§ 56. ПРЕДАТЕЛЬ ДЕКАБРИСТОВ ШЕРВУД-ВЕРНЫЙ В ЗАТОЧЕНИИ
12 января 1844 г. в Шлиссельбургскую крепость поступил новый заключенный, носивший громкую и в некоторых отношениях прославленную фамилию Шервуд-Верный. Мы уже знаем историю прибавки к его фамилии лестного для него эпитета «Верный», происшедшую за 19 лет перед тем: это было актом царской благодарности за предательство участников заговора 14 декабря 1825 г.
Ценой жизни пяти казненных, ценой свободы 115 осужденных, ценой разнообразных административных наказаний, дисциплинарных взысканий сотен других членов тайных обществ этот шпион купил себе царское благоволение и создал служебную карьеру.Великобританский подданный, далекий от тех интересов России, которыми были воодушевлены декабристы, он втерся в их среду как шпион, предатель и провокатор. Наградой ему была не только прибавка к фамилии «Верный», «о его также перевели юнкерам в лейбнгвардии драгунский по\к, а через семь лет он был уже кавалерийским подполковником. На этом его карьера оборвалась. Уже в следующем году он был в отставке, а еще через восемь лет оказался узником той самой Шлиссельбургской крепости, в которой перебывало 13 человек его жертв. Конечно, нужны были совершенно исключительные обстоятельства, чтобы та самая «царская рука», которая осыпала Шервуда-Верного милостями, подписала повеление о заточении его в Шлиссельбургскую крепость. Эти обстоятельства не имели никакого отношения к политике. В ежемесячных ведомостях коменданта крепости к царю против фамилии Шервуда-Верного, в графе о причине заточения, стояли слова: «За злостные доносы». Такое грязное преступление редко приводило виновных к наказанию вообще, а тем более к такому суровому, как заточение в Шлиссельбургскую крепость. И на самом деле: не одни злостные доносы превратили Шервуда-Верного © узника Шлиссельбургской крепости. Правительство решилось на эту меру не сразу и прикрывало предателя декабристов не один раз, прежде чем запрятало его в каземат Секретного дома.
Там вместе с ним царское правительство скрывало и свой позор: слишком грязен был человек, фамилию которого царь украсил приставкой слова «Верный». Пусть секретные архивные дела расскажут нам о «подвигах» этого «верного» слуги самодержавия.Неизвестно, когда начались эти «подвиги» в действительности, но первый из них, зафиксированный в секретном деле Шервуда-Верного, относится к 1833 году. Вновь назначенный подполковник кавалерии Шервуд с места в карьер принялся спаивать одного помещика, поселив его у себя на квартире. Было установлено, что такое спаивание имело целью преступным путем заполучить в свою пользу имение этого дворянина. В официальном документе, в котором описан этот «подвиг» Шервуда, было указано буквально следующее: «Недобросовестные действия Шервуда, как офицера, заслужившего имя «Верного», были оставлены негласными для публики». Но служба его в полку должна была прекратиться.
Находясь в отставке, Шервуд, повидимому, продолжал употреблять свой досуг на занятия нечистоплотными аферами. К 1840 году относится архивное дело, в названии которого действия Шервуда скромно названы «неблаговидными поступками». Из дела видно, что Шервуд в соучастии с канцеляристом Робу- шем выманили у одной купчихи 16 тысяч рублей. При содействии свахи Шервуд сосватал этого канцеляриста, обманно выдав его за коллежского асессора, с дочерью купчихи. Жених, получив до брака 16 тысяч рублей приданого, бежал с деньгами из Москвы, но в пути был пойман. Из дела не видно, чем оно закончилось для Шервуда, но, кажется, и здесь его спасло имя «Верного» [221].
Следующий «подвиг», зафиксированный в личном деле Шервуда, также чисто уголовного характера, относился к 1843 году. Шервуд пытался похитить из портфеля у одного чиновника, при помощи подкупленного его служителя, некоторые тяжебные документы. И на этот раз правительство, не желавшее компрометировать себя преданием Шервуда-Верного суду, решило отправить его в административную ссылку в Олонецкую губернию. Но, учитывая оказанные ему шпионом услуги, царь ограничился высылкой Шервуда под надзор полиции в имение его жены в Смоленскую губернию.
Обкрадывать и обманывать, проживая в имении жены, Шер- вуду-Верному было затруднительно, и он вспомнил то, с чего началась его «слава». Он опять принялся за доносы. Темы их были те же самые, что и почти 20 лет тому назад: обвинения в государственных преступлениях, сообщения о готовящейся в Российской империи революции. Неизвестно точно, сколько он приврал в своем первом доносе в 1825 году о заговоре декабристов, но в новых доносах он совершенно заврался и проявил себя совсем неумным человеком. Говоря словами официального документа, Шервуд «клеветал на многих высших сановников, выставляя всех злоумышленниками против правительства». В число таких злоумышленников он записал и митрополита Филарета. Он строчил один донос за другим. Говоря словами того же документа, так «как одни из донесений Шервуда относились до особ, известных своею благонамеренностью, а Другие по справкам оказались совершенно ложными, то он и был заключен в Шлиссельбургскую крепость».
Вероятно, упрятать Шервуда в Шлиссельбургскую крепость постарались те самые высшие сановники, которых он превращал в «революционеров». Но в донесениях Шервуда были еще и другие мысли, послужившие во вред их автору. Запугивая царское правительство будто бы готовившейся революцией, он сам заговорил языком, слышанным им на собрании декабристов. Он писал: «судопроизводство в России основано на одном корыстолюбии судей и притеснениях; министры, занимающиеся одними мелочами, при выборе чиновников нисколько не обращают внимания на их нравственные качества; состояние государственных крестьян дошло до величайшей крайности и они готовы к возмущению, все сословия и правительственные лица, как бы согласясь, совокупно действуют к разрушению благосостояния России» [222].
В Шлиссельбургской крепости Шервуд провел семь лет и был освобожден в 1851 году по случаю 25-летия царствования Николая. Интересно, что комендант крепости в совершенно одних и тех же выражениях представил в III отделение свое мнение о Лукасинском, уже проведшем в крепости 20 лет, и о Шервуде с его семилетним крепостным стажем.
О том и другом он писал: «По долговременному содержанию в крепости и хорошему во все это время поведению заслуживает облегчения участи». Относительно Лукасинского был дан ответ «нет», а о Шервуде-Верном последовала резолюция: «На родину безвыездно, но под присмотром полиции» [223].Освобождение Шервуда, конечно, было вызвано памятью о его роли в деле декабристов: провокатор и царь одновременно праздновали свои юбилеи: Шервуд праздновал 25-летие своего предательства, а Николай — своего царствования. Уголовные преступления Шервуда и его лживые доносы были забыты. После освобождения из крепости он часто получал денежные пособия,, испрашивая их под самыми разнообразными предлогами, то по случаю поступления сына в университет, то на похороны жены и пр. В период с 1858 года по 1862 год он выпрашивал такие пособия ежегодно. Бесславная жизнь этого бесчестного человека прекратилась в ноябре 1867 года.
§ 57. ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ПОДПОРУЧИК МОШЕННИК БРИНКЕН
На редкость кратковременным обитателем Шлиссельбургской крепости оказался курляндский дворянин и подпоручик лейб- гвардии Семеновского полка Бринкен. Он был посажен в крепость 19 ноября 1833 г. и уже через месяц, в декабре, увезен отсюда.* Тем не менее нельзя обойти молчанием этот случай заточения: он очень красочно характеризует классовую юстицию царизма.
В деле Бринкена не затрагивались ни основы государственного порядка, ни устои господствовавшей православной церкви. Тем не менее негодование царя, вызванное преступлениями Бринкена, было очень велико. К негодованию присоединялось чувство оскорбления «за поруганную дворянскую честь». В обращении самого Николая I к курляндскому дворянству преступление Бринкена названо «самым постыдным и беспримерным в корпусе офицеров российской императорской гвардии». Состояло же это преступление в незамысловатом мошенничестве. Бринкен, называясь вымышленными именами, одетый в военную форму то одного полка, то другого, выдавая себя за графа, выбирал в различных магазинах отрезы дорогого сукна и в сопровождении приказчика уходил с неоплаченной покупкой будто бы к себе на квартиру.
Под разными предлогами ему удавалось скрыться от приказчика и таким образом воспользоваться товаром без всякой его оплаты.Царю неприятно было предавать огласке случай мелкого мошенничества офицера гвардейского полка, и он решил обойтись без суда. Он передал Бринкена для внесудебной расправы с ним по месту его происхождения курляндскому дворянству. Самый акт такой передачи был объявлен знаком особого «благоволения» царя к дворянскому сословию. Стоит привести несколько строк из обращения царя к курляндским дворянам. Напыщенные фразы царя прикрывают царское беззаконие:
«Душевно соболезнуя о принадлежности сего преступника к сословию курляндского дворянства столь же знаменитого непоколебимою своей верностью, преданностью и усердием к престолу и отечеству, сколько истинным благородством чувств своих и правил, его императорское величество в новое доказательство особенного и постоянного своего к дворянству сему благоволению за благо признать изволил: не предавая Бринкена осуждению установленным порядком, предоставить судьбу его решению предводителей курляндского дворянства».
Вместе с тем приказано было рассмотреть поступки Бринкена в полной тайне, без всякой огласки. Курляндские дворяне выполнили желание царя полностью. Они высказывались за лише-
* ние Бринкена дворянства, отдачу его в солдаты без выслуги и перемену фамилии Бринкена на фамилию Егорова. Царь это решение утвердил. Впрочем, решение было им же самим предуказано. Одновременно кара постигла и подневольного соучастника преступлений Бринкена, его дворового человека. С ним расправа была короткая: так же без суда его отправили в арестантские роты. В то время как этот крепостной человек совершал тяжелые переходы этапным порядком по пути в острог, его барин, с разрешения того же Николая, катил в назначенный ему полк на перекладных в сопровождении жандарма !.
В описанном случае характерно желание царя, этого «первого дворянина», скрыть от общественного мнения мошенническ ІЄ проделки человека его сословия. Превращение дворянина в мелкого мошенника казалось царю обидным. Крупные мошенничества сходили для дворян иначе.