевного состояния. Брянчанинов, подтвердив несомненную душевную болезнь Шаховского и хорошие условия его содержания в предоставленных ему трех комнатах, вместе с тем доносил о совместном пребывании в этой тюрьме душевнобольных и здоровых арестантов. Со слов игумена монастыря он сообщал, что условия содержания заключенных различны в зависимости от имеющихся у них денежных средств и это вызывает среди них ссоры. Наличие душевнобольных вызывает резко отрицательное отношение арестантов к игумену, по словам которого, «всякий раз его посещение их ознаменовано бывает ругательствами» Не справляясь с заключенными, архимандрит просил назначить начальником тюрьмы кого-либо из офицеров.

В 1835 году была образована особая комиссия для обследования заключенных монастырской тюрьмы в Суздале с точки зрения их душевного и физического здоровья. Однако этот вопрос разрешался также и с учетом политического момента. Поэтому членом комиссии, кроме врача и архимандрита, был назначен и жандармский* полковник. Комиссия знакомилась как с делами заключенных, так и с ними самими. Она нашла 11 человек «совершенно поврежденными в рассудке», но оставила их в тюрьме, так как находила их «заблуждения вредными». Другими словами, тюрьму предпочли больнице по соображению политического характера. Из других заключенных комиссия перевела двоих в больницу, двоих передала родственникам, а четырех перевела в другие монастыри 7

Такое же обследование душевного здоровья узников было повторено в 1838 году. На этот раз комиссия была составлена, кроме врачебного инспектора, из «благонадежного архимандрита и штаб-офицера корпуса жандармов» [236].

Содержание в одной тюрьме Суздальского монастыря душевнобольных и здоровых арестантов продолжалось и в последующие годы. В этом отношении здесь проводилась та же самая политика, что и в Шлиссельбургской и Петропавловской крепостях и в монастырской тюрьме на Соловках. Даже самые тяжкие душевнобольные арестанты оставались здесь, несмотря на всю очевидность их безумия, на тяжесть их соседства для нормальных заключенных, на трудности их пребывания в тюрьме для администрации. Перевод душевнобольных в больницы был редким ЯВ: лением и обставлялся разными предосторожностями.

Одним словом, царское правительство, считая, что политические и религиозные «преступники» в здоровом состоянии для него опаснее, предпочитало обрекать их на безумие, содержать за тюремными засовами без врачебной помощи, нежели лечить в больницах.

Но монастырская тюрьма в Суздале имела в этом отношении некоторые особенности: сюда направляли заведомо душевнобольных.

Проект инструкции, разработанный двумя членами владимирской консистории, предусматривал еще большее облегчение для игумена, предполагая поручить административное и хозяйственное заведывание тюрьмой особому лицу военного или гражданского ведомства, а нравственное воздействие — кому-либо из монахов монастыря. За игуменом же оставалось общее руководство, при условии назначения ему за это особой платы. Размеры этой платы игумену проектировались очень щедро — в сумме, равной жалованью обоих названных выше его помощников [238].

Но высшее духовное начальство в Петербурге в лице Синода совсем не было расположено подпускать к своей монастырской тюрьме какое-либо военное или гражданское лицо. Поэтому оно не согласилось с проектом инструкции и потребовало ее переработки. Через пять лет был выработан новый проект тюремной инструкции. Он отвечал намерениям высшего духовенства: власть попрежнему оставалась в руках Синода.

В основных чертах содержание проекта инструкции 1855 года сводилось к следующему:

Статья 1 подтверждала незыблемость того порядка управления монастырской тюрьмой, который был провозглашен за 90 лет перед тем инструкцией 1766 года. Во главе тюрьмы оставался попрежнему игумен. Отношение его к гражданской власти было определено как его «право» (а не обязанность) обращаться к местному губернатору в случае нужды за распоряжениями и пособиями.

Статья 2 в самой категорической форме подтверждала всю полноту власти игумена в тюрьме: «В совершенном подчинении архимандриту состоят смотритель арестантского отделения, военная стража и служители».

С внешней стороны сила этой статьи инструкции выражалась в тех рапортах офицера команды игумену, которые так бросались в глаза посторонним наблюдателям, в том числе Герцену, Немировичу-Данченко. Г ерцен, посетивший монастырскую тюрьму в Суздале между 1837 и 1840 гг., вспоминал картину, как караульный унтер-офицер рапортовал игумену, что в тюремном замке обстоит все благополучно и арестантов столько-то, а игумен в ответ на это благословлял тюремного стража. Кстати отметим, что этот начальник тюрьмы в монашеской рясе не пустил Герцена дальше тюремного двора !.

У монастырского начальства уже твердо выработались все обычаи и навыки заправских тюремщиков. Поэтому совсем лишним было распоряжение Синода, сделанное по инициативе министерства внутренних дел 12 сентября 1847 г., чтобы был воспрещен осмотр арестантских помещений в монастыре, а свидания с заключенными допускались бы только лицам, получившим на то разрешение [239]. Через 35 лет после Герцена писатель Немирович- Данченко, посетивший монастырскую тюрьму на Соловках, с фотографической точностью воспроизвел картину рапортования тюремной стражи соловецкому игумену[240]. Трогательное единение меча и креста продолжало оставаться в полной силе.

Статья 4 инструкции явилась как результат чуть не вековой монастырской тюремной практики. Опыт показал, что сильные волей и крепкие своими убеждениями монастырские узники способны оказывать влияние на тюремных стражников. Из Суздальской тюрьмы были даже случаи побега вместе с узниками и стражи. Названная статья рекомендовала профилактику против такого влияния узников на стражу, требуя периодической смены состава чинов инвалидной сторожевой команды для устранения «вредного сближения между нею и арестантами». Кроме того, игумен имел право требовать, чтобы заподозренные им неблагонадежные стражники не допускались в монастырскую тюрьму.

Инструкция делала игумена полным хозяином монастырской тюрьмы. Тюремный смотритель ставился в полное ему подчинение и не имел права отлучаться из тюрьмы. Игумену принадлежало право налагать на заключенных различные дисциплинарные наказания, в числе которых было ограничение пищи хлебом и водой. Инструкция не устанавливала никакого ограничения срока этого наказания голодом, заявляя, что такое наказание может быть назначаемо на несколько дней. Не указывалось ни числа этих голодных дней, ни перерыва их днями с выдачей горячей пищи. Но тот же игумен получил право заковывать по собственному усмотрению узников в кандалы, также без ограничения этого наказания каким-либо сроком. Он был лишь обязан доносить о таких случаях архиерею и губернатору.

По образцам инструкций Алексеевского равелина и Шлиссельбургской крепости вход тюремного стражника в камеру заключенного допускался лишь при условии одновременного входа туда караульного офицера. В ночное же время такой вход допускался лишь «в экстренных случаях», причем инструкция требовала немедленно уведомлять об этом игумена.

Таким образом, настоятель Спасо-Евфимьевского монастыря приравнивался к комендантам Петербургской и Шлиссельбургской крепостей. Но приравнивался он к ним не во всех отношениях: к нему предъявлялись и кое-какие добавочные требования, не лишенные интереса. О них мы узнаем из доклада жандармского подполковника, носившего оригинальную фамилию Деспота- Зеновича. Обревизовав Суздальскую монастырскую тюрьму после побега из нее в 1850 году одного арестанта-сектанта вместе с тюремным стражником, ревизор нашел игумена неподходящим для должности заведующего арестантским отделением. Жандарм нарисовал такой идеал духовника-тюремщика:              «На              этом              месте

необходимо иметь характер кроткий, обладать некоторым даром слова и быть знакомому с приличиями света, чтобы назидательными наставлениями успевать образумлять заключаемых в монастыре лиц, нередко образованных и хорошей фамилии, но увлеченных заблуждениями и ложными понятиями; основательно знать догматы св. веры, дабы действовать с успехом к обращению на путь истины закоснелых раскольников»

История монастырской тюрьмы показала нам, что, по общему правилу, настоятелям монастырских тюрем никогда не была свойственна кротость, а дара слова у них хватало лишь на угрозы. Что касается увещаний, нравственного воздействия монахов на арестантов, то сам игумен Суздальского монастыря расписался в полной непригодности для этого всей его монастырской братии. В 1867 году владимирская консистория запросила Суздальский монастырь, не найдется ли среди монахов кто-нибудь, желающий беззвозмездно обучать арестантов грамоте, вести с ними нрав* ственные беседы и служить всенощные. Монастырь ответил отказом, так как у него нет способных обучать грамоте, нет и иеромонахов для богослужения, а когда они найдутся, он «вменит себе в непременный долг быть полезным ближним» Трудно допустить, чтобы среди монахов не оказалось способных обучать даже грамоте и совершать церковные службы. Вернее всего отказ «быть полезным ближним» был вызван условием делать это безвозмездно.

Мы можем привести несколько примеров той «кротости», с которой относились к заключенным в Суздальской монастырской тюрьме за исследуемый нами период. В 1847 году присланный в этот монастырь под надзор магистр и профессор духовной академии иеромонах Иосиф жаловался обер-прокурору Синода, что настоятель запрещает всякое общение братии с ним и не допускает к нему даже сапожника, что, несмотря на кровотечение из горла, к нему не допускают лекаря; создан такой режим, что к нему боятся принести воды или дров, и он, «корчась на койке и дрожа от стужи, нередко просит господа бога, чтобы умереть, чем так мучиться» [241].

Ярким показателем различного отношения игумена к различным заключенным всегда являлись его письменные предложения о дальнейшей судьбе узников. Среди арестантов были, так сказать, согласно священному писанию, овцы и козлища. К первым, прегрешения которых игумен готов был простить, принадлежали духовные, заключенные за пьянство и распутство, а ко вторым, которым не было прощения, — сектанты. Давая, например, такого рода сведения о 26 узниках, игумен допускал освобождение только троих из них; все эти трое были духовные и заключены за пьянство и неблаговидное поведение. Наоборот, ни одного раскольника он не признал заслуживающим свободы. Мотивировки были при этом такие: «исступленный и дерзкий противник всякой законной власти, не может быть освобожден без явной опасности для общественного порядка»; «из опасания, чтобы он не сообщил противных православной церкви мыслей другим, и не может быть освобожден»; «по самовольному и гордому направлению ума заключение полезно, доколе не придет в чувство христианского самосознания в преступлениях». Последняя из приведенных мотивировок особенно откровенна: свобода религиозной мысли вела к лишению свободы тех, кто решался свободно мыслить [242].

Для характеристики режима монастырской тюрьмы в Суздале не лишне отметить, что сюда попадали не только по указу царя, но и по определению Синода. Так, например, из 15 содержавшихся в 1868 году было прислано в тюрьму по царским указам 5 человек, а по определению Синода— 10; в 1870 году из 16 узников было заключено в тюрьму «по высочайшему повелению» 4 человека, а по определению Синода— 12. При этом Синод направлял сюда не только за пьянство, за разврат, но и по таким же обвинениям, по которым сюда поступали узники в порядке распоряжений самого царя. Например, в 1868 году Синод послал в Суздальский монастырь одного за дерзкие отзывы о русском правительстве и буйный характер, другого — за религиозную мечтательность и за распространение между крестьянами ложных идей, третьего — за сношение с раскольниками «к явному соблазну чад православной церкви». Но в большинстве случаев Синод заключал в монастырскую тюрьму лиц духовного звания за пьянство, неповиновение епархиальному начальству и т. д.

Если Синод сажал в монастырскую тюрьму за дерзкие отзывы о правительстве, то царь посылал сюда оскорбителей православной церкви и ее противников. Например, в 1868 году среди узников, присланных по повелению царя, находился один, заключенный сюда «за нелепые и неблагонамеренные умствования против св. веры и церкви», трое — за принятие епископского сана у старообрядцев за границей, и т. д.

Добавим, что заточение в тюрьму Суздальского монастыря всегда происходило на неопределенный срок или пожизненно. Для значительного большинства узников опасность умереть в этой тюрьме была тем более велика, что их возраст чаще всего был старческий или близкий к старости. Например, из 15 заключенных в 1868 году девять человек было в возрасте 60—71 года. Режим для отдельных заключенных разнообразился в зависимости от различных условий. Мы уже ранее видели, что одним из таких условий в царских тюрьмах была степень материальной обеспеченности узников. Другим таким условием была степень опасности или вины заточенного. В более важных случаях применялось строгое одиночное заключение. В таких случаях не допускалось никакого общения с другими узниками, даже прогулки совершались отдельно от других. Так, например, в отчете игумена мы нашли образцы краткого описания режима отдельных заключенных: 1) «по причине лжепророчества, вредных и беззаконных мнений против правительства и стремления к возмущению прочих арестантов, находится в строжайшем заключении. При бдительном же надзоре дозволяется ему иметь уединенную прогулку в коридоре и по двору, каковою и пользуется, когда пожелает»;

2) «содержится с особой свободой. Имеет прогулки, когда пожелает»; 3) «по причине злохулений св. церкви и вредных мнений о правительстве находится в строгом заключении. Дозволяется ему прогулка с надлежащими предосторожностями» Отсюда видны три типа режима, а именно: «строжайшего», «строгого» и с различными отступлениями от строгого режима в сторону его смягчения. Впрочем, нам не известен в подробностях каждый из этих режимов.

Мы уже говорили, что полугодовые отчеты монастырской тюрьмы в Суздале за ряд лет давали сведения о тех мерах так называемого перевоспитания, которые применялись к каждому арестанту. Эти меры состояли прежде всего в требовании посещать церковь. Понятно отвращение к такому посещению со стороны тех, кто был заключен сюда православным духовенством по делам веры. Поэтому мы постоянно встречаем в отчетах указания на отказ посещать церковь или отметки: «церковь посещают, но не молятся».

Вторым средством воздействия было снабжение арестантов книгами для чтения. Вопрос об устройстве библиотеки. для арестантов был поднят лишь через 80 лет после основания этой тюрьмы. Инициатива исходила не от самого монастыря, а от владимирского губернатора. Синод дал свое разрешение с большой неохотой и поставил условием, чтобы в библиотеке находились лишь священные книги и издания самого Синода[243]. Неудивительно, что при таком составе библиотеки даже тюремная тоска не заставляла сектанта брать в руки книгу. В отчете игумена образчиком такого отказа от книг была, например, пометка о молоканине: «книг никаких не имеет, ничего не читает и читать не желает». Если же такой читатель и брал книгу, то, как видно из отметок игумена, толковал ее «превратно и по своему мудрованию», а это совсем не входило в расчеты «просветителей».

Третьим средством перевоспитания заключенных было их увещание. Оно было столько же бесполезным, сколько и мучительным для арестантов, так как раздражало их, всегда являясь непрошенным вторжением в их духовный мир. Сам игумен расписывался в своих отчетах в полном провале миссионерской проповеди его и всей его братии. Например, об одном из узников он писал: «Увещания предлагаются ему почти ежедневно, но совершенно бесплодно, потому что он к ереси столь привержен, что о истинах христианской веры равнодушно слышать не может». Или о другом узнике: «весьма часто получает увещания и духовное утешение, но никогда ничему не внемлет. Сам любит всякого учить, лжемудрствуя и превратно толкуя св. писание в подкрепление всегда нелепых мнений, притом «всячески домогается их сообщить другим». Венедиктов привел в виде примера случай, когда такое увещание довело узника до настоящего бешенства. Он разбил все стекла в окне камеры, разорвал свое платье и постель, сломал кровать. В результате «увещания» узник был прикован к стене цепью.

В одном из только что приведенных примеров настоятель монастыря отметил стремление заключенного распространять свое толкование священного писания. Этого администрация боялась больше врего и для борьбы с этим принимала энергичные меры. В 1847 году у заключенных были отобраны разные-ях записки и тетради. Ознакомившись с ними, владимирский епископ нашел, что тетради наполнены разной клеветой, нелепыми мудрствованиями и бессмысленными предсказаниями. Он предписал прекратить это зло, происходящее «по потворству стражи» [244]. В 1869 году игумен жаловался властям на почтмейстера, отказавшегося исполнить его незаконное требование пересылать игумену всю корреспонденцию, которая идет из монастыря и в монастырь. Ретивый настоятель, очевидно, не был доволен перлюстрацией корреспонденции гражданской администрацией и хотел в дополнение к своим обязанностям тюремщика совершать и эту операцию во славу своего монастыря, своей тюрьмы и властей предержащих [245].

Таковы основные черты режима монастырской тюрьмы в Суздале за период 1825—1870 гг. По сравнению с режимом общеуголовной тюрьмы он был значительно суровее. Заключение в Суздале отягощали неопределенность или даже пожизненность срока пребывания здесь и ненавистные «увещания». Строгость разобщения некоторых узников с внешним миром сближала монастырскую тюрьму с Петропавлсвской и Шлиссельбургской крепостями.