Славянское правописание X—XII вв.

При суждении о языке прошлых эпох по письменным памятникам исследователи часто недостаточно учитывают роль правописания и орфографических навыков писцов, а также принципиальное различие между языком книжным и живыми говорами писцов.

Нередко в работах, посвященных анализу правописания старинных памятников языка, все написания памятника сводятся к двум источникам: написаниям оригинала и передаче живого произношения писца. Несомненно, такой подход ошибочен. Как правило, писцы вообще не стремятся к передаче своего личного произношения4. Это видно из того, что в любом старинном тексте ряд особенностей произношения писца проскальзывает только в виде немногих ошибок против принятого писцом правописания. Не менее ошибочно думать, что сколько-нибудь грамотные писцы стремились к точной передаче написаний своих непосредственных оригиналов. В этом мы можем убе-диться из рассмотрения рукописей, списанных одним писцом с разных оригиналов или, наоборот, разными писцами с одного оригинала. Таких рукописей сколько угодно. Так, Супр. вся писана одним писцом с разных оригиналов, но части страниц 131 и 218 писаны другим писцом, списывавшим с тех же оригиналов, с которых списывал соседние страницы первый писец; в Остр. лл. 1—25 писаны одним писцом с разных оригиналов: лл. 1—16 с одного оригинала, лл. 17—25 с другого; в то же время лл. 17—25 и дальнейшие списывались с одного оригинала, но разными писцами; в русском Успенском сборнике XII в.

го и 2-го писца Остр. ев., равно как и между правописанием 1-го и

го писца Успенского сб., более значительны и более систематичны, чем различия в правописании частей, списанных одним из писцов этих памятников с разных оригиналов. Разное отношение писцов к правописанию их непосредственных оригиналов и вызванные этим либо близость правописания писанных ими рукописей к правописа- нию оригинала, либо его относительная независимость стояли в связи как с индивидуальными способностями и грамотностью писцов, так и с характером списываемого текста. Писцу не приходилось следить буква за буквой за написаниями оригинала при переписке хорошо знакомых ему текстов, напр., Евангелия; наоборот, при списыванье малопонятного богословского трактата, где переписчику были неясны самые слова и их грамматическая зависимость, трудно было писцу руко-водиться своим знанием книжного языка и правописания и приходилось ближе держаться написаний оригинала; таким образом, а priori можно предполагать, что зависимость правописания рукописи от правописания ее непосредственного оригинала тем меньше, чем больше знаком писцу переписываемый текст. Так как естественно, что более ценные рукописи, каковы напрестольные списки Евангелия, поручались более опытным, т.

Если писцы старинных рукописей не стремились ни к передаче собственного живого произношения, ни к точному воспроизведению написаний оригинала, то должен был быть какой-то иной принцип, которым они руководились в своей работе. Таким принципом было следование нормам книжного или литературного языка и правописания. Такие нормы выработались очень рано. Несомненно, у славян, пользовавшихся глаголическим и кирилловским письмом в X—XII вв., был один общий литературный язык, а следовательно и некоторые общие нормы этого языка и правописания. Конечно, эти нормы не были так строго выработаны, как аналогичные нормы нынешних европейских языков и орфографических систем, и не были всюду и у всех оди-наковы. Не было такого общего центра, который диктовал бы эти нормы всем, да и в областных центрах не было таких органов, которые могли бы установить полное однообразие норм литературного языка и правописания для всей области; поэтому нормы литературного языка и правописания различались не только по областям (ср. чешский вариант старослав. яз. с ц и z из о.-сл. *tj, *dj, болгарский с шт и жд и русский с s и ж и т. д.), но и по школам: так, восточноболгарское правописание, которого придерживается 2-й писец Остром. ев., сильно отличалось от восточноболгарского же правописания Сав. кн. Обще-ние между областями приводило часто не только к объединению, но и к разъединению; напр., в Новгороде одни писцы могли придерживаться норм, выработанных в самом Новгороде, другие брали себе за образец киевские нормы. Смены одних норм другими (напр., на Руси в XI в. изменения, вызванные заменой вост.-болг.

Поэтому при анализе старинных памятников со стороны их правописания и языка первой задачей исследователя является определение норм литературного языка и правописания, какими руководились их писцы. Без этого нельзя составить понятие и о чертах живого некнижного языка писцов, отражающихся на написаниях памятника.

В задачи настоящей статьи не входит определение норм литературного славянского языка X—XII вв. со стороны грамматической и словарной; для понимания правописания старинных памятников нам важно выяснить только звуковую сторону этого языка в его отношении к звуковой стороне местных живых народных говоров в широком смысле, т. е. определить как различия в их звуковой системе, так и различия в звуковых соответствиях между этим языком и живыми говорами в родственных словах и формальных частях слов, не мешавшие понимать эти слова или формальные части слов как диалектические разновидности одних и тех же слов или их частей, как, например, ст.-сл. молитва и чешск. modlitva, ст.-сл. междл и русское межа, ст.- сл. св^фл и русское свіча, ст.-сл. глава и русское голова и т. п.

Старославянский язык, представлявший сначала литературное оформление одного из македонских говоров, со стороны своего произношения (грамматическая и словарная сторона в данном случае нас не интересует) всюду в той или другой мере приспособлялся к местному живому произношению: так, чехи в X в., читая по-старославянски, произносили c, z там, где болгары произносили st, zd, сербы, часть македонян и русские в XI в.

Несмотря на приспособление к местному живому произношению, литературное старославянское или церковнославянское произношение если не всюду, то по большей части отличалось от живого народного произношения, подобно тому, как отличается от живого народного произношения и литературное произношение нынешних евро-пейских народов: если у некоторых современных народов литературное произношение стремится слиться с разговорным KOIV|, напр., у русских, то у других, напр., у чехов, упорно сохраняется различие между произношением книжным и произношением разговорного KOlv|.

Различия в произношении между местными литературными диалектами старославянского или церковнославянского языка и местными народными говорами по большей части не касались их звуковой системы; эта последняя была в значительной мере одна и та же, т.

В русском литературном диалекте церковнославянского языка в конце XI и в XII в. в соответствии с первоначальными старославянскими j и отсутствовавшими в русских живых говорах, произносились и, и, ja, а, как и в этих говорах; значительная часть грамотных людей произносила также z на месте о.-сл. *dj, согласно с русским живым произношением, а не zd, отсутствовавшее в этом произношении. Отличавшие русский диалект церковнославянского языка от живого русского говора произношения с sc из о.-сл. *tj и *kt', с сочетаниями ra, la, re между согласными из о.-сл. *or, *ol, *el, *er, начальными ra, la из о.-сл. *or, *ol не с акутовой интонацией и т. п. не противоречили звуковой системе этого живого говора, так как в нем имелись и сочетание sc, и сочетания ra, la, re между согласными и в начале слова.

Таким образом, почти все различия в произношении между местными диалектами старославянского или церковнославянского литературного языка и соответствующими местными народными говорами состояли в том, что в соответствующих словах и формальных частях слов в литературном языке вместо одних звуков народного говора произносились другие звуки, имевшиеся в этом говоре в тех же поло-жениях, но в других словах. Некоторые различия такого рода могли не передаваться правописанием: так, в русском книжном произношении принято было в XI—XII вв. ъ и ь читать как о и е , а h как е ; впрочем, такое произношение не было повсеместным: уже во 2-й половине XI в. часть грамотных людей, по-видимому, и в церковном чтении произносила ъ, ь и h так же, как и свои ъ, ь и Є.

Такие отличия литературного или книжного произношения от ме-стного живого народного произношения, которые расходились и с звуковой системой местного живого говора, были немногочисленны. Большая часть их сводилась к особенностям в произношении иностранных слов. В греческих словах k, g, x перед палатальными гласными читались в старославянском языке всюду как k, g, X палатальные или краепалатальные: кйъ (ср. KMTOEh Зогр. 28), ange1Ъ (ср. ан елъ КЛ), arXierei (лрхи?р?и) и т. п.; только в сербохорватском и зап.-македонском вариантах старославянского языка звуки kX и g совпали со звуками местных живых говоров, получившимися из о.-сл. *tj, *kt', *dj; в других диалектах старославянского языка kX, g палатальные не находили себе соответствия в местных живых говорах; звука же х палатального не было ни в одном живом славянском говоре. Звук f, отсутствовавший во всех живых славянских говорах X—XI вв., при передаче греческих и латинских слов мог заменяться славянским звуком р; на такую замену могут указывать нередкие в старославянских памятниках, особенно в памятниках русского и сербского письма, случаи смешения ф и п в греческих словах. Но ввиду того, что в Киевских листках, где ф в латинских словах написано 9 раз, и в ряде южнославянских и русских текстов такое смешение не наблюдается вовсе, можно думать, что по крайней мере часть грамотных славян читала греческое f и латинское f как f. Наконец, в кирилловских текстах, различающих е и к, греческое є и ai в начале слова, а частью и после гласных последовательно передается через е, что указывает на произношение е без йотации; можно думать, что такое же произношение было и там, где писали глаголицей или в кирилловском письме не различали e и к. Но в живом говоре е после гласных обязательно сопровождалось йотацией, а на-чальное е являлось только в болгарском имелось и в других словах (ezepo, елень, есень, ерАКь), но и там было обусловлено фонетическим положением. Таким образом, начальное е и тем более е после гласных в греческих словах в литературном произношении расходилось со звуковой системой живых славянских говоров X—XI вв. Впрочем, в положении после гласных старославянский язык по большей части устранил е без йотации, заменив его через je после i: икроусллимъ, икремига и через о после е: еонл, Витлеомъ, благодаря чему расхождение между произношением иностранных слов и звуковой системой живых славянских говоров стало менее значительным. Несогласие между звуковой системой литературного языка и живого местного народного говора в произношении славянских слов можно предполагать в некоторых русских вариантах старославянского и церковнославянского языка. В некоторых, правда, немногих старославянских памятниках русского письма XI в. в болгарское жд как из о.- сл. *zdj, *zgj, *zg, так и из о.-сл. *dj выдерживается настолько последовательно, что трудно считать подобные написания только орфографическими, не соответствующими книжному произношению писцов. Ме-жду тем звуковой системе русских живых говоров XI в. сочетание zd не было свойственно: z, как и другие шипящие, могло стоять только перед гласными и перед палатальными согласными; между тем d в этом сочетании в книжном произношении русских грамотных людей не было палатальным. Только позднее, благодаря выпадению ь в слабом положении, в русских языках стало возможным сочетание zd с d непалатальным. Но в XI в. ь после z перед непалатальным d сохранялось. Несоответствием между книжным произношением zd и звуковой сис-темой живого языка объясняется то, что тенденция к устранению zd из книжного языка замечается очень рано: zd постепенно было вовсе устранено из языка в тех случаях, где оно соответствовало о.-сл. *dj, и заменено русским z; старшие памятники, указывающие на такую замену, относятся к XI в. (Архангельское ев. и др.). В тех случаях, где книжное жд соответствовало о.-сл. *zdj, *zgj, *zg, писцы частью сохраняли жд, частью заменяли это начертание начертаниями жг (на севере) и жу (на юге). Последнее начертание указывает, что в книжном произношении употреблявших его писцов несвойственное звуковой системе языка сочетание zd было вовсе устранено и заменено соответствовавшим ему этимологически сочетанием живого говора . Начертание жд можно понимать и как передачу книжного произношения с zd, сохраненного для тех немногих случаев, где в живом говоре было zz, и как условную, несовершенную передачу какого-нибудь другого произношения: если, напр., писцы читали zz согласно со своим живым произношением, они могли затрудняться или даже не испытывать надобности в более совершенной передаче этого сочетания на письме, ср. сохра-нение написания «дождь» в русском письме до сих пор. Но севернорусское написание в таких случаях жг, очевидно, нельзя читать ни как zd, ни как zz, и надо думать, что оно передавало книжное произношение zg с g краепалатальным, получившимся из смягчения d после палатального z в книжном сочетании zd; т. е. в севернорусском литературном диалекте получилось явление, противоположное тому, какое несколько ранее произошло в болгарском, где старое палатальное d в сочетании zd' утратило палатальность. Сочетания zd' (ср. в Мстисла- вовом ев. 1214 г. два раза жд, где д с крючком, обозначающим мягкость) и zg тоже отсутствовали в звуковой системе живого севернорусского говора, как и zd с d непалатальным, но были, очевидно, более удобопроизносимы, так как в говоре были сочетания z с палатальными l' и п.

Другим звуковым сочетанием литературного языка, которое могло противоречить звуковой системе живых русских говоров XI в., было сочетание sc. Фонетически это сочетание старославянского языка восходит к о.-сл. *sk перед е и i из ог. В русских говорах оно в этом положении дало sk на юге и sc на севере. Но в сущности sc трудности для произношения ни на юге, ни на севере для русского читателя не пред-ставляло, потому что оба компонента этого сочетания в живых говорах имелись, а сочетание их, если s было здесь палатализованным, не противоречило законам о сочетании согласных, действовавшим в тогдашних русских говорах; вероятно, в живом языке существовало и самое сочетание sc из вторичных сочетаний предлогов без, из и др. со словами, начинавшимися с с. На севере, благодаря совпадению с и с, сочетания sc и sc на письме не могли различаться, так как совпали в произношении. Впрочем, можно заметить, что сц в конце основы, может быть, именно потому, что не встречалось в живом языке и не вполне отвечало звуковой системе живого языка, в русских рукописях XI—XII вв. пишется значительно реже, чем ст .

Различие между книжным и живым народным произношением вызывалось тем, что нормы литературного языка у большинства славян были заимствованы из других славянских диалектов, отличных от живых диалектов тех местностей, где употреблялся тот или другой местный вариант старославянского языка. Так, l вм. чешского dl в таких словах, как молитва, в чешском варианте старославянского языка, совпадение рефлексов о.-сл. *tj, *dj с рефлексами о.-сл. *stj, *zdj, неполногласные сочетания вместо полногласных и пр. в русском варианте и т. д. вызваны южнославянской основой старославянского литературного языка. Однако далеко не все звуковые особенности тех южнославянских говоров, которые лежат в основе чешского и русского вариантов старославянского языка, сохранялись в книжном произношении этих вариантов. Так, в чешском варианте старославянского языка X в. сохранились македонские l из о.-сл. *dl, палатальное l' после губных в конце основы, t в слове тоузимъ (остальные нечешские черты — дат. тек^, падежные формы прилаг. на -аго, -оумоу, приставка нефонетические), но южнославянские рефлексы о.-сл. *tj, *kt', *dj, *stj, *skj заменены чешскими; неизвестно, до какой степени сохранялось или заменено чешским македонское произношение звуков ъ, ь, Є, q . В русском варианте старославянского языка сохранились южнославянские сочетания ra, la между согласными и в начале слова там, где в русских живых говорах были другие сочетания, но т. наз. носовые гласные заменены неносовыми; болгарское сочетание st заменено сочетанием sc (лишь в части слов согласно русскому живому произношению); иначе, чем в болгарском, стали произноситься ъ, ь и Є; болгарское произношение сочетания zd сохранялось только у части грамотных людей, у других было заменено через z в одних случаях и через z\ или zg в других.

Сопоставляя звуковые черты, сохранившиеся в том или другом местном варианте старославянского или церковнославянского языка от его первоначальной основы, с теми звуковыми чертами этой основы, которые в нем не сохранились, а заменены соответствующими звуковыми чертами того местного говора, среди которого этот вариант возник, мы видим, что наиболее устойчивыми являются те первоначальные черты этого языка, которые не противоречат звуковой системе соответствующего местного говора, менее устойчивыми — те, которые ей противоречат; т. е. сохраняются те звуки и звуковые сочетания, которые имеются в данном местном живом говоре, и заменяются звуками, имеющимися в этом говоре, те звуки и звуковые сочетания, которые в нем отсутствуют; случаи, когда в местном литературном диалекте являются звуки или звуковые сочетания, отсутствующие в местном живом говоре, очень редки.

В таких случаях, как замена | через и и zd через z в русском литературном диалекте старославянского языка, звуки основного диалекта были заменены соответствующими им этимологически звуками местного живого русского говора, благодаря чему, напр., такие слова, как ruka, vizu, совпали в этом диалекте по произношению с соответствующими им словами живого народного говора. Но иногда звуки диалекта, лежавшего в основе местного литературного диалекта, отсутство-вавшие в местном живом говоре, заменялись другими звуками этого говора, не соответствовавшими им этимологически. Так, в русском литературном диалекте старославянского языка звук болгарского диалекта, передававшийся буквою ^ и соответствовавший этимологически русскому е, но отличавшийся от него по произношению, был заменен не этим звуком, а звуком e, надо думать, потому, что был по произношению ближе к русскому e, чем к е, и воспринимался русскими как e . В том же диалекте звуковое сочетание sc заменило собою болгарское st не только там, где и в живом русском говоре было sc, но и там, где в этом говоре было c. Наконец, в севернорусском варианте старославянского языка, как мы видели, возникло новое звуковое сочетание zg, отсутствовавшее и в основном литературном диалекте, и в местном живом говоре.

Славянское правописание X—XII вв. было построено на двух принципах: фонологическом и традиционном. Первоначальное славянское правописание было, конечно, чисто фонологическим. Традиционный принцип, поскольку он расходился с фонологическим, являлся там, где возникал новый литературный диалект с отличной от прежнего звуковой системой, и выражался в том, что известные написания продолжали по традиции сохраняться не только там, где они соответствовали звуковой системе этого диалекта, но и там, где они не могли быть мотивированы литературным произношением.

Славянские алфавиты, вообще говоря, были хорошо приспособлены для передачи звуков славянского языка. При помощи их можно было передать почти все звуковые различия, имевшие этимологическое значение в том говоре, для которого они были составлены. В обоих алфавитах не хватало только особых знаков для палатальных l', п, Г, s, d', t' (последние два — в сочетаниях zd', st'); впрочем, если в этом говоре были палатальные d', t' в сочетаниях zd', st', то не было еще сочета-ний zd, st с d, t непалатальными; следовательно, палатальность d', t' была обусловлена фонетическим положением, и потому надобности в особых знаках для d', t' палатальных не было. Особые знаки палатальности при буквах л, н, р и др. были введены позднее: их нет еще в Киевских листках, а также в Син. Пс., Клоц., Сав., и они очень редки в Мар. Отсутствие в глаголическом алфавите особого обозначения для звука j объясняется тем, что этот звук не нес самостоятельной функции в звуковой системе говора, для которого алфавит составлялся: сочетание ja было только вариантом звука е в начале слова и после гласных (ср. hcTM = jasti и сън^ти = sъnёsti); в сочетании с другими гласными появление j было фонетически обусловлено . Употребление одной буквы А в глаголическом письме для е и для a после палатальных согласных было связано с тем, что последнее в звуковой системе говора было лишь вариантом звука е, фонетически обусловленным; формы типа съвAжhт€ с h, отличным от а, явились позднее .

В кириллице, представляющей следующую, по сравнению с глаголицей более приспособленную к славянской речи, стадию в эволюции славянского алфавита, для ja и е были введены различные знаки. Это дало возможность различать начальные ja иjё (напр. гаже и hMb) и а и е в таких словах, как вьсга и вь^\ъ. Впрочем, правописание от этого выиграло, по-видимому, немного, потому что в литературном произношении в начале слова осталось по-прежнему только ja, а не jё (гамь, гасти), а различие между а и е после палатальных и непалатальных согласных продолжало оставаться фонетически обусловленным. Другое нововведение кириллицы, делавшее кирилловское письмо более точным и фонетическим и, по-видимому, явившееся в ней не с самого начала, это — приспособление так наз. йотированных букв га, к, ю, ж, g для передачи йотации и, частью, палатальности предшествующих согласных.

Понятно, что если в какой-нибудь системе письменных знаков от-сутствуют средства для передачи тех или других звуковых различий, то из письменных памятников, применяющих эту систему, нельзя определить, существовали ли эти звуковые различия в звуковой системе языка их писцов. Поэтому если наличие в глаголице одной буквы для е и для ja может свидетельствовать о том, что в говоре, для которого она составлялась, е и ja этимологически не различались, то оно, во всяком случае, ничего не говорит о том, различались ли или нет эти звуки в живом или книжном языке писцов глаголических памятников. Точно так же не дает таких указаний и правописание некоторых южнославянских кирилловских памятников XII в., не употребляющих буквы га. Тем не менее можно делать вывод о закрытом или открытом произношении і в языке их писцов . Подобным же образом все глаголические памятники и кирилловские памятники, не употребляющие буквы к, сами по себе не дают указаний на то, различали ли писцы таких памятников в своем произношении e и je в начале слова и после гласных, а памятники, не обозначающие особыми значками или другими способами палатальности согласных, как Киевские листки, Син. Пс., Клоц. сб., Сав. кн. и др., не дают указаний на то, различали ли или нет писцы в своем произношении l, n, т, s и др. согласные непалатальные и палатальные. Точно так же из галицко-волынских памятников XII—XIII вв., употребляющих ^ для передачи звука, получившегося из е в новых закрытых слогах перед мягкими, нельзя извлечь никаких указаний на то, различали ли их писцы в своем произношении звук, получившийся из старого о в новых закрытых слогах, с одной стороны, и о в других положениях, с другой стороны, или не различали. Во всяком случае грубой ошибкой было бы из отсутствия такого различия в графике тех или других памятников делать заключение об отсутствии соответствующих различий и в произношении, живом или книжном, писцов.

Старославянское правописание, основанное на фонологическом принципе соответствия звуковой системе одного из южнославянских говоров, с течением времени стало применяться и там, где звуковая система местного говора была несколько иной; да и в том говоре, в применении к которому создалось это правописание, звуковая система со временем тоже изменилась. Как мы видели, эти различия между звуковой системой говора, легшего в основу старославянского языка, и звуковыми системами других славянских говоров, представители которых усваивали старославянский язык в качестве литературного, вызвали появление местных литературных диалектов старославянского языка, звуковая система которых отличалась от его первоначальной звуковой системы, но не совпадала со звуковыми системами соответствующих живых местных говоров. Это отличие новых местных литературных диалектов старославянского языка от его первоначального типа вызвало и приспособление правописания к этим диалектам и именно к ним, а не непосредственно к тем живым говорам, на почве которых они возникли. Т. е. произношение, существовавшее в том или другом ме-стном живом говоре, могло влиять на изменение норм правописания только в том случае, если оно становилось литературным для данной области. Само же живое произношение, поскольку оно не усваивалось литературным языком, могло отражаться на правописании писцов лишь в виде более или менее частых, в зависимости от их грамотности, ошибок.

Правописание, как везде, и у славян в X—XII вв. не сразу приспособлялось к звуковой системе местных литературных диалектов старославянского языка. В течение известного времени оно продолжало сохранять традиционные написания, не оправдываемые звуковой системой местного литературного диалекта. К таким традиционным написаниям в части рукописей XI и XII вв. принадлежат написания, сохраняющие этимологическое различение между ж, ж, А, с одной стороны, и буквами, передающими заменившие их в местном произношении неносовые гласные, с другой стороны, а также написания, правильно различающие этимологические ъ, ь с одной стороны и гласные о и е с другой.

Утрата носового элемента т. наз. носовых гласных в значительной части славянских говоров XI в. должна была вызвать устранение их и замену их соответствующими чистыми гласными и в звуковой системе литературных диалектов, образовавшихся на почве этих говоров. Благодаря этому старое правописание, правильно передававшее эти носовые гласные особыми буквами, теряло свою фонологическую опору и должно было усваиваться исключительно памятью и зрительным путем. При недостаточной систематичности тогдашнего образования ошибки были неизбежны. Тем не менее нам известны рукописи, несомненно написанные в области диалектов, утративших носовые гласные и заменивших их соответствующими чистыми гласными, в которых такие ошибки немногочисленны, и тенденция к этимологическому различению букв ж, ж, А, с одной стороны, и букв, обозначающих заменившие их чистые гласные,— с другой, сказывается вполне отчетливо.

Так, в Мар. ев. на 4000 случаев (число приблизительное) правильного этимологического употребления букв ж, ж и такое же число правильного употребления букв оу, ю имеется только около 30 случаев с оу, ю вместо ж, ж и около 70 случаев с ж, ж вместо оу, ю, т. е. число случаев правильного написания ж, ж на месте о.-сл. | больше 99 %, а число случаев правильного написания оу, ю на месте о.-сл. и, и больше 98 %. В книжном произношении писца, надо думать, в обоих случаях было и, и .

В Новгородских листках XI в. при 32 случаях правильного употребления букв ж, ж и 28 случаях правильного употребления букв оу, ю нет ни одного случая смешения этих букв; ввиду других признаков, указывающих на русское происхождение этого памятника, и того факта, что в Остром. ев., писцы которого, несомненно, читали ж и ж как и и и, можно выделить куски, размером превышающие размер Новгородских листков, также не имеющие ни одного случая смешения ж, ж с оу и ю, можно думать, что отсутствие такого смешения в Новгородских листках не свидетельствует о различении носовых и заменивших их неносовых гласных в произношении писца, а может объясняться грамотностью писца и его стремлением следовать традиционной орфографии.

На лл. 2—16 Остром. ев. на 130 случаев правильного написания ж, 59 ж, 173 оу и 31 ю только один раз написано ж вм. оу в слове тждж и 2 раза ж вм. ю в род. двойств. Ряд последовательно проведенных русизмов не оставляет сомнения в том, что писец в своем произношении (не только живом, но и книжном) не отличал звуков, передававшихся буквами ж, ж, от звуков, передававшихся буквами оу, ю.

В правописании лл. 17—25а Остром. ев. при тенденции писать ж (17 раз на месте ж и 11 раз вместо ю) в начале слога и ю (4 раза вм. ю и 7 раз вм. ж) после л, нарушаемой только 2 случаями этимологически правильного написания ю в начале слога и 2 случаями правильного написания ж после л, буквы ж и оу правильно различаются этимологически: на 74 случая правильного написания ж и 130 случаев правильного написания оу только один раз оу написано ошибочно вместо ж (коуп^ли).

В части Остром. ев., писанной дьяконом Григорием, лл. 25в—204с на с лишком 3000 случаев этимологически правильной постановки ж и ж и приблизительно такое же число этимологически правильной постановки оу, ю только в 56 случаях написано ж вм. оу, в 51 — ж вм. ю, в 34 — оу вм. ж и в 116 — ю вм. ж. И здесь, как и на лл. 17—25а, смешение ю и ж относительно гораздо чаще, чем смешение оу и ж, и также наблюдается тенденция к преимущественной постановке ж в начале слога и ю после согласных. При всем том количество этимологически правильных написаний ж, ж, оу, ю по сравнению с общим числом случаев, где надо было написать эти буквы, достигает 96—98 %.

Несколько чаще ошибки против этимологически правильного употребления букв ж, ж, оу и ю в 13 словах Григория Богослова XI в. Но и там число случаев написания ж, ж в соответствии со ст.-сл. ж, ж и оу, ю в соответствии со ст.-сл. оу, ю достигает 80 % всех случаев употребления этих букв.

Син. Пс. писана в области диалекта, в котором на месте ст.-сл. ж произносилось о. Но писцы придерживались традиционного правописания, правильно различавшего ж и о. Случаи, где в соответствии со ст.-сл. ж правильно написано ж, составляют 98 % всех случаев, где надо было написать ж, а случаи, где ж написано вм. о,— только 0,5 % по от-ношению к числу всех случаев, где надо было согласно традиционному старославянскому правописанию написать о.

Утрата носового свойства о.-сл. q вызвала в южнославянских говорах совпадение этого звука с е, а в русских — совпадение его после j и палатальных согласных с а. Это звуковое изменение не могло не отразиться и на литературных диалектах XI—XII вв., русских и южнославянских.

e вм. ст.-сл. А, может быть, было в произношении писца Син. Пс., который тем не менее правильно выдерживает старославянское пра-вописание, различающее этимологические А и е, и только раз 20 пишет е вм. А и наоборот.

У первого писца Остром. ев. на лл. 2—16d буквы А и а после шипя-щих и ц и буквы ^ или А и га в начале слога и после палатальных сонорных написаны более 250 раз и ни разу не смешаны ; у него же на лл. 17—25а правильно, кроме одного случая, различаются А и а после шипящих, но в начале слога обнаруживается тенденция писать га (на месте ст.-сл. ^ только 3 раза написано ^ и 9 раз га). Очевидно, писец в данном случае руководился не своими орфографическими привычками, а правописанием своих оригиналов, которых у него было два: 1) лл. 2а—16d и 2) лл. 17а—25а. Но тот же писец строго выдерживает на всех 24 листах такие русизмы правописания, как ьр и пр. между согласными, 3-е л. глаголов на -ть, imperfecta на -гаа\ъ. Такую последо-вательность можно объяснять или тем, что оба его оригинала, различаясь в правописании носовых гласных, по отношению к этим чертам представляли тождественное правописание и, следовательно, оба писаны русскими писцами, или тем, что таковы были нормы правописания, которыми руководился последний писец. В первом случае следует предположить, что писец оригинала или протографа первых 15 листов Остром. ев. руководился нормами правописания, соединявшими правильное различение носовых и заменивших их в русском произношении чистых гласных с последовательным проведением ряда орфографических русизмов. Во втором случае приходится думать, что 1-й писец Остром. ев. точно следовал оригиналу в правописании носовых гласных не потому, что старался вообще точно копировать оригинал, а потому, что, не зная твердо правописания носовых гласных, полагался на оригинал именно в этом случае.

В части Остром. ев., писанной дьяконом Григорием, А и а правильно различаются после шипящих (на 270 листов только один пример с а вм. А: науала 145а), а ^ (иногда пишется А) и га в начале слога и после палатальных сонорных почти правильно (случаев этимологически правильных написаний с ^ или А и га около 90 %); сравнительно большое количество ошибок (10 %) указывает на то, что в произношении А и га не различались.

Характерным образчиком правописания, различавшего этимологически А, с одной стороны, и га и а после шипящих — с другой, при отсутствии различия в произношении передавемых этими буквами звуков, является правописание Синайского Патерика XI в. Главный писец этой рукописи, написавший более 160 листов, пишет после пала-тальных л, Я, р только А как на месте ст.-сл. ^ (А), так и вместо ст.-сл. га, а после ш и s только а как на месте ст.-сл. а, так и на месте ст.-сл. А (случаев написания А после ш и s, по большей части этимологически правильных, всего около 6 %), но в начале слога и после ж и Y правильно этимологически различает А, с одной стороны, и га и а, с другой, проводя это различие почти последовательно; так, он пишет: гави СА, гадь, гаже n. sg. f. и n.-a. pl. n., гако, гаможе, гасно, гасти, крдтига, ддгаше, дигаволъ, дигакъ, дроугдга n. sg. f., ^"ога g. sg., свога n. pl. n., сига n. du. m., моужд a. sg., оуждсти, клджд , ГОкйжд, врдуд g. sg., кр^пъуд , окыудю, пеудльнъ, съконьудти, рдудше, удсъ, удшицд и т. п., но: A a. pl. m. и f., Аже a. pl. и f., А^ыкъ, дтг, Ауьмени, КОА СА, Z A, ТОА, МОА a. pl. m., приАти, приАтьнъ, дрьжА part., жАждеж, ЖАТВ^, \'ЫЖА g. sg., нд- ОВЬУАТИ, рдУА, УАдо, УАдь, УАСТЬ и т. п. Число случаев этимологически правильной постановки А и га в начале слога превышает 90 % всех случаев употребления этих букв в этом положении; а число случаев этимологически правильной постановки А и а после ж и Y почти достигает 90 % всех случаев употребления этих букв после ж и Y. Такое правописание не могло бы получиться, если бы писцы ограничивались только старанием точно скопировать оригинал и своим личным произношением, а свидетельствует о создании определенных орфографических норм.

Другая черта правописания, встречающаяся в рукописях XI—XII вв., но не передававшая местного литературного произношения, это — правильное различение ъ и о, ь и е в рукописях, писанных в тех областях, где литературное произношение этих звуков не различало. Такое произношение возникло впервые на почве местных, вероятно, македонских живых говоров, заменивших ъ и ь в сильном положении звуками о и е. Устранение особых звуков ъ и ь в сильном положении из звуковой системы живого говора естественно повлекло за собою и утрату этих звуков литературным произношением; и в нем, как и в живом говоре, старые ъ и ь в сильном положении совпали с о и е. Эта особенность македонского литературного произношения была усвоена и другими литературными диалектами старославянского языка, между прочим, и там, где в живом местном говоре ъ и ь в то время отличались от о и е, напр., русским литературным диалектом.

Из числа южнославянских памятников XI в. к текстам, различав-шим в своем правописании ъ и ь в сильном положении, с одной стороны, и о и е — с другой, несмотря на совпадение ъ и ь в сильном положении с о и е в книжном произношении писцов, относится, по-видимому, только Зогр.; в книжном произношении писцов Сав. кн. и Супр. о и ъ, по-видимому, различались, а глаголические южнославянские рукописи XI в., кроме Зогр., заменяют в своем правописании (т. е. более или менее последовательно) ь в сильном положении буквою е согласно произношению. Писцы Клоц. и частей Мар. и Син. Пс., в произношении которых (только ли книжном или также и в живом) совпали не только ь в сильном положении и е, но и ъ в сильном положении с о, в своем правописании, однако, сохраняют этимологическое различие между ъ в сильном положении и о, хотя и допускают ошибки против этимологически правильной постановки этих букв . Различное отношение писцов к замене ь через е, с одной стороны, и ъ через о — с другой может объясняться тем, что существовал диалект, в котором ь в сильном положении изменилось в е, а ъ продолжало сохраняться как звук, отличный от о; правописание, заменяющее ь через е и сохраняющее ъ, могло возникнуть на почве такого говора и сохраняться по тра-диции там, где ъ в сильном положении совпало с о.

Русские усвоили от южных славян в конце X в. правописание, различавшее этимологически правильно ъ и ь, с одной стороны, и о и е — с другой. Но оттуда же (может быть, немного позднее, напр., в середине XI в.) они усвоили и книжное произношение ъ как о и ь как е, причем это произношение было перенесено и на ъ и ь в слабом положении. Таким образом, это правописание должно было различать буквы, функциональное различие между которыми не базировалось на книжном произношении. Тем не менее это правописание в большей части случаев не представляло затруднений для русских писцов, потому что в русском живом произношении в XI и нач. XII в., а в значительной части говоров и позднее, ъ и ь всюду отличались от о и е. Поэтому русские писцы могли руководиться правилом писать ъ и ь там, где в соответствующих словах и формах русской живой речи слышались звуки ъ и ь, а о и е там, где слышались звуки о и е. Поэтому правописание тех слов и форм, в которых старославянским ъ и ь в русских живых говорах соответствовали свои звуки ъ и ь, в русских рукописях XI и XII вв. является обычно более выдержанным, чем во всех южнославянских рукописях того времени, и расхождение с первоначальными нормами старославянского правописания замечается по большей части только в тех словах и формах, которых не было в живых русских говорах или в которых старославянским ъ и ь в русских живых говорах соответствовали о и е или наоборот. Так, русские писцы часто писали оуповати, потому что основы оупъва- не было в живых русских говорах, и -ъмь, -ьмь в твор. ед., потому что так звучали эти окончания в живом русском произношении, и эти написания уже в некоторых рукописях

в. становятся орфографическими нормами: в обоих почерках Остром. ев. написания с -ъмь составляют 96 % всех случаев употребления формы instr. sg. от основ на -о и на -и, а в обоих почерках Арханг. ев.— все 100 %, и т. д.; основа оупова- уже в некоторых рукописях XI в. пишется исключительно с о. Видеть в написаниях -ъмь, -ьмь в русских рукописях южнославянскую традицию нет достаточных оснований; в таком случае мы ждали бы у основ на -г окончания -имь, потому что гь в южнославянском говоре, легшем в основу старославянского языка, дало i. Между тем почти все русские рукописи XI и XII в. пишут -имь в instr. sg. только в слове оукроимь и в немногих единичных примерах, а в других словах пишут последовательно -кмь, согласно литературному произношению . Помимо этих случаев, почти все примеры замены ъ через о и ь через е, какие встречаются в русских рукописях XI и нач.

в., или механически перенесены из протерографа (таких примеров много, между прочим, в Пандектах Антиоха), или находятся в словах, неизвестных из своего говора русскому читателю, или имеют о и е только на месте ъ и ь в слабом положении; примеры последнего рода имеются, главным образом, в служебных минеях, рукописях, содержащих тексты для пения.

В конце слов в южнославянских диалектах старославянского языка буквы ъ и ь в XI в. не читались. Так как отпадение ъ и ь в конце слова в южнославянских говорах не сопровождалось дифференциацией предшествующих согласных по твердости и мягкости, как позднее в русских языках, то русские писцы для того, чтобы правильно различать ъ и ь в конце слова, должны были руководиться своим местным живым произношением, а потому в окончании 3-го л. глаголов писали не -тъ, а -ть: такое правописание является нормой во всех русских рукописях XI—XIV вв.

К числу букв, различавшихся в правописании, но читавшихся в русском литературном диалекте старославянского языка одинаково, принадлежали буквы е и И в этом случае, как и в случае с буквами ъ и о, ь и е, правильно различать буквы помогало русское живое произношение. Звук, передававшийся буквою в том южнославянском диалекте, какой лег в основу русского литературного диалекта, отличался от е, но он отличался и от соответствовавшего ему этимологически звука е русских говоров, и русские отождествили его в своем произношении не со своим е, а со своим е. Но в правописании буквы ^ и е продолжали различаться этимологически, и русские писцы, которым литературное произношение не давало указаний на то, где писать где е, руководились при различении этих букв своим живым произношением, в котором старославянскому ^ нормально соответствовало е, а старославянскому е — е. В тех случаях, когда такого соответствия не было, русские писцы были лишены другого критерия различения ^ и е, кроме правописания своих оригиналов, а потому делали ошибки. Сюда относились, главным образом, следующие случаи: а) старославянские неполногласные сочетания с р^, л^, соответствовавшие русским живым полногласным сочетаниям с ере, оло, b) dat.-loc. sg. тек^, сек^, соответствовавшие русским тобі, собі, и с) основы т^лес-, д^лес- при русских тіл-, 'діл-. Естественно, что русские писцы стремились устранить эти трудности, и уже в XI в. в некоторых русских рукописях употребление е вместо ^ в большей части подобных случаев становится орфографической нормой.

В тех случаях, когда традиционное правописание не находило себе опоры ни в книжном, ни в живом произношении писцов, последние должны были руководиться известными этимологическими правилами. До нас не дошло славянских руководств по правописанию старше XIV в.: можно думать, что их и не было, но что известные орфографические традиции существовали, несомненно. Некоторые орфографические правила усвоить было нетрудно. Напр., русские и сербские писцы, читавшие ж и оу одинаково как и, легко могли запомнить правописание таких часто встречавшихся слов, как кждетъ, ржка, мжжь, оуко, доуша и др., и еще легче усвоить правило, что в глагольных суффиксах и окончаниях и в падежных окончаниях женского рода пишется -ж, а в падежных окончаниях мужского рода и двойственного числа -оу. Подобными же правилами могли руководиться русские писцы при различении а или га и А или а сербские при различении А и е.

При всем том, особенности правописания, не опиравшиеся на про-изношение, были гораздо труднее, чем особенности, находившие себе в произношении поддержку, и потому с течением времени устранялись. У недостаточно грамотных писцов — а такие составляли большинство — число случаев этимологически неправильного употребления букв, обозначавших звуки, не различавшиеся в произношении писцов или различавшиеся иначе, могло сравняться с числом случаев правильного их употребления. Позднее старая традиция правильного различения этих букв могла совсем забыться, и буквы, обозначавшие первоначально разные звуки, становились простыми дублетами с одним звуковым значением. Так, в нескольких русских рукописях XI и нач. XII в. мы встречаемся с безразличным употреблением букв ж и оу (иногда ж и ю); в новгородских рукописях XII в. и позднее мы наблюдаем безразличное употребление букв ц и Y; в XIII в. появляются русские рукописи с безразличным употреблением букв о, е, с одной стороны, ъ, ь — с другой, и т. д. Однако в славянском правописании мы замечаем тенденцию к устранению беспорядочного употребления двух букв в одном значении. Такие правописания, как новгородское, в котором с XII до XVI в. продержалось безразличное употребление букв ц и Y в одном значении, сравнительно редки. По большей же части славянское правописание избегало подобных функционально безраз-личных дублетов, или вовсе устраняя один из них, или дифференцируя их, исходя из новых принципов. Так, из русского правописания очень рано были устранены буквы ж, ж, ^ как дублеты к читавшимся так же буквам оу, ю, га, из сербского письма—буква А как дублет к е и т. д.; в Галиче, в юго-зап. Руси, в XII в. возникает правописание, дифференцирующее буквы h и е по новому принципу, отличному от традиционного, не соответствовавшего литературному произношению галичан XII в., и т. д.

Во всех таких случаях изменение правописания вызывалось отличием звуковой системы местного литературного диалекта от звуковой системы того местного литературного диалекта, на почве которого воз-никло первоначальное правописание, и сводилось к устранению таких традиционных написаний, которые передавали звуковые различия, отсутствовавшие в этом местном диалекте, и в приспособлении правописания к местному диалектическому литературному произношению, которое, как мы видели, могло не совпадать с живым народным. Так, в правописании некоторых русских рукописей XI и XII в. буква читавшаяся как ja или как а после палатальных сонорных, была заменена буквою га не только там, где и в живых народных говорах произносилось ja или а, но и в падежных окончаниях, где в русских живых говорах было е, т. е. звук, в других случаях передававшийся буквою кга, ^емлга, конга и пр.; в этом случае правописание приспособлялось к местному литературному произношению, отличному от живого. Вообще, нам точно неизвестны славянские рукописи XI—XII в., правописание (т. е. система нормированных написаний) которых соответствовало бы вполне живому некнижному произношению писцов; из этого произношения правописание обычно передает только те черты, которые были свойственны и литературному диалекту; черты же живого произношения, несвойственные литературному диалекту, отражаются на правописании памятников X—XII вв. только в виде более или менее частых ошибок, т. е. уклонений от норм правописания. В грамот-но написанных рукописях число таких ошибок редко достигает 10 % соответствующих написаний.

Приспособление орфографии к книжному произношению вызывалось не только стремлением облегчить и нормировать работу писцов, но и стремлением точнее передать это книжное произношение. Как уже указывалось, оно расходилось с живым народным произношением. Между тем многие тексты писались не для келейного употребления и не для чтения в узком кругу товарищей и родных, где произношение было неважно, а для публичного произнесения с кафедры или для исполнения хором. В таких случаях важно было не только выдерживать традиционное написание, но и в самих написаниях дать указания на то, как соответствующее слово должно звучать при исполнении. Таким образом, в результате стремления приспособить правопи-сание к потребностям устного исполнения возникали и такие изменения в традиционном правописании, в которых иначе не представлялось надобности. Так, в русских текстах XI в., особенно предназначавшихся для публичного произнесения, как, напр., в списках Евангелия, южнославянские написания лъ, ль, ръ, рь между согласными в известных случаях последовательно заменяются написаниями с ъ, ь перед плавными или по обе стороны плавных. Само по себе русское живое произношение, которому эти написания соответствовали, не могло дать толчок к такому правописанию: русские писцы, произносившие сльза, тръсть, могли прочесть и мльчати, тръгъ вместо своих мълчати, търгъ подобно тому, как они читали свіща, глава, потому что вообще не заменяли своими тех южнославянских форм, которые были для них произносимы, и если русские писцы в данном случае отступали от южнославянского правописания и писали последовательно и сознательно согласно с живым русским произношением, то только потому, что этого требовало книжное произношение, а это последнее базировалось не на русском живом произношении, а на усвоенном русскими южнославянском произношении, различавшем слоговые плавные и плавные со следовавшими за ними гласными ъ и ь.

Приспособление правописания к местному диалектическому литературному произношению совершалось постепенно, и обыкновенно новое, приспособившееся правописание в течение известного времени боролось с традиционным, пока не вытесняло его окончательно. Так, в сербском и русском правописании были устранены с течением времени буквы ж и ж, потому что и в сербском, и в русском литературных диалектах они читались как и и и и, следовательно, были для писцов лишь дублетами к буквам оу и ю. На русской почве такое правописание, в котором отсутствие ж и ж являлось уже нормой, возникло еще в XI в.: сташие памятники с таким правописанием — 2-й почерк Арханг. ев. и служебные минеи 1095 и 1096 годов; но окончательное торжество этого правописания — не раньше 2-й половины XII в.; правда, рукописи, употребляющие ж, уже в начале XII в. очень редки, в отличие от рукописей XI в., которые почти все употребляют и ж, и ж. Впрочем, в последних безразличное употребление ж и ж, с одной стороны, оу и ю — с другой, или употребление, различающее эти буквы не по этимологическому признаку, преобладает над правописанием, отличающим ж и ж этимологически от оу и ю. У сербов правописание с ж и ж сохраняется дольше, чем у русских, и еще в Мирославовом ев. конца XII в. при обычных ю и оу изредка встречается и ж.

Такую же судьбу, как ж и ж, имело в русских рукописях и Уже в XI в. вырабатывается правописание, вовсе не употребляющее этой буквы и заменившее ее всюду через га, с которым ^ совпало по своему зуковому значению. В старославянском правописании, употреблявшем букву ^ и правильно отличавшем ее от буквы А, эта буква писалась в начале слога и после палатальных сонорных; так как палатальность сонорных обозначалась, кроме того, особыми знаками палатальности, то некоторые рукописи в этом положении употребляли не а А, сохраняя ^ только для положения в начале слога. В зависимости от этого и русские рукописи, заменявшие ^ через га, придерживаются двояких орфографических норм. В одних, очень немногих, представителем которых является 2-й почерк Арханг. ев., га пишется и в начале слога, и после сонорных; зародыш такого правописания мы видим еще в Остром. ев., на лл. 17—25 и в части, писанной дьяконом Григорием; в других, старшими представителями которых является Чудов- ская псалтырь и отрывок устава и кондакарь Типографской библиотеки № 142, га пишется только в начале слога, а после палатальных сонорных пишется А с обозначением палатальности сонорных особыми значками при согласных буквах. Последнее правописание, только с устранением ставших ненужными значков палатальности, к XIII в. стало общепринятым у русских писцов.

В сербских рукописях к концу XII в. устанавливается правописание без букв А и замененных всюду буквою е. Этому установлению предшествовал период безразличного употребления букв А и е, следы которого имеются еще в Мирославовом ев. конца XII в.

Совпадение ъ и ь в большей части южнославянских и чешско-моравских говоров, проникшее и в южнославянские литературные диалекты, вызвало уже в XI в. (ср. Македонский кирилловский листок) появление правописания с одним ь или с одним ъ.

Дифференциация букв, обозначавших звуки, различавшиеся в первоначальном литературном произношении, но совпавшие в данном литературном диалекте вообще или частично, т. е. только в известных положениях, шла разными путями. Иногда трудно бывает выяснить принципы, положенные в основу такой дифференциации. Так, правописание Синайского Патерика XI в. на месте этимологических А и а после ш и s знает только а, а после ж и Y различает буквы А и а этимологически, согласно традиционному правописанию. По-видимому, принцип, положенный в основу такого различения положения после ш и s от положения после ж и Y, не фонологический, а чисто графический, до известной степени аналогичный различению таких пар, как и и ї, о и w, оу и U и т. п., потому что трудно представить себе, какие звуковые признаки объединяли звуки z и с в их отличии от звуков s и sc. Не останавливаясь на других случаях дифференциации букв по графическим и т. п. признакам, в общем редких в славянском правописании X—XII вв., рассмотрю некоторые случаи дифференциации по признакам фонологическим.

Часть Остром. ев., обнимающая листы 17а—25а, и Чудовская Псалтырь XI в. представляют правописание, в котором ж последовательно пишется в начале слога как на месте старого этимологического ж, так и вместо старого этимологического ю, а буква ю в обоих значениях так же последовательно — после сонорных согласных; таким образом, в этом правописании ж передавало сочетание ju и ju, а ю — звук и или и после палатальных согласных. Эта черта правописания представляет полную параллель к тому различению букв га и А, какое имеется, между прочим, в той же Чудовской псалтыри: в начале слога пишется йотированная буква (ж, га), после палатальных сонорных—нейотированная (ю, А).

Благодаря тому, что буквы ъ и ь в русском литературном произношении читались как о и е, русские писцы испытывали, как уже говорилось выше, известные затруднения в тех случаях, когда старославянское правописание не могло быть проверено русским живым произношением или где такая проверка давала неверные указания. Эти за-труднения в конце концов были ликвидированы в правописании тем, что в подобных случаях санкционированы были как норма написания, согласные с русским живым произношением: оупованик, instr. sg. на -ъмь, -ьмь и т. п.: таким образом, буквы ъ и ь стали писаться в сильном положении только там, где и в русском живом произношении были звуки ъ и ь. Рукописи, в которых такая ликвидация проведена, уже не дают никаких указаний на отличие книжного произношения звуков, передававшихся буквами ъ и ь, от живого произношения соответствующих звуков.

Однородную судьбу имела в русском правописании XI и XII в. и буква в тех случаях, где русское живое произношение не давало ука- заний на то, надо ли писать h или е, правописанием были зафиксированы как нормы написания с е, кроме неполногласных сочетаний с л^ пл^ъ, мл^о и пр., где сохранено h. И в этом случае рукописи, в которых такое правописание уже проведено, не дают указаний на то, сохранялось ли в литературном диалекте произношение h как е или было заменено произношением его как е, согласным с русским живым произношением.

В XII в. в южнорусских говорах произошли крупные звуковые изменения, в результате которых старое этимологическое е в новых закрытых слогах перед мягкими стало отличаться от е в других положениях и совпало с е. Это изменение было усвоено и галицко-волынским книжным произношением, в котором, очевидно, и раньше h читалось как е в согласии с живым произношением. Получившееся расхождение между этим произношением и традиционным правописанием было устранено тем, что правописание было приспособлено к новому произношению, и h стало писаться не только там, где писалось и раньше, но и там, где в произношении было е из старого е. Эта крупная реформа правописания не была принята за пределами галицко-волын- ской области; можно думать, что за этими пределами изменение е в новых закрытых слогах перед мягкими в е не было усвоено литературным диалектом, оставаясь только чертой живого народного говора. Аналогичным изменениям в южнорусских говорах подверглись в новых закрытых слогах и е перед твердыми и о, но эти изменения, если даже были усвоены книжным произношением, не вызывали потребности в изменении правописания, потому что не приводили к смешению букв и не создавали новых трудностей для писцов: звуки, получившиеся из о и из е перед твердыми, они могли передавать только буквами о и е.

Наиболее крупным изменениям в течение XII и XIII в. на Руси подверглось правописание букв ъ и ь. Благодаря совпадению этих звуков в сильном положении со старыми о и е и выпадению их в слабом положении, звуки ъ и ь были совершенно устранены из звуковой системы русских говоров, а потому должны были быть устранены и из литературного произношения, которое лишь в исключительных случаях допускало звуки, отсутствовавшие в звуковой системе местного живого говора. Таким образом, традиционное правописание, различавшее этимологически ъ и ь в сильном положении, с одной стороны, и о и е — с другой, перестало соответствовать русскому литературному произношению, и при различении букв ъ и о, ь и е писцы должны были руководиться не своим произношением, а известными грамматическими правилами, вроде того, что о, е беглые и перед л и р, за которыми следуют согласные, передаются буквами ъ и ь, а в остальных случаях пишутся о и е. Так как и эти правила для писцов представляли затруднения, то в рукописях, писанных там, где ъ и ь в сильном положении уже совпали с о и е, случаи смешения букв ъ и о, ь и е очень часты. Стремление устранить это смешение привело в конце концов к созданию правописания, устранившего вовсе буквы ъ и ь из сильного положения и заменившего их в таких случаях буквами о и е. Раньше всего такое правописание появляется в Галицко-волынской области: старшие галицко-волынские рукописи с таким правописанием относятся ко 2-й половине XII в.; в других областях оно устанавливается значительно позже: во многих русских рукописях XIII в., даже второй его половины, сохраняется традиционное правописание, различающее ъ и о, ь и е этимологически, хотя и с более или менее многочисленными ошибками, указывающими на отсутствие такого различия в произношении, не только живом, но и книжном; рукописи же с безразличным употреблением ъ и о, ь и е встречаются не только в XIII и XIV, но и в XV в.; между тем, как показывают те же рукописи, звуки ъ и ь в сильном положении совпали с о и е старыми ко второй половине XIII в. уже во всех русских говорах.

Ту же судьбу, что буквы ъ и ь в сильном положении, имели в русском правописании те же буквы и в слабом положении, если соответствующие гласные звуки сохранялись в церковном произношении; таким являлось преимущественно ъ в предлогах и приставках, ср. поздние произношения, как сокоръ, WBhTb, вопросъ, востокъ и т. п.

Буквы ъ и ь в слабом положении в русских говорах в тех случаях, когда соответствующие им звуки выпали не только в живом, но и в книжном произношении, частью стали пропускаться, частью продолжали сохраняться по традиции, причем приобрели новые функции, именно, превратились в знаки твердости и мягкости. Это было вызвано тем, что согласные, за которыми выпал звук ъ, передававшийся буквою ъ, в большинстве случаев (между прочим в конце слова всегда) произносились твердо, согласные, за которыми выпало ь, по большей части мягко. Когда за буквами ъ и ь окончательно закрепилось значение знаков твердости и мягкости, сказать трудно. Отсутствие же буквы ь еще в XVII в. не являлось показателем твердости.

При оценке показаний правописания старинных рукописей для истории живого языка следует иметь в виду, что строго выдержанное пра-вописание вообще дает ценные указания на особенности говора, на почве ко-торого оно возникло, но никогда не дает непосредственных указаний на говор писца. Было бы грубой ошибкой из правильного различения безударных а и о в нынешнем русском правописании делать вывод об окающем произношении русской интеллигенции. Подобным же образом, зная, что безразличное употребление букв ц и Y является особенностью новгородского правописания, мы не можем с полною уверенностью утверждать, что звуки с и с совпали в произношении всюду, куда это правописание проникло: культурное влияние Новгорода могло проникнуть и в такие области, где в местном говоре с и с различались, но грамотные люди, усвоившие письмо от новгородцев, могли не знать, что ц и Y — буквы для разных звуков, или считать новгородские произношение и правописание образцовыми.

Указание на личное произношение писцов мы извлекаем из их ошибок, т. е. уклонений от принятого ими правописания. Количество таких ошибок зависело прежде всего от грамотности писцов (условие, которое часто недостаточно учитывается исследователями), а также и от той внимательности, с какой писцы воспроизводили начертания своего оригинала. В последнем случае очень внимательный, но недостаточно грамотный или вдумчивый писец мог воспроизводить и те написания оригинала, которые, с точки зрения принятого им правописания, были ошибочными; понятно, что эти ошибки, как перенесенные механически из оригинала, на произношение самого писца не указывают; менее внимательный писец мог делать и такие ошибки, которых в оригинале не было, но которых он не сделал бы, если бы оригинал был другой. Ошибки, выдающие личное произношение писца, могли быть вызваны двумя причинами: или незнанием правописания данного слова или формы, если это правописание в данном случае не опиралось ни на книжное, ни на местное живое произношение, или незнанием книжного (литературного или церковного) произношения. Когда, напр., писцы Остром. ев. пишут гоукж, држгага, пригатъ, то в этих написаниях сказывается недостаточно твердое знание правописания, потому что писец одинаково читал ж и оу, ^ и га, если же мы встречаем в каком-нибудь русском памятнике XI в. написание хоуеши вместо хоs?ши, то тут мы имеем дело не с незнанием правописания, потому что писец слово хоseши читал иначе, чем хоуеши, а с незнанием того, что хоуеши передает произношение нелитературное. Ошибки против орфографических норм, вызванные незнанием правописания, вообще значительно чаще, чем ошибки, вызванные недостаточно твердым знанием книжного произношения. У недостаточно грамотных писцов число ошибок первого рода могло достигать числа правильных написаний; в таких случаях становится трудным или даже невозможным говорить об орфографических нормах, которыми руководились такие писцы. Но у грамотных писцов и такие ошибки могли быть сравнительно редки, так что правописания, которыми руководились писцы, выделяются вполне ясно. Так, в Мариинском и Остром. ев. число случаев правильной постановки буквы ж превышает 90 % всех случаев, где надо было написать эту букву, а в Словах Григория Богослова XI в. достигает 80 %, хотя писцы и в своем книжном произношении, надо думать, читали ж и оу одинаково как и. Следует заметить, что ошибки подобного рода, проистекающие от незнания, какую надо написать букву, возможны только в том случае, если разные буквы в данном правописании вообще (как в примере с употреблением ж и оу) или при известных условиях (как в случаях употребления букв а и о в безударных положениях в нынешнем русском письме или букв е и h в дореформенной орфографии) передают один и тот же звук, точнее одну и ту же фонему, т. е. звуки, не различающиеся этимологически в языке, хотя бы с акустической и физиологической стороны или в восприятии говорящего на другом языке это были звуки различные. Наоборот, в том случае, если звуки, передаваемые разными буквами, в языке писца этимологически различаются, то этот писец, если только он знает значение этих букв, т. е. обладает самой минимальной степенью грамотности, ни в каком случае не может их смешать, как бы близки эти звуки ни были между собою акустически или в восприятии говорящего на другом языке, и ошибки возможны только в том случае, если писец передает звуки не своей речи. Поэтому совершенно не соответствуют психологии письма предположения ученых, видящих иногда в смешении букв указание на акустическую близость передаваемых ими звуков (см. примеч. 2-е на стр. 644 настоящей статьи). Только на низкой степени грамотности возможно смешение букв в буквенных сочетаниях, получающих благодаря этому смешению различное звуковое значение. Это может быть в том случае, если буква обозначает не только известный звук, но в известных случаях и звуковое сочетание или известное свойство соседнего звука, обозначаемого другой буквой. Тогда это дополнительное значение буквы может ускользнуть от внимания писца. Так, в современных русских (великорусских) малограмотных письмах и записях можно встретить смешение букв а и я, у и ю, о и е (в значении ё), ы и и после согласных, а также употребление букв я, ю, е после согласных вместо ья, ью, ье; напр., пишущий пишет бю вместо бью, всо, идот вместо всё, идёт, всу вместо всю и т. п. . Подобные написания попадаются и в славянских рукописях XII в., но чрезвычайно редко, потому что свойственны только очень малограмотным писцам. Правда, имеется ряд рукописей XI и XII в., как, напр., кирилловская часть Реймского ев., Беседы Кирилла Иерусалимского XI в., Мирославово ев. и др., в которых нередко смешение букв оу и ж с буквами ю и ж, но это объясняется тем, что эти дублеты могли употребляться безразлично после палатальных согласных: гллголж и гллголж, шоумъ и шюмъ; поэтому буквы ж и ю, являвшиеся в этом положении только дублетами к ж и оу, легко могли быть отождествлены по значению с последними и перенесены в положение после непалатальных согласных.

Другую категорию ошибок составляли ошибки, вызванные расхождением между книжным и живым произношением. Как указано выше, такое расхождение почти не касалось звуковой системы местных литературных и живых диалектов. В тех случаях, где оно этой системы касалось, оно могло состоять, между прочим, в наличии в живом произношении некоторых звуков, отсутствовавших в литературном произношении, или наоборот, в наличии в литературном произношении таких звуков, каких не было в живом произношении. Так, в сербских живых говорах были особые согласные (вероятно, краепалатальные g, k) из общеславянских *dj, *tj, каких не было в сербском литературном диалекте старославянского языка в XI—XII в., имевшем в соответствующих словах и формах zd, st; и в сербских, и в русских живых говорах был звук е, которому в литературном произношении и сербском, и русском соответствовало, по-видимому, е; наконец, ъ и ь русских и сербских живых говоров в сильном положении отличались от тех о и е, которые произносились в местных литературных диалектах на месте орфографических ъ и ь. Но слова и формы литературного диалекта, соответствовавшие тем словам и формам живых говоров, в которых слышались эти звуки, произносились с другими звуками, имевшимися в этих говорах; поэтому разница между литературным и живым диалектом в этих случаях ощущалась не как разница в произношении, а как разница в самих словах или формах; напр., слово свішта или свіща сербский и русский читатели воспринимали не как литературное произношение их слова свИга или свіча, а как слово литературного языка, соответствующее их вульгарным словам свШа или свіча. В тех случаях, когда писцы должны были, как в случаях с написанием ъ, ь и h, руководиться не книжным произношением, а своим живым, ошибки от расхождения между живым и книжным произношением частью превращались в ошибки от расхождения между живым произношением и правописанием, не опиравшимся ни на живое, ни на книжное произношение; такие ошибки были не реже, чем ошибки, вызванные несоответствием между книжным произношением и правописанием, рассмотренные выше. Русские писцы XI в., читавшие по-книжному ъ как о, но отличавшие ъ от о в своем живом произношении, делали ошибки, т. е. писали ъ вместо о и наоборот, если их живое произношение расходилось с правописанием; то же самое можно заметить и относительно употребления буквы h русскими писцами. Так как подобные ошиб-ки были очень часты, то правописание стремилось ликвидировать получающиеся от этого трудности санкционированием ошибочных написаний в качестве нормы.

Обратное явление, когда в литературном произношении имелись звуки, отсутствовавшие в живом произношении, были реже. Может быть, такой случай представляло новгородское книжное произношение XI и нач. XII в., если в нем различались звуки с и с, тогда как в живом новгородском произношении они совпали в одном звуке. В этом случае писцу легче было написать правильно, чем в том случае, если бы эти звуки не различались и в книжном произношении; поэтому в новгородских рукописях XI и нач. XII в. случаи ошибок против правильного употребления ц и Y, естественно, должны были быть реже, чем ошибок против правильного употребления ж и оу. В роскошных новгородских списках Евангелия — Остромировом, Мстиславовом, Юрьевском, Куприяновских отрывках евангелия — случаев смешения ц и Y вовсе нет, хотя нет достаточных оснований для того, чтобы думать, что они писаны не новгородцами; в менее тщательно писанном списке отрывка церковного устава и кондакаря конца XI в. Типографской б-ки № 142 на 124 листах случаев смешения ц и Y всего три; много таких случаев в недостаточно грамотно написанных служебных минеях 1095—1097 гг.; возможно, что писцы и в своем книжном произношении не различали с и с. Безусловно, выдержать в своем книжном произношении правильное различение звуков с и с, раз его не было в звуковой системе живого говора писца, было, конечно, значительно труднее, чем правильно произнести такие старославянские слова, отличавшиеся от русских по произношению, какие заключали звуки, имевшиеся в звуковой системе живого говора писца; т. е. писцу труднее было, напр., в своем произношении и правописании выдержать различие между ц и ч в каких-нибудь словах вроде д^вицл существ. и д^вихл прилаг., чем правильно произнести и написать ф в св^фл или рл в грлдъ. Поэтому уже в Минеях 1095 слл. годов случаи смешения ц и Y гораздо чаще, чем ошибки в употреблении ф и Y и неполногласных сочетаний.

Обычно расхождение между живым произношением и правописанием, вернее между живым произношением и произношением книжным, выразившимся в правописании, было расхождением не в звуковой системе, а в употреблении отдельных слов и форм книжного и живого языка. Остановлюсь для иллюстрации на памятниках только русского письма; аналогичные явления представляют и другие славянские памятники того времени. В русском литературном диалекте старославянского языка не принято было, между прочим, употреблять русские слова с полногласием, с Y, с начальными ло-, ро-, о-, если им имелись болгарские параллели с неполногласием, с ф, с начальными лл-, рл-, е-: русские писали и читали глава, грлдъ, св^фл, ллкъть, рлко- та, кдинъ, е^еро и пр., а не голова, городъ, свhYа, локъть, рокота, одинъ, о^еро. Только очень немногие слова в русском звуковом виде являлись исключением из этого правила; в большей части русских рукописей XI и XII в. сюда относятся только основа уюж-, являющаяся в них или только в таком виде или сравнительно часто при болгарском тоужд- или штоужд-, но некоторые памятники, как Остром. ев. и Чудовская псалтырь, знают только тоужд- и sоужд-. Остальные подобные слова употребляются последовательно или более или менее часто в русском звуковом виде только в отдельных рукописях; таковы основа полон- во 2-м почерке Изборника 1073 г., основа полов- в Галицком ев. 1144 г., (только в этом виде), начальное ро^- в Изборнике 1073 г., Беседах Кирилла Иерусал., Синайском Патерике и др., лодига в Типографском ев. № 1, Галицком ев. 1144 г., в Сказании о Борисе и Глебе, один- в Синайском Патерике и др. и т. п. Вообще же таких слов сравнительно немного даже в наиболее богатых ими памятниках, как списки русских переводов и оригинальных статей, а из русских списков памятников нерусского происхождения — Синайский Патерик XI в. Такие отдельные слова в русском звуковом виде, поскольку они в тех или других памятниках употребляются последовательно или более или менее часто, нельзя рассматривать как ошибки, вызванные недостаточным знанием старославянского языка; между прочим, главный писец Синайского Патерика, человек достаточно грамотный, правильно различавший А и га в начале слога и А и а после Y и ж, не мог не знать или не уметь прочесть старославянские слова, бывшие в его оригинале, и заменить их русскими ненамеренно. За вычетом таких отдельных слов, употребляющихся в тех или других рукописях в русском звуковом виде более или менее часто и, следовательно, до известной степени вошедших в литературный язык, остальные слова русских живых говоров, отличавшиеся от соответствующих слов старославянского языка названными выше звуковыми чертами, в русских рукописях X—XI вв. почти не встречаются.

Рядом со словами в полногласном виде в некоторых русских рукописях XI—XII вв., но исключительно в текстах южнославянского или моравского происхождения, встречаются как бы «антирусизмы» — слова в неполногласном виде, образованном ошибочно от русских полногласных слов. Такой антирусизм представляет слово планенига вместо пл^енига в Словах Григория Богослова XI в.; то же слово, в форме пллнении, имеется и в Чудовской Псалтири XI в.; здесь неполногласная форма образована от русской полногласной по аналогии с такими параллелями, как головл—гллвл, соломл—сллмл. Сюда же относятся и неполногласные сочетания, не совсем ясные по происхождению, запад-нославянского типа с ло и ро вместо русских оло и оро, южнославянских л^, лл, рл; таких примеров много в Синайском Патерике XI в.: ^лоть- никъ, вроту, окронишл СА, плонишл (ПЛ^НИША) и др.; они есть и в других русских рукописях, но в единичных примерах: сломенл Изборник 1073 г. (= сл^-), въ^врохенига Бес. Кирилла Иерус., хроминж Пандекты Антиоха, про^дьньство Минея 1096 г., сковрод^, сковродопехьци Ефрем. Кормчая XII в.

Если старославянских параллелей с неполногласием, ф, начальными лл-, рл-, е- и т. д. к тем или другим русским словам с полногласием, Y, начальными ло-, ро-, о- и т. д. известно не было, то эти русские слова сохранялись и в литературном языке в русском звуковом виде без бол- гаризации. Таковы прежде всего имена собственные, как ВАхесллвъ, Володимеръ , Вьсеволодъ, Ростисллвъ, Новъгородъ, Берестово, Ростовъ и др.; сюда же относятся и нарицательные имена и другие слова, встре-чающиеся в русских переводах и оригинальных статьях и неизвестных писцам в болгарском облике, как плволокл, кере^о^олъ, вологл, оторопь, керестик и т. п.

Употребление в русских текстах слов в русском звуковом виде, как таких, которым в старославянском языке не имелось соответствующих дублетов в болгарском звуковом виде, так и таких, к которым подобные дублеты имелись, относится не к правописанию этих текстов, а к их словарю. Поэтому писцы, строго придерживавшиеся тех или других определенных норм правописания, независимо от правописания их оригиналов, могли при списывании разных статей с разным количеством подобных русизмов сохранять их словарные особенности, не болгаризуя слов, встречавшихся в этих статьях в русском звуковом виде, и не придавая русского звукового облика словам болгарским. Так, в Успенском сборнике XII в. в русских по происхождению статьях (Сказание об убиении Бориса и Глеба, Сказание о чудесах Бориса и

Глеба и житие Феодосия) значительно больше слов в русском звуковом виде, чем в статьях нерусского происхождения, а из русских статей по употреблению таких слов Сказание о чудесах Бориса и Глеба отличается от Сказания об убиении Бориса и Глеба, а последнее — от жития Феодосия, между тем как собственно правописание 1-й части Успенского сборника, где имеются все эти статьи, более или менее одно и то же. Те писцы, которые, списывая старославянский текст, не стремились его русифицировать, могли делать ошибки в правописании, выдававшие их произношение, но без особого труда сохраняли, независимо от своей грамотности, словарные особенности оригинала, в том числе и такие слова, которые представляли лишь незначительные отличия в звуковой стороне от однозначных слов их родного говора. Поэтому в некоторых русских рукописях, представляющих списки текстов, восходящих к нерусским протографам, русизмы такого рода отсутствуют вовсе или представлены ничтожным количеством примеров. Там же, где такие русизмы имеются, их часто трудно объяснять как ошибки, сделанные писцом по невнимательности (если допустим, что писец прочел не так, как написано, что возможно, если написанное слово отличалось от того, какое вместо него прочел писец, только одной буквой, напр., одинъ вм. единъ, хоуеши вм. хоs€ши и т. п.), и приходится на них смотреть в известных случаях как на более или менее сознательную попытку русификации языка памятника, что, по-видимому, имеет место в Синайском Патерике, и только в текстах русского происхождения можно их объяснять и тем, что автор или пере-водчик недостаточно овладели старославянским языком. Те же соображения применимы не только к русским, но и к другим славянским рукописям. Так, рассматривая под углом этих соображений Киевские листки, мы поймем, почему в них, хотя они написаны чехом, нет таких чехизмов, как дл вместо южнославянского л и т. п.: их нет именно потому, что такого рода чехизмы для писца были особенностями, отличавшими словарь его родного говора от словаря литературного языка, а он не испытывал потребности в чехизации этого словаря. Остается сказать несколько слов о проникновении морфологических особенностей живого местного говора в местный диалект литературного языка или в его правописание. Остановлюсь только на данных, представляемых памятниками русского письма. Об окончаниях instr. sg. на -ъмь, -ьмь и 3-го л. глаголов на -ть уже говорилось: причины, вызвавшие проникновение этих окончаний в русский диалект старославянского языка, в значительной степени орфографические. Чисто морфологическими могли быть причины проникновения в этот литературный диалект форм dat.-loc. sg. ток^, сок^ и падежных окончаний на соответствовавших южнославянским падежным окончаниям на -А, от основ на палатальные. В первом случае южнославянские формы старославянского языка тек^, сек^, читавшиеся русскими с e: тебе, себе, совпали в их произношении с формами gen.-асс. теке, секе; стремление отличить их приводило к их замене формами живого говора. Во втором случае, благодаря тому, что А после палатальных и j читалось как а, получалось совпадение падежных форм gen. sg. и nom.- асс. pl. f. с формой nom. sg., а acc. pl. m. с gen. sg. m., совпадение, про-тиворечившее всей морфологической системе славянского языка. Тем не менее, и те, и другие формы проникли в русский литературный диалект лишь в незначительной степени. Большая часть русских списков с памятников нерусского происхождения вовсе не знает названных падежных форм на или допускает их лишь в самом незначительном количестве в виде ошибок против нормы; меньшая часть таких списков и списки русских переводов и оригинальных статей хотя и употребляют эти формы более или менее часто, но наряду с форма-ми на -А , по большей части предпочитая последние. Более употребительны в русских рукописях XI и XII вв., в том числе и в списках с текстов нерусского происхождения, формы dat.-loc. sg. ток^, сок^, причем частью употребляются наряду с формами тек^, сек^ (или теке, секе), частью совсем вытеснили последние формы (напр., в Гал. ев. 1144 г.); но в большей части церковных памятников нормой остаются все же южнославянские формы тек^, сек^ (или теке, секе). Кроме этих форм довольно рано проникают в русский литературный диалект формы dat. sg. прилагательных на -омоу, согласные с русским живым произношением; позднее, к концу XII в., эти формы почти вытесняют собою первоначальные формы на -оуоумоу и -оумоу. Неясно, вызвана ли эта замена только влиянием русского живого произношения или также влиянием какого-то южнославянского диалекта, ср. окончание -омоу в Пражских отрывках, идущее, очевидно, оттуда же; неясны также и самые причины, вызвавшие вытеснение этим окончанием из литературного языка окончания -оумоу, так как окончание gen. sg. -аго, не свойственное ни сербским, ни русским живым говором, держится в южнославянских и русских литературных диалектах упорно и дольше XII в., не заменяясь окончаниями -ога и -ого живых говоров. Неясно также, какими причинами вызваны изменения в образовании имперфекта в русских рукописях XI и XII вв.

Говоря о литературном или книжном языке и правописании, не надо смешивать с ними язык и правописание приписок нелитературного характера, в которых писцы не заботились о литературности своего языка и мало заботились о грамотности. Здесь поэтому обычны слова и формы, не принятые в литературном языке; таковы, напр., приписка в Остром. ев. со словом перегънжвъ и календарные заголовки с gen. sg. основ на палатальные женского рода, как нед^^ моууениц^ во многих рукописях XI и XII вв., начиная с Остром. ев.