§ 32. Н. В. ШЕЛГУНОВ В КРЕПОСТИ
В 1863 и 1864 гг. Петропавловская крепость была настоящим пансионом русских писателей: в различных ее казематах одновременно находилось их трое — Писарев, властитель дум молодежи — Чернышевский и Шелгунов (1824—1891 гг.).
Последний провел в Алексеевском равелине год и семь месяцев. Писарев сделался узником на девять с половиной месяцев ранее Шелгунова и вышел из крепости на два года позднее его, а Чернышевский пробыл там с 7 июля 1862 г. по 20 мая 1864 г. В течение одного года и одного месяца одни и те же своды и одни и те же стены Алексеев- ского равелина одновременно давили Чернышевского и Шелгу- нова.ч
Шелгунову военный суд предъявил обвинение в недозволенных сношениях с «государственными преступниками» Обручевым и Михайловым, в составлении и чтении прокламации «К солдатам» и в участии в составлении прокламации «К барским крестьянам». Все эти обвинения военный суд нашел недоказанньйя«7~но оставил Шелгунова «в сильном подозрении». Вопрос об обвинении Шелгунова в составлении прокламации «К молодод^ поколению» не был возбужден, так как автором ее, как мдо уже знаем, признал себя Михайлов. N
Процесс Шелгунова представляет для нас интерес как показатель того пути, которым шло царское правосудие. Вовніуай суд, прежде чем вынести свой приговор, запрашивал мнениеII отделения. Никаких доказательств виновности Шелгунова военному суду не было представлено, а потому, по мнению этого суда, Шел- гунов должен был быть освобожден. Однако в секретном деле архива имеется документ, в котором генерал-аудиториат, ставя в известность III отделение об отсутствии доказательств виновности Шелгунова, добавлял: «Но, имея в виду, что независимо от чисто юридических соображений, может быть признано будет неудобным в видах административных оставить Шелгунова проживать на свободе, в особенности в столице, и без учреждения за ним особого надзора, аудиторский департамент считает долгом, предварительно окончательного разрешения вопроса об освобождении Шелгунова, покорнейше просить ваше высокоблагородие о доставлении по сему предмету заключения III отделения»
III отделение отвечало, что Шелгунов не может быть оставлен в Петербурге даже под надзором.
26 октября 1864 г. царь утвердил приговор генерал-аудиториата: лишить Шелгунова мундира и пенсии и по постановлению министерства внутренних дел сослать в одну из отдаленных губерний.В процессе Шелгунова была еще одна интересная подробность, выявленная нами из архивного дела. Комиссия военного суда, не находя доказательств виновности Шелгунова, обратила внимание на подложный документ предателя Костомарова (подробнее об этом см. ниже в нашем очерке суда над Чернышевским) и поинтересовалась пикантным вопросом: кто такой Соколов, к которому написано письмо Костомарова, и где он находится? Этот вопрос ставил III отделение в крайне затруднительное положение,
1 ЦГИА в Москве. Фонд III отделения, 1 эксп., 1862, № 230, ч. 28.
«О подполковнике Николае Васильевиче Шелгунове» (л. 168 и 169, оборот). См. также В. И. П., Процесс Н. В. Шелгунова — «Голос минувшего» 1915 г. № 6, так как адресата Соколова в действительности не существовало, а потому он и не мог быть найден. III отделение обошло этот вопрос молчанием, ограничившись указанием, что в деле имеются показания Костомарова. Не ответило оно и на вопрос, в каких действиях и сочинениях Шелгунова проявилось его противоправительственное направление.
Председатель следственной комиссии князь Голицын остался очень недоволен такими вопросами военного суда и просил устранить их на будущее время.
Следствие и суд тянулись долго, и Шелгунов во все время их производства, с 15 апреля 1863 г. до 24 ноября 1864 г., оставался узником Алексеевского равелина.
Как Писарев и Чернышевский, Шелгунов просил разрешить ему литературную работу для поддержания существования его семьи. В те годы такое разрешение давалось, и Шелгунов превратил одиночный каземат равелина в свою рабочую комнату. Он написал здесь много статей для печати и в том числе по вопросам уголовного права, например, «Современное значение уголовного права в Западной Европе» [139].
В другой статье Шелгунова — «Одиночное заключение и смертная казнь» — автор дал материал, позволяющий нам угадать его собственные переживания в Алексеевском равелине.
Свои теоретические рассуждения об одиночном заключении он дополнил описанием переживаний одиночника. В описании ясно виден режим Алексеевского равелина. Особенно волновало Шелгунова подсматривание за ним через оконце в двери камеры. Оно возмущало его еще сильнее, чем тишина и молчание стражи. «Вы слышите шорох у своих дверей, — писал он, — и затем видите неизвестно кому принадлежащий глаз, устремленный из-за чуть-чуть приподнятой занавески. Этот внезапно устремленный глаз коробит вас до бешенства и не дает вам покою целый день. Можно относиться, наконец, равнодушно ко всей таинственности и молчанию стражи, можно привыкнуть ко всему, пожалуй, даже к одиночеству, но глаз, выглядывающий одиноко из-за занавески, такая мучительная вещь, к которой привыкнуть решительно нельзя».Из письма Шелгунова к жене, отправленного из равелина 1 декабря 1863 г., видно, что ему были разрешены свидания раз в десять дней 7 Они происходили у него с женой, сестрой и тещей.
Из воспоминаний Шелгунова о его пребывании в равелине мы узнаем, что он отметил как выдающееся событие приход к нему в камеру трубочиста. После этого тюремный сторож просил его никому не говорить об этом. Узника повергал постоянно в недоумение равномерный мягкий звук, раздававшийся в одной из камер. После он узнал от брадобрея, что это заключенный Серно- Соловьевич упражняется игрой в мяч [140].
Для своих литературных работ Шелгунов нуждался в новых книжках и журналах, а потому и просил разрешить ему получение книг по «истории, политической экономии и юриспруденции», мотивируя просьбу отсутствием таких книг в библиотеке равелина.
На содержании этой библиотеки мы остановимся несколько ниже.
24 ноября 1864 г. Шелгунов был переведен из Алексеевского равелина в ордонансгауз, и в начале декабря он прибыл в Вологду в административную ссылку. Затем он попал в Великий Устюг, позднее — в Никольское, снова в Вологду, потом в Калугу и так странствовал как подневольный странник под надзором полиции почти 17 лет.
Он продолжал жить литературным трудом. Ему принадлежит честь одним из первых познакомить русских читателей с положением пролетариата в Англии и во Франции и с трудами Энгельса. Он писал («Современник» 1861 г. № 10): «Имя это (Энгельс. — М. Г.) у нас совсем неизвестно, хотя европейская экономическая литература обязана ему лучшим сочинением об экономическом быте английского рабочего» [141].Заявление Н. В. Шелгунова о том, что в библиотеке Алексеевского равелина он не находил литературы по нескольким отраслям знания, возникает вопрос о содержании этой библиотеки. Стоит ли говорить, какое большое значение представлял для узников равелина состав книг библиотеки этого места заключения. Следует помнить, что при запрещении занятий физическим тРУД0м и при разрешении литературных занятий лишь с соизволения царя, чтение книг оставалось для большинства заключенных единственным средством времяпрепровождения. Между тем в нашей исторической литературе не появлялось никаких сведений о составе библиотеки Алексеевского равелина. Не оказалось их и в архиве дел Алексеевского равелина, за исключением только трех небольших дел. Первое дело — за 1864 год, т. е. тот самый год, когда в равелине содержались Чернышевский, Шелгунов, Серно-Соловьевич, Ветошников и др. Трое последних названных заключенных пополнили библиотеку предоставлением ей русских книг в количестве 17 названий и иностранных—в числе 11 названий. Повидимому, вся библиотека составилась из таких случайных пожертвований. В архивном деле приведены названия книг лишь на русском языке, а относительно иностранных книг указано лишь их количество на том или другом языке. Далеко не всегда указаны годы издания книг. Полное отсутствие книг, изданных ранее 1822 года, и наличие в библиотеке всего трех книг издания 20-х годов и четырех книг, изданных в 30-х годах, явилось для нас показателем отсутствия научных книг в библиотеке равелина во всяком случае до 40-х, а может быть даже и до 60-х годов. Мы лишь знаем, что в более ранние годы и позднее узникам Алексеевского равелина предоставлялось для чтения всего охотнее книги так называемого «духовно-нравственного» содержания.
В исследованной нами описи библиотеки за 1864 год таких духовных книг оказалось около 200 экземпляров, а различных названий — 38. С перечня именно этих книг и была начата опись библиотеки. По содержанию они не отличались разнообразием. Здесь были четьи-минеи, часословы, каїехизисьі, библии на русском, французском и немецком языках, жития святых мучеников, путешествия по святым местам, псалтыри и т. п. [142].Из описи нельзя выяснить, приводится ли в ней число названий иностранных книг или число томов на иностранных языках. Вернее предположить последнее. В описи сказано, что книг на немецком языке было 28, на французском — 105, на английском— 4, на латинском—2 и на еврейском—1. Кроме того, Ветошников пожертвовал библиотеке свои 11 иностранных книг.
которыми пользовался в заточении. К сожалению, как уже указано, названия иностранных книг в описи не приведены.
Что касается книг на русском языке, кроме религиозных, то их оказалось в библиотеке всего вместе с книгами, пожертвованными тремя заключенными в 1864—1865 гг., только 144 книги (74 названия). Из 50 книг, годы издания которых были указаны, половина была издана в 50-х годах и 11 книг — в 40-х. Рассмотрение заглавий этих книг показывает, что библиотека составлялась совершенно случайно и находилась в самом жалком состоянии. В нее вошли разрозненные номера различных журналов (министерства внутренних дел, министерства государственных имуществ, «Библиотеки для чтения», «Морского сборника», «Русского вестника», «Вестника природы»), отдельные тома сочинений Пушкина, Дельвига, Карамзина, Достоевского, Грибоедова, Диккенса, Полежаева, Аксакова и писателей XVIII в. — Сумарокова, Озерова, Фонвизина, Кантемира и др. Таким образом, набралось по беллетристике всего 26 названий. Совсем бедно были представлены различные отрасли научного знания. По истории оказалось всего 11 названий, а между тем она после беллетристики заняла первое место. Из книг по истории отметим: Маколей, собрание сочинений — один том; Бокль — две книги; Устрялов, «История России» — один том; Полевой, «Русские полководцы с Петра I до Николая I» (1845); Раевский, «Воспоминания о походах 1813 и 1814 гг.» (МоскЕа, 1822); неизвестного автора, «Опыт истории театров древних народов» (1849); Стойкович, «Нравы, обычаи и памятники всех народов» (1846); Погодин, «Похвальное слово Карамзину» (1845) и др.
Были книги научного содержания — по медицине (Валентини, «Физиология человеческого тела», 1851; Соколовский, «Об успокоении нервов», 1859, и пара других книг), по географии (Гаст- гаузен, «Закавказский край», 1857; неизвестного автора, «Год на Севере»; Чужбинский, «Очерки Днестра»), пара книг по ботанике и биологии (начальный курс ботаники Дакендола, М., 1838; Ша- ховский, «Краткая ботаника», СПБ, 1853; Берви, «Физико-психологический взгляд на начало и конец жизни», Казань, 1858).
Слабое удовлетворение находил очень развитой в одиночных тюрьмах спрос на учебники иностранных языков. В библиотеке Алексеевского равелина этот отдел был представлен всего пятью книгами: Гуро, «Книга для начинающих учиться французскому языку», СПБ, 1842; «Руководство к изучению французского языка», М., 1842; «Французский язык, изложенный для русских», М., 1848, и словари: «Англо-русский лексикон», 1826, и «Русско-немецкий словарь» Шмидта.
В названной описи библиотеки отмечено также наличие двух экземпляров книги «Новейшие начертания о шахматной игре» Бурдоне, перевод с французского; к ним — два ящика с фигурами, М., 1853. Неизвестно, имелись ли в равелине эти шахматы или их комплекты были обозначены лишь на обложке книги Бурдоне. Во всяком случае, нам не попадалось в воспоминаниях узников равелина упоминаний о шахматах. Конечно, если шахматы и выдавались какому-нибудь заключенному, то лишь для игры с самим собой. Но мы знаем, что режим крепости едва ли мирился с таким развлечением.
Чтобы закончить сведения о библиотеке 1864 года, отметим книги, подаренные ей узниками при оставлении ими крепости. Так, Шелгунов при освобождении из равелина оставил для библиотеки четыре тома Диккенса и 12 книг журнала «Русское слово» за 1863 и 1864 гг., когда в нем печатались его статьи, написанные в равелине. Заключенный Ветошников, сосланный в Сибирь взамен каторжных работ за сношения с Герценом и Огаревым и за распространение нелегальной литературы, предоставил библиотеке равелина «Растения» Шлейдена, «Популярные лекции о машинах», «Очерки Днестра» и «Очерки прошлого» Чужбин- ского, «Бедные дворяне» Потехина и 11 названий иностранных книг.
Такой случайный состав библиотеки не позволял заключенным заниматься углубленным изучением каких-либо вопросов. Только разрешение получать собственные книги выводило их из затруднения и давало возможность Писареву, Чернышевскому и Шелгу- нову развить их литературную работу в крепости до очень больших размеров.
Вероятно, нахождение в равелине нескольких писателей поставило перед комендантом крепости вопрос о жалком состоянии библиотек для узников этого равелина. 9 ноября 1865 г. он обратился к шефу жандармов с особой бумагой, в которой писал: «Существующая с давнего времени при доме Алексеевского равелина библиотека по незначительному числу книг, в особенности исторических, находится в неудовлетворительном состоянии». Поэтому он предлагал закупить книги в числе 61 названия по представленному им списку. В списке стояли имена таких писателей, как Шлоссер, Гервинус, Соловьев, Устрялов, Костомаров, Бокль, Гумбольдт, Риттер и др., всего на сумму 315 рублей. Прошло больше года, а ответа не приходило. Тогда комендант сам затратил 240 руб. и приобрел в январе 1867 года для библиотеки сочинения Шлоссера— 12 томов, Соловьева— 12 томов, Риттера «История землеведения» — три тома, Гончарова -—¦ два тома, много книг о путешествиях и подписался на «Вестник Европы» на 1867 год. Через два года было приобретено в книжном магазине Вольфа еще несколько книг на 67 руб., но списка их в деле нет, и на этом исчерпываются сведения о библиотеке.
Использованное нами архивное дело 1864 года с описью библиотеки содержит опись вообще всего имущества равелина и проливает некоторый свет на материальные условия существования заключенных в 60-е годы. Поэтому мы здесь воспроизведем из этого дела некоторые сведения.
В описи подведен итог всего имущества в камерах, на кухне и в кладовых. Большей частью число предметов определялось цифрой 21, в соответствии с количеством одиночных камер. Так, по 21 предмету было: столовых серебряных ложек, оловянных мисок, солонок, стаканов оловянных, стеклянных стаканов для ночников, умывальников, сосновых кроватей, тюфяков из оленьей шерсти, столов, стульев. Кроме того, было: 42 оловянные тарелки, т. е. по две на заключенного, 24 медных подсвечника, 20 чайных ложек, икон малых 20 и 4 больших в ризах и киотах красного дерева, ножных кандалов — 8, ручных — 5, кандалов шейных с цепью—1, смирительная рубаха—1, рукавицы смирительные — 1, чернильниц — 6, стульчаков — 20, шкафов — 4, дубовая ванна. Постельного белья было: наволочек— 120, простыней хол- щевых — 63, а столового белья — 60 скатертей и 60 салфеток. Относительно подушек в описи помечено, что они сделаны из перьев.
Некоторые из предметов тюремного обихода возбуждают у нас сомнение. Так, в описи записаны столовые серебряные ложки. Между тем никто из узников Алексеевского равелина не говорит о них в своих воспоминаниях. Наоборот, Обручев определенно говорит об употреблении им деревянной ложки. Удивительно, что до 1864 года в целости хранились кандалы с шейной цепью. Еще 31 марта 1826 г. состоялось распоряжение об уничтожении цепей, колодок и рогаток; но для Алексеевского равелина этот закон не был писан. Коллекция из 8 ножных и 5 ручных кандалов, шейных цепей, смирительных рукавиц и рубахи на 21 заключенного была более чем внушительна. Впрочем, случаи применения шейной цепи до нас не дошли.
Администрация равелина имела в запасе для заключенных разного вида оков больше, чем чернильниц, которых было всего шесть. Это опровергает правильность свидетельства одного из чинов администрации равелина в 60-е годы, Борисова, о том, что во всех камерах были оловянные чернильницы с гусиными перьями.
Этот Борисов сообщил в своей статье некоторые другие черты тюремного быта и крепостной обстановки заключенных. Они были одеты в белье и платье без всяких крючков, замененных тесем
ками. В качестве головного убора полагалась мягкая русская фуражка. Постельное белье должно было меняться каждую субботу, а сами они два раза в месяц отводились в баню в одном из номеров равелина (очевидно, здесь стояла дубовая ванна, упомянутая в описи). Заключенные вызывали к себе дежурного стуком в стеклянное оконце двери камеры 7
Вызывает у нас сомнение питание заключенных в равелине в первой половине 60-х годов. Мы уже знаем, как отзывался о питании Михайлов, сидевший в Невской куртине. Он называл обед претендующим на «дворянский обед» и предпочитал бы щи и кашу. Нам попалось в фонде архива Петропавловской крепости специальное дело 1861 года — «Тетрадь о кушаниях, приготовляемых для лиц, содержащихся в доме Алексеевского равелина» [143]. Записи в тетради содержат названия блюд на каждый день ноября 1861 года. Записи так необычны, что совершенно расходятся с отзывами Михайлова о супе как о грязной воде. Невольно возникает вопрос, что же именно из перечисленных яств доходило до желудка узников. Если бы стол действительно был так богат и разнообразен, как он описан в «Тетради кушаний», то заключенные, конечно, вспоминали бы его в своих мемуарах, а этого не было.