§ 34. СЛЕДСТВИЕ И СУД НАД ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Самым опасным своим политическим врагом не только в Петербурге, но и во всей России правительство Александра II считало Н. Г. Чернышевского. В этом нас убеждают архивные документы III отделения.
Шеф жандармов Долгоруков в его докладах царю с общим обзором политического положения и внутреннего состояния в России не только называл Чернышевского опасным врагом, но и ставил его имя всегда на первом месте. Он называл его 27 апреля 1862 г. первым и в том списке, в котором предлагал произвести в столице одновременно обыск у 50 различных лиц. Основание для обыска было сформулировано так: «Подозревается в составлении воззвания «Великорусе», в участии составления прочих воззваний и в постоянном возбуждении враждебных чувств к правительству». Впрочем, III отделение признавало буквально следующее: «Юридических фактов к обвинению Чернышевского в составлении возмутительных воззваний и в возбуждении враждебных чувств к правительству в III отделении не имеется. Но он подозревается в том на основании тех данных, которые поступили о нем в III отделение совершенно частным путем» 7Отсутствие юридических фактов не остановило обыска и ареста Чернышевского. Обыск и арест были произведены 7 июля 1862 г. В акте обыска не отмечено нахождения у него каких-нибудь подозрительных бумаг или писем. Разбор их был поручен уже учрежденной в то время особой следственной комиссии. Надежда III отделения и комиссии, что обыск даст нужные доказательства виновности Чернышевского, не оправдались. Ни отобранные от разных лиц письма, ни дневник Чернышевского не раскрыли таких фактов, которые могли бы повести к его осуждению. Отсутствие у следственной комиссии всяких материалов привело к тому, что первый допрос Чернышевского состоялся почти четыре месяца спустя после его заключения в Алексеев- ский равелин (30 октября 1862 г.).
Задуманная правительством расправа с писателем готова была провалиться.
Но на помощь пришел доносчик, готовый на подлог и лжесвидетельство. III отделение вступило с ним в постыднейшую сделку, подробности которой в настоящее время вскрыты архивными документами. Этот эпизод в процессе Чернышевского не может быть обойден молчанием. Он раскрывает перед нами не судебную ошибку, а судебный подлог, последствием которого было многолетнее лишение свободы Чернышевского.Доносчик взялся доказать, что Чернышевский был автором прокламации «К барским крестьянам». В этой прокламации, между прочим, говорилось: «Ждали Вы, что даст Вам царь
волю, вот вам и вышла от царя воля. Хороша ли воля, которую дал вам царь, сами вы теперь знаете»[150]. В простых и ясных словах прокламация разъясняла крестьянам значение мнимой «воли» и грозившую им нищету от безземелья и призывала к подготовке восстания. За авторство такой прокламации каторга была обеспечена.
Началась подготовка подложных документов и ложных свидетельских показаний. В истории царского суда за все годы его существования процесс Чернышевского явился едва ли не самым ярким показателем того, во что могло превратиться так называемое царское «правосудие». Бесчисленны были случаи вынесения приговора по политическим процессам под диктовку самого правительства, под прямым его давлением. Иного нечего было и ожидать от классового суда. Для сохранения показной справедливости таких приговоров суд пользовался иногда вынужденными оговорами сообвиняемых, иногда вымученными признаниями подсудимых, а чаще всего — лживыми показаниями шпионов и провокаторов. Все это общеизвестно. Но в процессе Чернышевского организация самим высшим правительством подлогов и лжесвидетельства приняла формы, необычные даже и для царского правосудия, неразборчивого в средствах для достижения намеченных целей. III отделение «собственной его величества канцелярии» показало на этом процессе с полной несомненностью свою способность служить в качестве лаборатории подложных документов. Но этот же судебный процесс, как это теперь доказано архивными документами, выявил такую же роль и самого носителя верховной власти — Александра II.
Его предшественник—¦ Николай I проявил свои способности как сыщик и тюремщик в процессе декабристов. В процессе петрашевцев Николай показал свое уменье и опыт как организатор обряда публичной казни. Александр же II в деле Чернышевского документально доказал, что русский царь не брезговал лжесвидетелями и подлогами.Обязанности лжесвидетеля обвинения принял на себя содержавшийся в Алексеевском равелине предатель по делу первой вольной типографии, отставной корнет Всеволод Костомаров. Между ним и правительством с одобрения самого Александра II состоялось омерзительное двустороннее соглашение. В этом соглашении одна сторона — в лице Костомарова — принимала на себя обязательство представить устные свидетельские показания и подложные письменные доказательства виновности Чернышевского и Шелгунова, другая сторона — в лице шефа жандармов и начальника отделения Потапова — обязывалась в уплату за оказанные услуги исходатайствовать у царя для Костомарова помилование и денежную награду в виде ежегодной пожизненной пенсии его матери в сумме 1500 руб. и единовременного пособия ему самому в сумме 500 руб. Обе стороны точно и свято выпол- нили принятые на себя обязательства. Правда, в правильности всех таких сфабрикованных доказательств должен был бы разобраться суд. Но на этот счет у правительства никаких сомнений и опасений не возникало. На основании всей предшествующей практики у него была твердая уверенность в том, что суд будет послушным орудием в руках верховной власти и не будет интересоваться исследованием рискованных вопросов.
Более трех четвертей столетия истекло со времени заключения этой двусторонней сделки. Уже более трети века, как уничтожена одна из двух сторон этой сделки — сметен с лица земли сам царизм. И, несмотря на это, нет никакой возможности сохранить спокойствие, когда знакомишься по подлинным архивным документам с подлейшей организацией самим правительством лжесвидетельств и подлогов.
v В настоящее время в нашей историко-политической литературе эти подробности подлогов и лживых свидетельских показаний раскрыты с полной очевидностью.
Монографии Лемке и других, документы, опубликованные Алексеевым, и графологическая экспертиза по сравнению почерков Чернышевского с Костомаровым не оставляют никаких сомнений в подложности.Сам Чернышевский за все время следствия и суда с непоколебимой твердостью постоянно отрицал правильность показания Костомарова и написание им, Чернышевским, документов, представленных Костомаровым.
Маркс в своем письме от 5 июля 1870 г. к Энгельсу писал по поводу приговора над Чернышевским: «...'мнимые заговорщические конспиративные письма представляют собою очевидные forgeries [151] (что и было їв самом деле)» [152].
Поскольку в печати уже выяснены подробности всех подложных махинаций в процессе Чернышевского, я скажу о них лишь очень кратко.
21 февраля 1863 г. председатель следственной комиссии князь Голицын сделал царю доклад об общем плане получения от Костомарова обещанной им правительству помощи. К этому времени начальник отделения Потапов уже располагал проектом всех задуманных Костомаровым махинаций. Для их выполнения требовались деятельная помощь правительственных органов и царское разрешение. Являлись необходимыми освобождение Костомарова из Алексеевского равелина, отправление его будто бы в штаб войска Кубанской области, остановка будто бы по болезни дня на три в Москве, а затем и в Туле.
Гражданская казнь Н. Г. Чернышевского.
С картины Ю. М. Казмичева, находящейся в Литературном музее в Москве.
Гражданская казні» Н* Г. ЧерМЫШеВСКОГО.
ІО. М. Казмичсоа. находтусмся в Литературном му вес • Москве.
Гражданская казнь Н. Г. Чернышевского 10 мая 1864 г.
С картины художника Лехте. Из собрания Московского музея революции.
В Москве мнимо больной должен был иметь свидание с нужным ему человеком, а в Туле от него должно было быть отобрано его письмо, адресованное в Петербург до востребования на имя несуществующего адресата.
В действительности же это письмо уже находилось в распоряжении следственной комиссии и текст его был заранее выработан и согласован с желанием шефа жандармов. В означенном письме Костомаров возводил на Чернышевского и Шелгунова нужные для правительства «обвинения». Из Тулы Костомаров должен был быть возвращен в III отделение, чтобы помогать ему в качестве свидетеля. Докладная записка Голицына заканчивалась ходатайством о компенсации Костомарову за его предстоящие услуги правительству. На этом позорном документе сделана собственноручная подпись царя с обещанием дать соответствующее распоряжение о денежном вознаграждении Костомарова. Весь этот план совместных действий предателя, лгуна, фальсификатора и шефа жандармов «с высочайшего одобрения» был выполнен в точности.В Москве к Костомарову был вызван бывший его письмоводитель, пропойца Яковлев. Он написал под диктовку Костомарова подтверждение правильности того, что Костомаров уже изложил в заготовленном им письме, подлежащем отобранию от него лишь в Туле. Яковлев подтверждал посещение Чернышевским Костомарова, их разговор об изготовленной Чернышевским прокламации «К барским крестьянам», написание Чернышевским короткой записки о ее печатании, подложно составленной самим Костомаровым. Жандармский офицер, сопровождавший Костомарова, получив показания Яковлева, снабдил его деньгами и направил в III отделение в Петербург. Но по дороге, в Твери, пьяница Яковлев так напился, что был там арестован и возвращен за буйство в Москву, а здесь заключен в тюрьму.
Во время пребывания в тюрьме Яковлев рассказал все вышеизложенное находившимся в тюрьме пятерым студентам. Эти последние отнеслись недоверчиво к словам Яковлева, пока не увидали, что жандармы уводят его из тюрьмы и пока не услышали от него, что его увозят в Петербург. Тогда они написали коллективное письмо за своими подписями поэту Некрасову, издателю «Современника». В письме они подробно изложили все слышанное от Яковлева и выразили готовность подтвердить это своими личными свидетельскими показаниями.
Некрасов лично передал это коллективное письмо пятерых студентов начальнику III отделения Потапову. Однако никто из студентов допрошен не был. Никому из них не было устроено, казалось бы совершенно необходимой, очной ставки. Больше того, следственная комиссия и сам Александр II поспешили еще до
Гражданская казнь Н. Г. Чернытомского 10 .мая 1864 г.
С клртнмм художника Лехте. И* собрания Московского м/ася рlt;1
суда над Чернышевским убрать Яковлева подальше: по повелению царя Яковлев был немедленно отправлен под надзор полиции в Архангельск. Лживые же его показания по подговору Костомарова не только остались при деле, но были использованы Сенатом в приговоре над Чернышевским.
Костомаров представил следственной комиссии два «документа», будто бы написанных Чернышевским. Одним из этих «документов» была короткая записка карандашом, -содержавшая просьбу о замене в печатаемой прокламации «К барским крестьянам» одних слов другими и подписанная одной буквой «Ч». Другой «документ» представлял собой письмо на имя Плещеева и был подписан «Черныш». Это письмо также содержало указания на якобы существовавшую связь Чернышевского с подпольной типографией, где печаталось воззвание «К барским крестьянам». Костомаров объяснил, что в свое время он не передал письма Чернышевского к Плещееву, сочтя его потерянным, а позднее случайно нашел его в том же чемодане, куда* он его положил.
Чернышевский отрицал подлинность обоих «документов». Допрошенный Плещеев опроверг обстоятельство, изложенное в подложном письме к нему. Была назначена экспертиза документов. Ее поручили восьми секретарям департаментов Сената, т. е. лицам без специальных графологических знаний и зависимых по их служебному положению и от будущих судей по делу Чернышевского и от прокуроров.
Относительно карандашной записки мнения этих «экспертов» сильно разошлись. «Три эксперта признали, что сходство в общем характере почерка записки и бесспорно принадлежащих Чернышевскому бумаг нет, но имеется сходство многих отдельных букв (б, ж, 3, р, л, Д, я, т). Двое других, также отрицая общее сходство, признали сходными буквы «3», «ж», «б», «к», «Д». Шестой, опять-таки, не находивший сходства в общем характере почерка, усмотрел в некоторых словах сходство букв «В», «Д», «з», «ж», «р». Наконец, два эксперта находили, что в почерках есть разница, но буквы «ж» и «з» писаны везде одинаково; способ писания букв «л», «я» также одинаков. На этом основании они пришли к убеждению, что записка написана умышленно извращенным почерком [153].
Сенат в своем приговоре использовал эти разногласия экспертов совершенно неправильно и с явной предвзятостью. Все восемь экспертов были согласны между собой относительно сходства
только двух букв в записке с почерком Чернышевского. Сенат же, совершенно игнорируя разногласия экспертов, занялся сложением всех тех букв, сходство которых с почерком Чернышевского находили те или иные эксперты. В итоге таких сложений Сенат насчитал, что из общего числа 25 различных букв в записке 12 сходны с почерком Чернышевского. Такой вывод Сената из разногласия экспертов был настоящим извращением экспертизы и в своем роде судейским сенатским подлогом. Он достойно завершил подлоги Костомарова и начальника III отделения.
Что касается исследования письма к Плещееву, то те же эксперты-секретари без всякой мотивировки и без долгих рассуждений признали сходство почерка в этом письме с почерком Чернышевского.
Обвиняемый, считая автором подлога Костомарова, просил у суда увеличительную лупу и обещал доказать подложность письма, но в этом ему было отказано.
Редакция «Красного архива» образовала научную экспертизу особой комиссии под председательством специалиста-графолога Геркана и при участии представителей редакции. Она располагала большим числом разнообразных документов и применяла научные методы экспертизы. Журнал напечатал подробное и мотивированное . заключение этой комиссии, признавшей оба документа подложными и составленными Костомаровым. (Фотографические снимки почерков Чернышевского и Костомарова из подложных документов иллюстрируют эту интересную статью и дают возможность читателю самому убедиться в правильности выводов этой научной экспертизы.)
Таковы «доказательства», положенные Сенатом в основание обвинительного приговора по делу Чернышевского. Казалось бы, правительство должно было обставить суд над крупнейшим писателем хотя бы чисто внешними, чисто показными гарантиями правильности, а приговор над ним обосновать возможно глубже. Заранее можно было ожидать, что тогдашнее передовое общественное мнение не согласится принять обвинительный приговор без всякой критики, только на веру. Но правительство поступило как раз наоборот. Приговор по делу Чернышевского — образчик поразительного по своим размерам убожества юридической мысли, бездоказательности, при полной безалаберности построения. В нем, с одной стороны, было много лишнего, что нисколько не служило доказательством правильности предъявленного обвинения, а с другой — ему недоставало полноты оценки тех фактов, которые были отмечены в описательной части приговора. В виде примера отметим некоторые бросающиеся в глаза неправильности приговора.
Сенат пользовался без всякой проверки анонимньши письмами, неизвестно кем написанными и ни в какой степени не относившимися ни к одному из обвинений, предъявленных Чернышевскому. Таково было письмо в III отделение с требованием ареста Чернышевского как «коновода юношей, хитрого социалиста». Другое анонимное письмо, адресованное самому Чернышевскому, называло его «пропагандистом, социалистом, Маратом, желающим ниспровергнуть существующий порядок и учредить демократию». Сенатский приговор, приведя выдержкц из этих писем, не мог использовать их как материал для обвинения: они не содержали указаний на какие-либо факты. Сам Сенат не мог сделать из них никаких выводов: воспроизведение анонимных писем в приговоре совершенно противоречило судебной этике даже и царского суда и не отвечало формальным требованиям закона. Такой же характер носило и указание, что Чернышевский был одним из главных сотрудников журнала «Современник», временно закрытого правительством: ни одна из статей этого журнала не была поставлена в вину Чернышевскому.
Точно так же совершенно «впустую» указал Сенат в описательной части приговора нахождение при обыске у Чернышевского «алфавитного ключа из четырех картонных бумажек». Дальше указания на такую находку приговор не пошел, так как не мог доказать, что это действительно ключ какого-либо шифра, а объяснение Чернышевского по этому вопросу и требование вызвать свидетелей остались обойденными полным молчанием. Поэтому в резолютивной части приговора, где Сенат приводил доказательства виновности Чернышевского, «картонные бумажки» уже забыты и не упомянуты.
Обвинительный приговор оказался «основанным» только на уже известных нам подлогах и на лжесвидетельствах. До высшей степени бесстыдства дошел Сенат, придав веру показанию уже известного нам Яковлева и отказавшись верить заявлению пяти арестованных студентов, хотя они и изъявили готовность подтвердить свои показания присягой. Сенат придал веру показанию Яковлева, несмотря на то, что сам же отметил в приговоре его пьянство, буйство и безнравственное поведение. Показания же пяти студентов были отвергнуты Сенатом без их проверки вследствие одного голого сенатского подозрения, что студенты желали спасти Чернышевского от наказания.
По обвинению Чернышевского в сношении с эмигрантами не было сфабриковано подложных доказательств, и Чернышевский по этому пункту обвинения был оправдан. Он был признан виновным в составлении воззвания «К барским крестьянам» и в приготовлении к возмущению и приговорен к 14 годам каторжных работ, срок которых по конфирмации был уменьшен до 7 лет. Этот приговор был прелюдией к тому манифесту об издании новых судебных уставов 20 ноября 1864 г., в котором столько же лицемерно, сколько торжественно провозглашалось: «Правда и милость да царствуют в судах».
После почти двухлетнего следствия и суда Чернышевский был превращен из обвиняемого в осужденного каторжника. Но прежде чем попасть в Сибирь, он должен был подвергнуться обряду публичной казни.