§ 43. РОГАТКИ, СТУЛЬЯ, КОЛОДКИ, ЦЕПИ

Названия рогатки и стулья [156] звучат для нашего времени совсем необычно и возбуждают недоуменный вопрос о тех предметах, которые носили эти названия. Но история царской тюрьмы так тесно связана с историей рогаток, стульев, колодок и цепей, что нельзя обойти молчанием эти орудия отягощения тюремного заключения.

Под названием «рогаток» подразумевались особые металлические ошейники, на внешней поверхности которых были вделаны железные прутья или гвозди, настолько длинные, что арестант с такой рогаткой на шее был лишен возможности прилечь и был принужден все время оставаться стоя или в сидячем положении, но не прислоняясь спиною к чему-либо. Именно такое описание этих рогаток дал очевидец их Венинг, указавший, что число таких гвоздей на обруче ошейника было три, а размер каждого такого прута — восемь дюймов (20 см.). Но мы имеем возможность составить себе правильное представление об этих рогатках по двум их экземплярам, хранящимся в Государственном историческом музее в Москве. Это очень редкие экземпляры и едва ли не единственные. А между тем это орудие отягощения лишения свободы было чрезвычайно распространено даже в первой четверти XIX века. О них упоминает и Радищев, описывая семью жестокого помещика, заковывающего своих крестьян и надевающего на их ноги колодки, а на шею рогатки [157]. Помещая фотографический снимок с рогаток, хранящихся в Историческом музее, мы вместе с тем даем переснимок с рисунка «Женщина в рогатке», сделанного Самокиш-Судковской, из книги А. Ф. Кони «Федор Петрович Гааз». Нет никакого сомнения, что рогатки не были одинаковы, так как форма их, вес, число спиц на них не были установлены каким-нибудь законом. Простота же их изготовления давала возможность выделывать их в любой кузнице по вкусу того или иного полицейского, помещика или местной администрации.

Имеется описание и других рогаток, которые надевались не на шею, а на голову.

На самое широкое распространение рогаток, колодок и пр. мы находим заслуживающее полного доверия указание очевидца их в 1829 году — члена Попечительного о тюрьмах общества Магницкого. Его записка, виденная нами в Ленинградском ЦГИА и воспроизведенная в печати еще в 1879 году, дает такую яркую картину употребления рогаток, кандалов, стульев и пр., что необходимо привести здесь наибольшую ее часть. Но опишем ранее устройство стульев, колодок и цепей.

Вальтер Венинг сообщал, что он нашел в одном съезжем доме Петербурга пять стульев с цепями, и добавлял, что «тяжелые эти стулья колодники принуждены таскать на себе, входя в нужные места, которые находятся на дальнем расстоянии».

До 1941 года сохранялся экземпляр такого стула во Всесоюзном институте юридических наук в Москве. Он представлял собой короткий, в 75 см., тяжелый чурбан, окованный железным обручем. В один из концов этого чурбана вбит довольно массивный костыль на короткой цепи, заканчивающиеся металлическим ошейником.

Что касается колодок, то их форма была очень различна и они предназначались для надевания на ноги, на руки и на шею. Некоторое представление о них дает не появлявшаяся в печати гравюра половины XVIII века из коллекций народных картинок Ровинского: «На картинке представлен двор темницы и самая внутренность ее. На дворе милостивец подает милостыню узнику, прикованному цепью (за ноги) к скамье, другой милостивец подает милостыню трем узникам через окно темницы. Внутри темницы сидят два узника, у одного из них руки в колодке, а ноги прикованы цепями к скамье, у другого в колодке ноги, а руки скованы в кольца» [158].

Арестантка в рогатках (начало XIX в.).

Переснимок с рисунка из книги А. Ф. Кони «Федор Петрович Гааз».

Рогатки и кандалы конца XVIII и начала XIX вв.

(Эти рогатки и кандалы хранятся в Государственном историческом музее).

Заключенный со «стулом».

Переснимок с рисунка из коллекции Исторического отдела этнографического музея в Ленинграде.

«Стул» — чурбан с цепью для ношения на шее (вес его 20,5 кг).

Фотография с подлинника, хранившегося во Всесоюзном институте юридических наук при Министерстве ЮСТИЦИИ СССР.

Еще разнообразнее было устройство цепей, предназначенных Для надевания на руки, на ноги, на шею или вокруг тела по поясу, а также для приковывания к стене или полу.

Записка Магницкого ценна для нас не только как документ, свидетельствующий о степени распространения в местах заключения всех этих добавочных средств стеснения свободы, но и тем, что знакомит нас также и с их устройством.

Магницкий писал в своей записке [159]: «Колоды, кандалы, оковы, стулья с цепями и рогатки не только во всех градских и земских полициях, но в каждом волостном и сельском правлении находятся. В них нет никакой соразмерности. Я сам видел в Симбирской губернии колоды из цельного дерева в аршин длиною надетыми на ноги несчастным и запретил их формальным образом правлению.

Стулья с тяжелыми цепями также делаются весьма большие и по большей части из дуба.

В городских полициях есть обыкновение всех содержавшихся заключать на ночь в бревно, вырубленное наподобие колоды, для большей безопасности от побега...

Цепи бывают трех родов:

1. надеваемые на руки и на ноги отдельно; 2) на ноги, на руки и на шею вместе и 3) на ноги и на шею с прикреплением к стене.

Они все вообще весьма тяжелы, часто узки и выделаны весьма грубо, так что сглаживаются от одного употребления.

Рогатки неимоверной величины и тяжести, по большей части, употребляются в волостных селениях, при полициях и смирительных домах, во всех помещичьих имениях; у живущих помещиков на дворах, а у их управителей при конторах есть равным образом все сии орудия. Я буду говорить о них в отношении к одному употреблению их для колодников.

На пойманного полицией, земскою или градскою, преступника, еще не судившегося и, может быть, невинного, в уезде, не только по приказанию исправника или земского заседателя из дворян либо из крестьян, но и по повелению секретаря и каждого дежурного писца сего суда, а в полиции градской по повелению дежурного квартального, может быть, и по большей части для содержания до отсылки в тюрьму, тотчас надеваются или цепи или стулья с цепями...

От природной жестокости и большей или меньшей трезвости полицейских чиновников зависит словесное определение сего истязания. При пересылке преступников из места в место к суду или по наказанию в Сибирь, земские и градские полиции, по снисхождению их к недостатку или к лени уездной внутренней стражи, заковывают всех посылаемых, как называется употребленным у них выражением, на крепко, дабы преступники с недостаточною стражею бежать не могли.

В тюрьмах губернских, ежели сам губернатор не посещает их по крайней мере раз в неделю, что большей частью и бывает, то преступники заковываются и приковываются к стене жесточайшим образом за малейшую грубость полицеймейстерам и командирам внутреннего батальона по произволу.

В смирительных домах вообще употребляются рогатки весьма тяжелые и так сделанные, чтобы никак не можно было лечь. Распределение их зависит от поручика, определяемого обыкновенно из раненых офицеров.

К отвращению сих истязаний, тем ужаснейших, что будучи только терпимы, несут они на себе вид некоторой законности, представляются, по моему мнению, следующее средства:

1. Употребление всех вышеозначенных орудий истязаний и даже имение их, под каким бы то ни было предлогом, строжайшим образом воспретить повсеместно, истребив их через полицию, кроме уезного суда и уголовной палаты, которым дозволить заключать в одни только цепи преступников осуждаемых, помещая приговор их заключения в протокол.
2. В чрезвычайных случаях, при поимке известных уже разбойников или делателей фальшивых монет, предоставить полицеймейстерам и городничим требовать оковы в губернских городах через прокурора, а в уездных — через стряпчего.
3. Женщин и мужчин несовершеннолетних ни в каком случае не заключать в оковы.
4. При волостных правлениях, земских судах и градских полициях иметь надежные места для содержания преступников до отсылки их или пересылки куда следует, с тем однакож, чтобы стряпчие и прокуроры наблюдали, под личной ответственностью, дабы в сих местах временного содержания арестанты не оставались более одних суток.
5. Положенным для осужденных преступников цепям определить вес, форму и степень выделки.
   Я бы полагал даже выслать образцы губернаторам или, по крайней мере, поручить сей важный, по человеколюбию, предмет их личному надзору».

Значение приведенной записки Магницкого заключается в том, что она обрисовала беспредельный простор пользования кандалами, рогатками, стульями. Всякий носитель власти в городе,

в селениях и в усадьбе помещика имел право без суда и следствия заковывать, кого он хотел и как хотел. За четверть века перед тем о широком праве помещиков пользоваться этими средствами воздействия на крепостных писал Радищев, но эти 25 лет прошли, не внеся изменения в положение дела.

Записка Магницкого была представлена в министерство народного просвещения и в министерство внутренних дел. Юрисконсульт последнего в своей ответной записке выступил на защиту помещиков, выразив сомнение, чтобы у всех у них были колодки для их крепостных. Вместе с тем он полагал, что без этих средств нельзя обойтись с обвиняемыми по важным преступлениям.

Существование рогаток решительно отрицалось в бумаге министерства, представленной Александру I. Но на этот раз министерство попало впросак и оказалось в очень неудобном положении с его попыткой превратить Магницкого в какого-то лгуна. В защиту его вступился сам Александр I. На сделанном ему представлении он записал, что «он не находит справедливым уверение, что рогатки не употребляются, ибо лично сам их видел на шее у многих содержимых в здешнем смирительном доме, равномерно и в прочих губерниях» 7

Но не в очень удобном положении оказался и сам царь. Он признавал, что сам видел рогатки в смирительном доме не только в своей столице, но и в других губерниях. Он видел их — и не отменил. Поэтому как бы в свое оправдание он добавляет, что ему неизвестно об отмене этого «давнишнего» обычая.

После такой резолюции с утверждением мнения Комитета министров 28 января 1822 г. о введении единообразных кандалов весом в 5—57г фунтов для мужчин и ручных для женщин лишь в пути, казалось, что все остальные средства стеснения свободы человеческого тела должны были отойти в прошлое.

Состояние мест заключения в то время было таково, что администрация могла с легким сердцем признавать их ненадежными для воспрепятствования побегов из них. Само же тюремное начальство было заинтересовано в том, чтобы всякими средствами помешать побегам арестантов и тем самым оградить себя от ответственности. Приведенная нами резолюция Александра I и была широко использована для оправдания сохранения цепей и колодок. Даже несколько лет спустя после этой резолюции Александра тюремное начальство оправдывало сохранение рогаток и цепей указанием на то, что тюрьмы ветхи, а караул, состоящий из солдат-инвалидов, ненадежен. Так отстаивало сохранение рогаток и цепей губернское начальство в Ярославле, где прокурор нашел такие рогатки и цепи в смирительных и работных домах. При этом ярославская губернская администрация придерживалась того мнения, что указ об отмене рогаток распространялся лишь на осужденных, а не на подследственных. Началась долгая переписка с пререканиями, закончившаяся определением Сената 22 июня 1829 г. Это определение далеко не отличалось решительностью, и губернская администрация в Ярославле могла считать себя даже победительницей: она не подвергалась никаким неприятностям за неисполнение указа; Сенатом было лишь постановлено, чтобы в Ярославле «сообразовались с истинным смыслом и силой узаконений. За сим дальнейшее производство по делу об употреблении цепей, стульев и проч. в заведениях помянутого приказа прекратить и почислить оное конченным» 7

Решение правительства об отмене рогаток и стульев вызвало на местах недовольство тюремной администрации. Были попытки сохранения колодок, шейных цепей, рогаток в разных местах. Так, например, пытались отстоять их: петербургский полицеймейстер, великолуцкий городничий и новоржевское, холмогорское, псковское губернские правления. Царь утвердил 22 февраля 1828 г. мнение Сената о запрещении употреблять колодки и о разрешении кандалов.

Еще ранее, 9 февраля 1827 г., по одному делу, когда некто Климов был посажен в избу в колодки и умер, последовало повеление: «Наистрожайше подтвердить повсеместно. Дабы никто и нигде не осмеливался под предлогом удержания отдаваемых под стражу лиц от побегов, изобретать и употреблять иных способов наказания или содержания, кроме тех, какие в узаконениях определены... Если окажутся еще где подобные орудия, то их истребить» [160].

Нельзя отказать этому указу в решительной форме запрета колодок и т. п.

Но еще решительнее были те способы, которыми протестовали против цепей сами арестанты, и, вероятно, такие кровавые протесты не остались без влияния на отмену шейных цепей, колодок и пр. В одном из таких случаев протест вылился в настоящий бунт. Шестеро арестантов в Херсоне в 1824 году за попытку к побегу были посажены на шейные цепи. Но они сняли их с себя так же, как и кандалы. Остальные арестанты выступили на защиту этих шестерых. В чинов тюремной администрации, с которой прибыли губернатор, бригадный генерал и вооруженная сила, летели камни и доски. После стрельбы холостыми зарядами была произведена стрельба боевыми патронами, и трое арестантов были ранены. Бунт был усмирен, и арестанты были вновь посажены на цепи 7

Трудно представить себе все безобразие и весь ужас этой картины, когда шесть человек арестантов прикованы шейными цепями к стене. Но такие картины были до начала 20-х годов прошлого века обычным явлением. Я имею возможность привести об этом сведения из секретного дела министерства юстиции 1826 года. Это — очень обширное дело. Оно состоит из срочных донесений губернских прокуроров во исполнение предписания министра юстиции от 31 марта 1826 г. Министр предлагал с первой же почтой сообщить ему, не имеются ли в каких-либо местах заключения и присутственных местах колодки, цепи, стулья, и, если dan будут найдены, немедленно их уничтожить. Этот приказ поднял на ноги всех губернских прокуроров. Они частью лично сами, а частью через своих уполномоченных произвели осмотр различных мест заключения, полицейских участков, мест заседания суда, ратуш и пр. Они повсюду находили колодки, стулья, шейные цепи. Эти находки были сделаны в губернских, уездных городах и в селениях [161].

Результаты этого прокурорского обследования были поразительны. Ясно видно, что вся местная администрация из-за состояния тюрем отстаивала цепи, стулья, колодки более упорно, чем центральная власть. Места заключения разных наименований, полицейские участки, судебные места на пространстве всей обширной империи имели у себя эти средства воздействия на арестантов, так же как они имели у себя царские портреты.

Как было указано выше, приказ министра юстиции (сш ссылался на повеление Николая I) требовал доставки нужных сведений с первой почтой, и отныне каждая почта приносила известия об обильных находках и о ревностном усердии прокуроров в деле их уничтожения. При оценке полученных ответов надо иметь в виду, что местные власти учли отрицательное отношение центра к существованию цепей и стульев, а потому, без всякого сомнения, были склонны скрыть их. Иначе ничем нельзя было объяснить, что находились те или иные районы, где администрация отрицала эти виды оков.

Впрочем, были попытки сохранения запрещенных оков. Так, например, волховский городничий сообщал, что хотя он и приказал уничтожить четыре имевшиеся шейные цепи, но полагает, что приказ относится лишь к съезжим дворам, а не к острогам, а потому и просит разъяснить ему это. При проверке оказалось, что шейные цепи не были уничтожены. Потребовалось повторное распоряжение прокурора об уничтожении цепей и о сообщении начальству об ослушании городничего.

В некоторых тюрьмах было найдено очень большое число шейных цепей. Так, например, в виленском остроге прокурор нашел десять осужденных в ручных и ножных кандалах и вместе с тем прикованных цепями к стене или к полу. При отсутствии в то время одиночных камер в острогах десять скованных и прикованных к стене арестантов должны были находиться в общей камере. Вид этих десяти человек должен был одним своим числом увеличивать силу впечатления от тяжелой позорной картины.

Из приведенного выше описания Магницкого видно, что в применении цепей, рогаток и пр. царил полнейший произвол и что этим правом заковывания пользовались даже квартальный полицейский и судейский писарь. Иллюстрацию к этим словам Магницкого мы нашли и в названном нами архивном деле. Так, например, в Екатеринославе найдено двое пьяных, из которых один был прикован за ногу, а другой — цепью на пояснице. Очевидно, приковывание пьяных, недостатка в которых никогда не было, было обычным в практике полиции.

Из другого донесения видно, что цепи на шею иногда надевались так, что одной и той же цепью оказывались скованными вместе два арестанта. Так, например, в Городе Холмах такую цепь с ошейниками на каждом из двух ее концов надевали на шеи двух арестантов, которые носили в тюрьму ушаты с водой.

Образчиками прокурорских донесений являются, например, такие: воронежский прокурор доносил о результатах своей ревизии Ъ семи городах: в первом из них он нашел «в градской полиции две цепи и в тюремном замке одну, вбитые в стены; во втором — в градской полиции и ратуше по одному стулу с цепями; в третьем — в градской полиции стенную цепь и две в колодках, в тюремном замке — стенную и в волостном правлении пригородной слободы одну в колодке; в четвертом — в земском и словесном суде по одной нашейной цепи, прикованных к стульям, и в тюремном замке таковую же; в пятом — в архиве земского суда одну цепь с деревянным стулом; в шестом — в земском суде одну цепь со стулом, а другую без оного и в ратуше одну цепь со стулом и в седьмом — в тюремном замке одну, прикованную к стене».

Донесение из Луги сообщало, что там каждый арестант оказался в колодках.

Характерно, что в самом Петербурге, на глазах всего высшего начальства, широко применялись цепи и стулья. К донесению по столице приложены особые ведомости с наименованием полицейских районов и найденных там в каждом из них стульев ч цепей. Подведенный мною итог по этой ведомости показал наличие в полицейских участках Петербурга 56 стульев и трех стенных цепей. Кроме того, и в губернском правлении оказалось шесть стенных цепей. Были найдены стулья и стенные цепи в разных местах заключения столицы.

Не в лучшем положении оказалась и другая столица — Москва. Здесь в каждом полицейском участке найдены стенные цепи, стулья и наручники. Найдены они и в губернском тюремном замке. Что касается уездов Московской губернии, то, кроме города Клина, цепи и стулья найдены повсюду в тюрьмах, при некоторых судах и в шести гласных думах.

Второе после Петербурга рекордное место по количеству найденных стульев принадлежит Томску, где это количество достигло 24 стульев с цепями.

О распространении стульев и цепей по различным городам можно судить по такой табличке, которую я сделал на основании просмотра прокурорских донесений из указанных ниже пунктов:

В г. Котельничах — цепь в полу.

В г. Сарапуле в тюрьме — семь цепей в стене.

В г. Великих Луках — колодки.

В уездах Псковской губернии — стулья с цепями, стенные цепи.

В Тульской губернии (Белевский монастырь) —стул с цепью.

В г. Новоладоге — стулья.

В г. Ямбурге — один стул.

В г. Шлиссельбурге — восемь стульев и две стенные цепи.

Во Владимирской губернии во всех уездах — стулья или цепи.

В г. Могилеве — шейные цепи в стене.

В т. Севастополе — колamp;дки и цепи.

В г. Красноярске — три шейных стенных цепи.

В г. Иркутске — три стула и три цепи стенных.

В Костромской губернии — цепи и стулья.

В разных уездах Ярославской губернии — стулья и^ цепи.

В Соликамском уезде — стулья.

В некоторых уездах Слободской Украинской губернии—стулья и цепи.

В г. Казани — стулья и цепи.

В уездных городах Киевской губернии — стулья и цепи.

В уездных городах Рязанской губернии — стулья и цепи.

В двух уездах Орловской губернии — стулья и цепи.

В Черниговской губернии в сборных избах в четырех поветах— колодки и цепи.

В г. Житомире — стенная цепь.

В г. Твери в полиции, в земском суде, в магистрате, в ямской сборной избе, в съезжих дворах — десять стульев с цепями.

В Волховском городничестве — четыре шейных цепи.

В г. Вильно в остроге — десять стенных цепей.

В г. Екатеринославе — две цепи.

В г. Холмах — одна цепь.

В семи городах Воронежской губернии — семь цепей, три кси лодки и восемь стульев.

В г. Луге — колодки.

В г. Петербурге — в полицейских участках и в губернском правлении — 56 стульев и девять цепей.

В г. Москве — цепи и стулья.

В московских уездных городах, кроме Клина, — цепи и стулья.

В г. Томске — 24 стула с цепью.

Что касается городов, где не было найдено оков и стульев, то среди таковых было указано 11 губернских городов, а также уезды Симбирской губернии, Грузия и область Войска Донского, Оговариваюсь, что приведенная выше таблица и указанное мною число районов, где не было цепей и колодок, не являются исчер-* пывающими, так как последние 60 листов названного мною архивного дела я не подверг обработке, считая достаточным то, что; Я извлек.