§ 61. СВЕДЕНИЯ О СТРОИТЕЛЬСТВЕ И РЕЖИМЕ МОНАСТЫРСКОЙ ТЮРЬМЫ НА СОЛОВКАХ ЗА 1826—1870 ГОДЫ

В главе о Шлиссельбургской крепости я отмечал, что уже через две-три недели после своего воцарения Николай I осведомлялся у коменданта крепости относительно возможности размещения в Секретном замке новых арестантов.

Уже 1 марта 1826 г. архангельский военный губернатор сообщал царю некоторые предварительные сведения по вопросу об устройстве в Соловках новой специальной тюрьмы. Он указывал на подведомственность Соловецкого монастыря исключительно Синоду, на трудность сообщения с островом и на наличие в монастырской тюрьме уже 28 арестантов под охраной инвалидной команды из 27 рядовых, двух унтер-офицеров и одного обер-офицера. Личный осмотр монастыря губернатор смог произвести лишь летом и о результатах этого осмотра поспешил донести

Николаю в июне. К докладу были приложены план всего монастыря и профиль того монастырского здания, которое комиссия в лице губернатора, игумена и инженера предполагала превратить в особую тюрьму. К сожалению, в деле не оказалось ни этого плана, ни профиля здания, намеченного под тюрьму.

Во время осмотра губернатором монастырской тюрьмы в ней оказалось 32 заключенных, которые были размещены в двух этажах каменного здания. При условии помещения в нижнем этаже по два человека в каждой камере число арестантов могло быть увеличено до 40. Отмечая, что казна отпускает по 120 рублей на каждого арестанта, — здесь содержались преимущественно скопцы и раскольники, — цитируемый доклад подчеркивал, что никакие работы заключенных в тюрьме не практикуются.

Но губернатору были известны более значительные «аппетиты» Николая I. Поэтому он развил проект приспособления под тюрьмы еще двух других монастырских зданий, с размещением в одном из них 40 арестантов, а в другом — 22. Приспособление этих зданий, устройство стены и пр. требовали расходов в сумме 13 379 рублей.

Угадывая желание царя размещать в Соловецкой тюрьме государственных преступников, губернатор понимал, что оставлять заведывание такой специальной большой государственной тюрьмой за игуменом монастыря невозможно. Поэтому он подчеркивал неудобство такой картины, свидетелем которой он был, когда начальник конвойной стражи рапортовал архимандриту о состоянии тюрьмы. Это казалось несовместимым ни с военной дисциплиной, ни с духовным званием игумена в роли начальника тюрьмы.

Намерение царя создать на Соловках новую государственную тюрьму по образцу Секретного дома Шлиссельбургской крепости и Алексеевского равелина доказывается фактом его поручения генералу Сукину, коменданту Петропавловской крепости, составить для Соловецкой тюрьмы особую инструкцию. Царь сделал это распоряжение в октябре 1826 года одновременно с разрешением вопроса о переустройстве Соловецкой тюрьмы. Сукин в глазах царя был большим специалистом по части содержания обвиняемых и осужденных за государственные преступления. Он, так сказать, блестяще выдержал экзамен по процессу декабристов.

Именно этих декабристов, конечно, и хотел Николай упрятать в Соловки. Напомним, что в это время (октябрь 1826 г.) осужденные на каторжную работу декабристы еще не были полностью отосланы в Сибирь, оказавшуюся неподготовленной к приему такого большого числа новых заключенных.

Отпала надобноЬть и в особой инструкции по образцу правил Алексеевского равелина. Литературное творчество Сукина оказалось напрасным «трудом». Это и было лучше для узников монастырской тюрьмы. Но знакомство с проектом Сукина, не осуществленным на практике, представляет для нас двойной интерес. Во-первых, мы узнаем кое-что о готовившемся режиме для будущих новых узников. Во-БТОрЫХ, этот проект, несомненно, отражал на себе содержание действовавшей в то время инструкции для Алексеевского равелина. Поэтому приведем содержание проекта инструкции хотя бы в его основных чертах.

В инструкции всего четыре статьи. Автор проекта исходил из наличия в тюрьме двух групп арестантов, а именно — секретных и несекретных. Только последние могли быть известны по их фамилиям администрации тюрьмы, и их разрешалось даже допускать в церковь. Наоборот, секретных арестантов даже в баню предлагалось водить лишь с покрытым лицом или по вечерам, чтобы их никто не мог видеть. Большая часть правил относилась к секретным арестантам. Им запрещалось называть свое имя и говорить о причинах их заточения. Строго воспрещалось, как это было и в Алексеевском равелине и в Шлиссельбургской крепости, солдатам, офицерам и доктору входить одним в камеры заключенных. Стража должна была наблюдать за заключенными через оконце в двери. Особое примечание к этому параграфу поясняло неудобство прежнего порядка, когда дежурный солдат помещался внутри камеры заключенного: заключенным удавалось «соблазнять» конвойных. Как и в Алексеевском равелине, предписывалось в каждой камере всю ночь иметь огонь. При приеме арестанта в тюрьму надлежало его обыскать, отобрав от него лишнее одеяние, часы, перстни, металлические вещи, шнурки, порошки и табак.

Особенностью этих правил было оставление широкого простора для усмотрения и произвола тюремной администрации. Тюремный режим был определен не в его подробностях, а в самых общих чертах. Проект инструкции больше боялся стеснить начальство тюрьмы, нежели заботился поставить его в законные рамки.

Отказ царя от намерения использовать тюрьму Соловецкого монастыря для декабристов не был своевременно сообщен ни архангельскому военному губернатору, ни игумену Соловецкого монастыря, а потому и тот и другой спешили с ремонтом. Они начали его, не получив соответствующих сумм. Вероятно, в 1826 году или в начале 1827 года в Соловках здание бывшего цейхгауза было перестроено под квартиру штаб-офицера и под помещение для караула. Арестантский двор был отгорожен кирпичным забором, а в монастырской стене заложены амбразуры.

Усердие игумена, поспешившего с ремонтом, пошло ему не только не на пользу, а во вред: он совсем не рассчитывал затрачивать на тюремное строительство монастырские деньги. Чтобы добиться возврата этих сумм, он принялся за описание состояния его тюрьмы, не законченной ремонтом. По его словам, в одиночных камерах (или так называемых чуланах) вместо одного арестанта содержалось по три-четыре человека, 39 человек были размещены в 13 чуланах. В октябре 1828 года в Петербурге решили ограничиться устройством на Соловках помещения для арестантов только офицерского звания. Однако решение это не было приведено в исполнение. Все дело ограничилось ремонтом арестантского дома.

Произведенный ремонт с устройством между арестантскими камерами кирпичных стен вместо деревянных перегородок не представляет для нас интереса.

Документ этот носит такое название: «Описание каменным зданиям Соловецкого острога для арестантов и находящейся для караула инвалидной с обер-офицером команды и о разных потребностях для них».

К указанному времени тюрьма в Соловецком монастыре занимала уже совершенно обособленное место. Она была расположена в северо-западном углу территории монастыря, внутри монастырских стен. Этот тюремный участок оказывался огороженным со всех четырех сторон. С северной и западной сторон его окружали старинные монастырские стены, при пересечении которых, в северо-западном углу, стояла большая башня. С южной стороны этот острожный земельный участок отделялся от прочих монастырских владений кирпичной стеной, устроенной лишь в 1826 или в 1827 году. С восточной стороны тюремный двор был отгорожен большим монастырским домом и бывшим цейхгаузом, перестроенным под квартиры караульного офицера и нижних чинов. Между этими двумя зданиями находились «створчатые, обшивные деревянные ворота», покрашенные масляной краской.

Здание острога представляло собой '«большой двухэтажный корпус». В нижнем этаже находилось 11 арестантских камер, в верхнем — 16, т. е. всего 27 камер. Это число камер было значительно меньше числа арестантов, которые поэтому должны были частью содержаться по-двое. Караульная стража помещалась внутри здания. Документ, из которого я взял эти сведения, не содержит никаких указаний на размеры всего здания или отдельных его частей. В нем указано лишь общее число окон в доме, а именно 39, и 32 двери с какими-то «часовыми и висячими замками». Число окон на 12 превышало число камер, называемых в акте чуланами. Неизвестно, было ли в некоторых камерах свыше чем по одному окну, или эти лишние 12 оконных рам приходились на отмеченные в акте сени и две уборные.

Что касается здания, занятого квартирой штаб-офицера и солдатской казармой, то офицеру были предоставлены в верхнем этаже четыре комнаты; тут же находились кладовая и другие служебные помещения; внизу разместили солдат. Пять амбразур в старинной монастырской стене были использованы для разных надобностей; в одной из амбразур была устроена солдатская кухня с очагом, в трех — размещены солдатские кладовые. О пятой амбразуре сказано, что она употреблена «для литья нечистоты». Все эти амбразуры были снабжены дверями.

Акт отмечает и еще одно солдатское караульное помещение с печью, в три окна, «у святых ворот», т. е., вероятно, при входе 29*

в монастырь. Кроме того, отмечено устройство еще четырех сторожевых солдатских будок.

При отсутствии каких-либо других сведений о Соловецком остроге за 1830 и другие годы этого же периода приходится удовольствоваться приведенными, хотя они и заставляют желать большей полноты и большей ясности.

В архиве бывшего Синода мной просмотрен целый ряд дел в виде ежегодных рапортов игумена Соловецкого монастыря с отчетами о строительстве в монастыре на Соловках за тот или другой истекший год. В большинстве случаев это строительство состояло в ремонте и украшении церквей. Что же касается монастырской тюрьмы, то она по большей части обходилась полным молчанием. Украшение церквей, очевидно, не оставляло ни времени, ни желания заботиться о помещении для арестантов 7

Только в 1836 году игумен поднял вопрос об устройстве нового здания казармы для инвалидной команды острога. Из его отчета видно, что к этому времени караульная стража пребывала внутри острога, а между тем переполнение острога вредно отзывалось на здоровье заключенных и команды, так как воздух там был сперт и удушлив.

В 1837 году для команды выстроили на острожном дворе новое двухэтажное здание. Теснота в остроге привела в 1841 году к надстройке над этим старинным и сырым зданием третьего этажа. На этом строительство и прервалось на десятки лет.

Что касается режима в монастырском остроге на Соловках, то он остался в основных чертах таким же, каким мы характеризовали его в первом томе «Истории царской тюрьмы». Это доказывается отдельными фактами, сведения о которых лишь с большим трудом пробивались из-за толщи монастырских стен, с далекого острова на Белом море. Туман окутывал остров. Тайна окутывала все, что там творилось. Только очень крупные события время от времени разрывали эту завесу тайны. Одним из таких событий было убийство заключенным солдата-стражника, последствием чего было назначение в 1835 году ревизии в монастыре. Производивший ее жандармский подполковник Озерецковский, казалось бы, привыкший к картинам самого тяжелого арестантского житья, нашел положение заключенных весьма тяжелым, а ряд раскрытых злоупотреблений привел даже к смене архимандрита. Озерецковский в своем докладе пришел к выводу, что «многие арестанты несут наказания, весьма превышающие меры вины их». В результате ревизии 15 заключенных были переведены из монастырской тюрьмы на военную службу, трое освобождены с острова, двое переведены из тюрьмы в монастырские кельи, один слепой переведен в больницу Петербурга, один принят в послушники монастыря [227].

К этому же времени (1834 г.) относится один интересный документ. Он ярко характеризовал положение в Соловецком монастыре крестьян и рабочих. Они не были арестантами. На их долю выпало несчастье быть приписанными к монастырю для работы в нем. Эксплоатация их труда монастырем не знала предела. Терпение их истощилось, и они, в количестве 25 человек, послали жалобу царю. Они указывали, что служили в монастыре, оторванные от родного селения, по 30 и по 40 лет, до изнеможения сил. Не зная, когда окончится срок их пребывания в монастыре, они, по их словам, несли свои «отяготительные» работы при самом скудном питании. В летнее время они начинали свой каторжный труд в 3 часа утра и кончали его в 9 часов вечера. Даже в праздничные табельные дни они не освобождались от работы, не имея, по их словам, времени на починку платья и обуви. Получая в год от 40 до 80 рублей жалованья, они за каждый день болезни подвергались штрафу в размере 30 копеек. Только через три-пять лет их отпускали на побывку в родные семьи. Их дети мужского пола по достижении совершеннолетия забирались в монастырь на работы, и семьи оставались совсем без работников. Когда же они сами, уже неспособные к труду и состарившиеся, возвращались в родной дом, их не освобождали от уплаты налогов.

Таково основное содержание этой крестьянской жалобы на монастырь. Нельзя не признать, что для того времени она была смелым актом, — подписавшие ее рисковали очень многим. Но на этот раз Синод, куда III отделение переслало жалобу, встал перед лицом таких фактов, которых не удалось опровергнуть и самому настоятелю монастыря. Ему было предложено не доводить впредь рабочих до ропота и жалоб. Конечно, не этого ждали жалобщики и не очень много от этого они выиграли.

Если таково было положение в монастыре рабочих, то тем тяжелее была участь арестантов, совершенно лишенных возможности куда-либо жаловаться [228].

В самом деле, что можно было ожидать от архимандрита, если сам Синод, прислав к нему 11-летнего мальчика Понасенко за убийство восьмимесячной девочки, приказывал игумену держать этого маленького мальчика в течение 15 лет «под крепким караулом, с употреблением во всякие монастырские тяжелые работы»? [229]. Этот самый юный арестант Соловецкой тюрьмы не мог жаловаться на игумена, как бы тот ни изнурял его непосильным трудом: игумен исполнял волю Синода.

Другим событием, вскрывшим условия арестантского бытия на Соловках, было покушение на самоубийство одного из заключенных в 1835 году. Монах-эконом, чтобы скрыть свое преступление, ложно обвинил двоих заключенных в краже вина и избил их немилосердным образом. Один из пострадавших покушался на самоубийство. На этот раз даже сам Синод усмотрел проявление «жестокости монашествующих Соловецкого монастыря» [230].

Очень тяжело на режиме заключенных сказывалось совместное содержание здоровых и душевнобольных арестантов. При монастыре не было больницы для душевнобольных. Психические заболевания в монастырской тюрьме были неизбежны, но бывали случаи доставления сюда уже заболевших. Указанный нами выше факт убийства солдата-стражника арестантом был совершен последним в состоянии полного безумия. Вопли, стоны, неистовые крики и брань потерявших рассудок людей, ожесточенных тюремным режимом, оглашали коридоры тюрьмы. В одном из своих донесений в Синод игумен писал: «Федор Рабочий непрестанно почти кричит, все ломает: окно, двери, полы, скамейку, на чем спит, всякую посуду с пищею, ибо особенно для него делают оную; даже помет свой кладет в пищу и оную употребляет, всегда чулан его заперт, а ежели бы он нечаянно вышел, то многих бы мог перебить и ныне всех вообще беспокоит» [231].

Охрана заключенных была вверена особой воинской команде под начальством офицера, но с подчинением ее настоятелю монастыря. Численность этой команды доходила до 50 человек. С течением времени военное министерство нашло такое количество излишним для Соловков, и в 1866 году численность команды были уменьшена до 20 человек 7

Крупным событием в жизни тюрьмы на Соловках был отказ 13 заключенных в 1855 году принять присягу на верность новому царю Александру II. Из них семеро приняли ее лишь на старинном евангелии и старообрядческом кресте, а шестеро отказались от присяги совсем. Синод, зная, что нет силы, которая сломила бы стойкость этих людей, ограничился предложением убеждать их присягнуть [232].

За год перед этим отказом от присяги, так взволновавшим монастырское начальство, произошло очень крупное событие в жизни монастыря и заключенных в нем арестантов. 7 июля 1854 г. перед островом появились английские корабли. Сделав несколько выстрелов из пушек по монастырю, англичане потребовали от него, чтобы он сдавался. Архимандрит ответил отказом. Возобновившийся на следующий день обстрел монастыря продолжался, по словам донесения архимандрита, с 5 часов утра до 5 часов вечера. Обитатели монастыря, в том числе узники его тюрьмы, организовали защиту острова, установив батарею из трех орудий. Меткая стрельба из этих орудий заставила неприятельские корабли отойти на более отдаленное расстояние, выстрелы с которого были менее действительны. Вскоре английский флот удалился. По предложению архимандрита, пятерым заключенным, участникам обороны монастыря, была смягчена участь в виде перевода их из арестантов в иноки, освобождения и пересылки в другие монастыри 7