§ 33. Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ В АЛЕКСЕЕВСКОМ РАВЕЛИНЕ

Весной 1864 года в результате подлогов и лжесвидетельства крупнейшему общественному деятелю, писателю, революционеру-демократу Николаю Гавриловичу Чернышевскому (1828— 1889 гг.) был вынесен обвинительный приговор, и Чернышевский был выставлен у позорного столба с черной доской на груди с надписью: «государственный преступник».

Не только эта юридическая сторона в процессе Чернышевского обязывает нас уделить ему возможно больше нашего внимания. Нас обязывает к этому и значение Чернышевского в истории русской общественности. Известно, как высоко расценивал Ленин литературную деятельность Чернышевского для русской революции. Он называл его русским великим социалистом домарксова периода *, предшественником русской социал-демократии [144]. Ленин особенно подчеркивал работу Чернышевского как революционера в эпоху 60-х годов, когда этот писатель вел беспощадную борьбу с либералами. Чернышевский вел эту борьбу в самых тяжелых условиях, когда, по словам Ленина, производились «...многочисленные аресты и драконовские наказания «политических» преступников (Обручева, Михайлова и др.)» увенчавшиеся беззаконным и подтасованным осуждением на каторгу Чернышевского...» [145].

Для царского правительства Н. Г. Чернышевский был самым опасным революционером. Оно давно за ним следило. Чернышевский был арестован и заключен в Алексеевский равелин 7 июля 1862 г.

На долю заключенных в Алексеевский равелин никогда не выпадало такого напряженного внимания к их судьбе, какое было уделено демократическими кругами общества Чернышевскому. Имя его не сходило с уст молодежи, горячей его почитательницы. Отражение этого внимания и любви к нему, исполненной вместе с тем глубокого уважения, имеется и на страницах архивного дела о Чернышевском в III отделении. Я имею в виду письма от его почитателей, о которых Чернышевский никогда не узнал и имена которых остались вшитыми и занумерованными в папке канцелярского дела.

Одно из этих писем было адресовано самому Александру II. Оно было подписано: «гимназистка С.-Петербургской Васильевской женской гимназии Любовь Коведяева». Обращаясь к царю, автор письма обнаружил величайшую наивность, вполне, впрочем, понятную в 17-летней девушке. Но письмо исполнено такой готовности самопожертвования, такой страстной мольбы о спасении Чернышевского, что стоит привести его: «Государь! Будьте отцом Ваших подданных — осчастливьте одну из них и потом, если нужно, отнимите у ней жизнь. Но так как я не дорожу жизнью и лишение ее не будет для меня особенным наказанием, то предлагаю Вам посадить меня в такую конурку, где бы я едва могла пошевелиться, морите меня голодом, лишите меня, наконец, моего единственного утешения, книг, делайте со мною все, что хотите, только спасите, спасите Чернышевского».

Стоило привести это письмо не только из-за его содержания, но и из-за той гнусной резолюции, которую «начертала» на нем царская рука: «Просьба эта не заслуживает внимания, но желаю знать, в каких она была отношениях с Чернышевским». Известно, что история отметила особое расположение Александра II к институткам старших классов. Именно так и понял этот запрос тот агент III отделения, который удовлетворял царское любопытство.

В том же архивном деле осталось не переданным Чернышевскому письмо другой женщины, на этот раз матери семейства. Оно наивно не менее письма гимназистки, так как его анонимный автор просит шефа жандармов, если он не может сам, то испросив разрешения царя, передать ее письмо Чернышевскому, этому честному человеку, «чистому страдальцу, ожидающему еще больших мучений впоследствии». Не переданное по назначению письмо было такого содержания: «Благословение Вам, честнейший, благороднейший Николай Гаврилович, — благословение от женщины, за всех мужчин и женщин — от женщины, матери семейства, — от женщины, никогда вас не видавшей, но хорошо вас знающей, потому что вас знают и сочувствуют Вам, благоговеют перед вами все люди мыслящие и честные. Где бы вы ни были, вас всюду сопровождать будет глубокое и задушевное сочувствие лучших людей, потому что ваши убеждения — их убеждения, их правила, их судьба». Письмо было помечено 30 апрелем 1864 г. Оно показательно для нас по силе симпатий к Чернышевскому со стороны действительно лучших представителей массы демократической интеллигенции его времени *.

К аресту Чернышевского различные круги русской общественности отнеслись по-разному. Настоящее ликование наступило в кругах реакционеров. Для характеристики этих настроений приведем анонимное письмо одного из этих сторонников правительства. Автор, преисполненный злорадного торжества, писал в III отделение: «Спасибо Вам, что засадили Чернышевского, — спасибо от многих.

Еще большее значение для характеристики той классовой ненависти, которой были проникнуты политические враги. Чернышевского, имеет другое, также анонимное письмо. Мы нашли его в архивном деле следственной комиссии. Оно было адресовано к самому Чернышевскому и заполняло шесть с половиной страниц почтовой бумаги. Каждая строка его дышит глубочайшею ненавистью к писателю. Основной же мотив этого обширного письма сводится к брани по адресу передового писателя за его защиту интересов крестьянства и демократии во вред российскому дворянству. Классовая подоплека в деле расправы правительства с его бюрократией и с господствующей ролью дворянства раскрывается этим письмом с полной откровенностью. Доказательством этого могут служить, например, следующие строки, обращенные к Чернышевскому:

«Кого вы презираете? Лучшее сословие в России, дворянство. На кого вы надеетесь? На полудикое сословие мужиков, людей, религия которых заключается в одной еде и гимнастических упражнениях... Да, дворянство лучшее сословие: нашими деньгами поддерживается журналистика...». Письмо заканчивается: «...Если действительно произойдет кровавое волнение, то мы найдем вас, Искандера или кого-нибудь из вашего семейства, и, вероятно, вы не успели еще запастись телохранителями» [148].

Царское правительство предпочло не дожидаться кровавых волнений и не откладывать расправу с Чернышевским до наступления этих, волнений. III отделение канцелярии его величества, правительствующий Сенат и сам Александр II поспешили расправиться с их врагом и упрятать его в каторжную тюрьму и в далекую сибирскую ссылку.

III отделение, разославшее своих сыщиков во все концы Петербурга, чтобы собрать сведения об авторах двух приведенных выше женских писем, не интересовалось узнать анонимного автора только что приведенного нами письма. В этом и не было нужды: слишком было очевидно, что письмо писано одним из представителей того крепостнического дворянства и той кормившейся у трона бюрократии, против интересов которых была направлена деятельность Чернышевского.

Правительству легче было расправиться с Чернышевским, когда он уже находился в Сибири, нежели во время его нахождения в Петропавловской крепости в самом Петербурге, где его имя было у всех на устах, как у политически близких ему людей, так и у врагов. Революционная молодежь представляла собой в столице такую силу, совсем не считаться с которой царское правительство все же не могло. Только этим можно объяснить льготный режим, установленный для писателя в Алексеевском равелине. Льгота состояла в предоставлении ему свиданий с родными, переписки с ними и, что было особенно важно, в разрешении заниматься литературным трудом.

О литературных занятиях Чернышевского в Алексеевском равелине сказать совершенно необходимо по двум причинам. Во-первых, потому, что в занятиях литературным трудом прошли один год, девять месяцев и две недели заточения в крепости. Почти вся жизнь в равелине у Чернышевского протекла за его тюремным столиком у решетчатого окна одиночной камеры в создании оригинальных творений и в написании переводов с иностранных языков. Во-вторых, литературная работа Чернышевского в равелине должна быть отмечена и потому, что она имела

огромное общественное значение. Именно здесь, в самом надежном для царизма месте заточения, узник-литератор написал свой знаменитый роман «Что делать?». Именно отсюда вышел этот роман в редакцию журнала «Современник» и притом не тайком, а легально, через коменданта и всякие другие инстанции и учреждения.

В стенах того же Алексеевского равелина было написано Чернышевским и «Введение к трактату политической экономии» Милля, примечания Чернышевского к которому обратили на себя внимание Маркса и привели его к самой высокой оценке Чернышевского, как великого русского ученого.

Историк Щеголев, которому история революционного движения в России обязана разработкой многих архивных материалов, дал очень интересный очерк о литературном творчестве Чернышевского в Петропавловской крепости. Он сделал кропотливую сводку всего того, что узник-писатель написал в каземате равелина. Нельзя не разделить удивления, высказанного Щеголевым, о поразительной продуктивности литературной работы Чернышевского. Ее размеры поразительны. Действительно, за 678 дней заточения было написано такое количество переводов с иностранных языков, беллетристических и научных произведений и бумаг, связанных с судебным процессом, какого не знает мировая история тюрьмы при всем досуге одиночной тюремной камеры.

Не принимая в подсчет черновые редакции, Щеголев определил общее количество написанных автором рукописей грандиозным числом — около 205 печатных листов по 40 тыс. букв в каждом. Из этого числа пришлось на беллетристику — 68 печатных листов, на научные работы—12 печатных листов, на переводы иностранных языков—100 листов, на автобиографию— 10 листов, на судебные показания и объяснения — 4 листа и на компиляции — 11 печатных листов. Это составит 97г печатных листов на каждый месяц заточения. Если предположить, что это количество набело переписанных листов потребовало только 50 печатных листов-черновиков, то общее количество написанных листов достигает колоссальной цифры — 117г печатных листов на каждый месяц тюремного заточения 7

Мысль Чернышевского не знала покоя. Она все время творила. Творчество было для нее покоем и отдыхом. Без такой работы — страдание. Скажем здесь же, что когда Чернышевский, сосланный после каторжной тюрьмы в Вилюйск, был лишен возможности не только печатать, но и кому-либо читать написанное им, он писал и жег, писал и жег. Он горел огнем творчества. Сибирские снега не погасили этого пламени, а огонь печки в его остроге пожирал работу гениальной мысли и художественного творчества. Это была настоящая трагедия не только самого писателя, но и передовой русской общественности.

Я приведу здесь, чтобы дополнить картину пребывания Чернышевского в равелине, хронологическую табличку Щеголева о том, что и когда именно писал Чернышевский в равелине:

12 декабря 1862 г. Чернышевский закончил отделку переводов XV и XVI томов «Всеобщей истории» Шлоссера.

4. декабря 1862 г. начал и 4 апреля 1863 г. кончил роман «Что делать?».
5. апреля 1863 г. начал писать повесть «Алферьев — из воспоминаний о новых людях».

8. апреля 1863 г. отослал перевод в «Современник» в 20 листов «Истории XIX века» Гервинуса.
9. и 24 июля 1863 г. отослал перевод VII и VIII томов «Истории Англии» Маколея.

С 5 по 18 сентября и со 2 по 16 октября 1863 г. написал объемистую статью о Крымской войне.

21—27 ноября 1863 г. было сделано начало перевода Г. Л. Клике «Племена и народы».

8 июня 1863 г. начал писать автобиографию под заголовком: «Воспоминание слышанного в старине». По замыслу, это была огромная работа, но 28 октября он начал перечитывать написанное и в промежуток до 6 ноября написал новую, сокращенную редакцию автобиографии.

С 7 сентября по 20 ноября 1863 г. он писал беллетристическую вещь — «Повести в повести», переслал в III отделение 122 полулиста и позднее, между 28 ноября и 1 января 1864 г., еще 53 полулиста; кроме того, сохранилось черновиков 128 полулистов.

С 14 декабря 1863 г. по 4 января 1864 г. Чернышевский переводил «Историю Соединенных Штатов» Неймана и 22 января представил перевод в III отделение.

С ноября 1863 г. по 16 февраля 1864 г. переводил Руссо. Сохранились отрывки перевода на 43 полулистах и «Заметки для биографии Руссо» на 46 листах.

С 29 декабря 1863 г. по 11 марта 1864 г. Чернышевский писал «Введение к трактату политической экономии» Милля.

В 1864 году были выполнены следующие работы: 16 января— отрывки из «Мемуаров С. Симона»; с 29 января по 11 марта — отрывки из «Биографии Беранже»; с 21 февраля по 21 марта — 29 мелких рассказов; с 31 января по 14 апреля —

«Заметки о состоянии наук», «Очерк истории элементов нашей цивилизации»; 30 марта—«Наша улица», «Корнилин дом» (отрывки к автобиографии) 7

Такому продуктивному творчеству не мешали переживания, связанные с его судебным процессом, построенным на лжесвидетельстве и подлогах. Обширное объяснение Чернышевского в Сенат заняло три с половиной печатных листа и явилось плодом большой работы ясной логической мысли.

Некоторое объяснение такому огромному количеству написанных листов можно найти в своеобразной форме письма Чернышевского: рн выработал свою сокращенную скоропись. Вначале он ходил на прогулки, полагая, что это необходимо для обысков в его камере за время его отсутствия. Позднее он не выходил из камеры на эти прогулки и сам говорил о себе, что знает только два положения: сидячее и лежачее. Размеры написанного материала показывают, в каком из этих двух положений больше всего находился Чернышевский.

Время в камере проходило не только за писанием, но и за чтением. Щеголеву удалось составить, вероятно, не исчерпывающий список авторов книг, находившихся в камере у Чернышевского. Здесь были сочинения Диккенса, Жорж Занд, Строна, Гоголя, Лермонтова, Кольцова, Тютчева, Фета, Беранже, Гейне, Помяловского, Горация, Овидия, Рейбо, Некрасова, Корель-Беля, Монтеня, Флобера, Лесажа, Смоллета, Фрейтага, Дарвина, Фохта, Гекели, Лайэля, Оуэна.

О пребывании Чернышевского в Алексеевском равелине сохранилось так мало сведений, что приходится дорожить каждой, хотя бы небольшой, дошедшей до нас об этом вестью. Если не считать сведений о литературных трудах писателя в равелине, то больше всего мы нашли разрозненных черточек, проливших свет на его пребывание там, в письмах его родственницы Пыпи- ной к своему отцу в Саратов. Эти письма писались ею в то самое время, когда Чернышевский был заточен в Петропавловскую крепость. Пыпина не раз посещала здесь узника, писала ему сама и получала письма от него и обо всем этом сообщала в своих письмах к отцу. К сожалению, самые письма Чернышевского к Пыпиной до нас не дошли.

Мы не будем останавливаться на характеристике петербургских настроений в связи с арестом писателя, на разнообразных слухах по этому поводу. Для нас важнее те строки в письмах, которые сообщали что-либо об условиях заточения Чернышевского.

Но заранее следует подчеркнуть уже установленный факт оптимистического настроения узника, поскольку оно было выражено в письмах. Несомненно, автор писем не хотел тревожить своих близких и спокойно, со свойственней ему твердостью переносил всякие большие и малые лишения. Так, в своем письме от 18 декабря 1862 г. Пыпина сообщала, что Чернышевский, по его словам, «сыт, тепел, здоров, гуляет, занимается и совершенно спокоен». Но из письма Пыпиной неясно, взяты ли эти слова Чернышевского из его письма от 2 декабря, дошедшего до адресата лишь 12-го, или из другого его, более раннего письма, которое Пыпина назвала первым.

В письме от 1 января 1863 г. Пыпина сообщала о только что полученном письме Чернышевского, в котором он «шутит и толкует о своих делах и рассказывает, что он делает... Просит нас не испугаться, когда мы увидим его, потому что он теперь похож на какого-нибудь льва, с рыжайшей бородой и усами, которые оказываются к тому же довольно густыми» 7

В письме от 4 февраля 1863 г. Пыпина отмечала довольно частое получение писем от Чернышевского и добавляла, что они приходили по городской почте в конверте, надписанном его рукой. Просьба Чернышевского писать ему в целях более скорого получения лишь короткие письма показывает на тревогу его при задержке писем.

В то самое время, когда Чернышевский уверял в своих письмах, что все хорошо, и ни на что не жаловался, в действительности было совсем не так. Он был глубоко возмущен, что его содержат в тюрьме при полном отсутствии доказательств его виновности. Безрезультатность его протестов привела его к решению прибегнуть к одному из крайних средств заключенных добиться освобождения из места заключения или ускорения судебного разбирательства. Чернышевский начал голодовку в конце января и продолжал ее и в первых числах февраля. Еще 7 февраля 1863 г. III отделение сообщило в Сенат донесение врача Алексеевского равелина об отказе Чернышевского принимать всякую пищу и притом не вследствие отсутствия аппетита, а, по заявлению заключенного, «по своему капризу». Врач констатировал наступление «значительного ослабления арестанта».

В этот же день, 7 февраля, комендант крепости переправил петербургскому генерал-губернатору князю Суворову Рымник- скому письмо Чернышевского. Содержание этого письма дает основание предполагать, что Чернышевский еще ранее передал генерал-губернатору о своем решении прибегнуть к голодовке. На этот раз он писал: «Достаточно ли князь убежден в совершенной серьезности и твердости его воли, о которой он ему говорил, и если он не достаточно убежден, то он возобновит свое начатое, без всякой потери времени с прежним намерением идти, если нужно, до конца...». Томившийся в неизвестности узник крепости подчеркивал в своем обращении к Суворову, что приведение в исполнение решения его (Чернышевского) будет гибельной развязкой для заключенного, но вместе с тем и невыгодной для правительства.

Повидимому, Суворов дал Чернышевскому ответ в тот же день, так как в записке заключенного от того же 7 февраля Чернышевский снова просил генерал-губернатора дать ему ответ лишь одним из двух слов «да» или «нет». Он мотивировал свое новое обращение неясностью ответа Суворова через третье лицо.

Продолжавшееся заточение Чернышевского в Алексеевском равелине вызывало с его стороны гневные протесты. Один из таких протестов он адресовал генерал-губернатору князю Суворову. В нем он видел, по собственному его признанию, человека, в котором соединяется «здравый смысл и знание правительственных интересов», в отличие от вершителей его судьбы «глупцов», «людей тупого ума».

Чернышевский, негодуя на медленность производства, на недопущение к нему жены на свидание, предупреждал не о возобновлении голодовки, а о готовности совершить самоубийство. Он не употреблял этих выражений, но определенно намекал на возможность самоубийства, когда говорил, что прибегнет теперь не к голодовке, которую проводил в конце января и в начале февраля, а к другому «тяжелому средству». Он советовал не производить у него обыска в поисках яда или кинжала: «до таких штук он вообще не охотник» [149].

В архивном деле имеется письмо Чернышевского к генерал- губернатору Суворову от 12 марта 1863 г., представляющее выдающийся интерес. Оно ярко выявляет уверенность Чернышевского в том, что отсутствуют всякие доказательства его виновности. Оно вместе с тем обнаруживает, что таково же было в то время и сознание самой следственной комиссии и что она не была свободна в своих действиях.

Ввиду такого значения этого письма я привожу из него выдержку более обширную, чем обычно я делаю. Следует иметь в виду, что Чернышевский говорит о себе в третьем лице, называя себя по фамилии. Он писал: «Чернышевский имел разговор с некоторыми из членов комиссии. Чернышевский говорил им: «Как же это комиссия могла поступить со мною таким образом, каким поступила?» — Ему на это отвечали: «С вами поступали жестоко, но не кладите ответственность за то на комиссию, это действовала не она». — Чернышевский говорил: «Если вы полагаете, что я когда-нибудь мог верить, что против меня существовали какие- нибудь обвинения, то вы ошибаетесь». — Ему отвечали: «Это такой случай, как против меня (члена комиссии, отвечавшего Чернышевскому) могли бы быть подозрения в убийстве». (Чернышевский уверен, что действительно против лица, говорившего с ним, могли бы быть только вздорные подозрения в убийстве, из которых никак не могло бы произойти никакого обвинения, — ведь от подозрения до обвинения по законам о следственном производстве — очень далеко и от обвинения до ареста тоже очень далеко: чтобы арестовать, нужно бы, по закону, хорошенько рассмотреть солидность обвинения, а чтобы составилось обвинение, нужно бы, по закону, рассмотреть основательность подозрений.) Чернышевский говорил: «Да когда же это кончится? Когда вы освободите меня?». — Ему отвечали: «Через несколько дней». Вообще, весь характер разговора (дружелюбного и веселого, по привычке Чернышевского до последней крайности выдерживать такой тон и заставлять других принимать его) был таков, что Чернышевский винил и укорял, а перед ним извинялись и слагали с себя ответственность на других.

Если бы кто-нибудь, по здравому смыслу, этого нельзя ждать, но с Чернышевским сделано довольно много такого, чего нельзя было ждать по здравому смыслу, — если бы кто-нибудь осмелился сказать, что Чернышевский не с совершенною точностью передает хоть одно из приводимых им слов разговора, или общий характер разговора, то Чернышевский бросает в лицо такому человеку название лжеца и требует очной ставки с ним, чтобы доказать, что справедливо клеймит его таким названием !.

Нет никакого сомнения в правдивости этого удивительного диалога между Чернышевским и членом следственной комиссии. Доставленный из Алексеевского равелина узник выступил перед следственной комиссией в качестве ее обвинителя, и она, припертая к стене, оправдывалась тем, что главным действующим лицом была не она, а некто другой (вероятно, сам царь). Чернышевскому была обещана свобода через несколько дней. Тогда еще не был выработан план раздобыть лжесвидетелей и совершить подлоги для осуждения Чернышевского.

Приведенные нами письма к Суворову показывают, как переживал заключенный литератор свое заточение, когда писал родным о своем полном спокойствии, скрывая свое истинное состояние.

Значительно позднее чем переписка начали происходить в крепости свидания Чернышевского с его родными.

Свиданья с женой сначала не разрешались. Еще 11 января

1863. г. такой отказ был мотивирован «преждевременностью» свиданий, а 12 февраля новый отказ был объяснен «нездоровьем» заключенного. Это было, вероятно, репрессией за отказ Чернышевского от пищи 7

Как можно видеть из письма Пыпиной от 26 февраля, свидание Чернышевского с приехавшей женой состоялось, вероятно, около 20-х чисел февраля и продолжалось два часа. Этому предшествовало приглашение Чернышевской явиться для получения разрешения на свидание в in отделение. Но здесь она увидела лишь начальника Потапова, которому и объявила, что было очень невежливо вызывать ее для свидания с ним, а не с мужем.

В письме от 14 мая 1863 г. Пыпина передавала одну из очень немногих жалоб Чернышевского на его положение в крепости: «Ведь почти год он оторван от всего белого света». Он просил поэтому «хотя понемножку знакомить его с живым миром».

По словам Пыпиной, свидания Чернышевского с родными за время пребывания его в Алексеевском равелине были довольно часты в 1863 году, но, как видно из письма Пыпиной от 27 января

1864. г., стали более короткими по времени и продолжались не более часу. При этом присутствовавший при свиданиях жандарм, по «простодушному» признанию его, был обязан записывать все разговоры Чернышевского с пришедшими к нему на свидание. Едва ли такие записи были по силам этому необычному секретарю. Должно быть темы о литературных занятиях узника- писателя в его одиночной камере были наиболее частыми в разговорах его при свиданиях. Об этом можно предполагать не только на основании уже известного нам времяпрепровождения Чернышевского, но и из писем Пыпиной. Ее письмо от 10 февраля 1864 г. прекрасно иллюстрирует уже известные нам подсчеты

Щеголева о литературной работе Чернышевского в крепости, с той разницей, что Пыпина не привела цифр, ограничившись сообщением своих впечатлений: «Говорил в последний раз, что начал писать большой трактат о политической экономии; откуда берется у него эта сила мысли — пишет роман, задумывает множество других подобных вещей, пишет ученую вещь, переводит для отдыха голове, читает разнообразнейшие книги — ведь это просто чудеса в том положении, в каком он находится»

Другой темой разговора, кроме сообщений о литературной работе, были предположения и сообщения о ходе судебного процесса. О Сенате, как о своем судилище, Чернышевский высказывался Пыпиной довольно резко. В своем письме к отцу (от 4 ноября 1863 г.) она передавала слова Чернышевского: «В его глазах дело тут в том, значит ли сенат что-нибудь и сознает ли он свое достоинство, или же он такое же орудие, как последний жандарм». В письме, вероятно, написанном под настроением свидания с заключенным, она сообщала о желательности скорейшего конца страшно затянувшегося дела и добавляла, что «ему (Чернышевскому. — М. Г.) конец будет в тысячу раз лучше, чем пребывание в этой русской Бастилии. Когда побываешь там только на 2 часа, и то после все хочется стряхнуть с тебя что-то, да не всегда это скоро удается».

4 мая 1864 г. приговор был объявлен в окончательной форме. К этому времени свидания с Чернышевским, по словам Пыпиной, стали почти ежедневными (письмо от 12 мая). Пыпина записала, что два последних свидания перед обрядом публичной казни и отправкой в Сибирь продолжались по целому дню и Чернышевский, как всегда, держался бодро, казался веселым. Он был спокойнее, чем осудившее его правительство.