§ 27. ПЕТРАШЕВЦЫ В ТЮРЬМАХ

Из девяти осужденных на каторжные работы пятеро были приговорены к работам в рудниках: Петрашевский, Спешнев, Момбелли, Григорьев и Львов. Их отправили в Иркутск в распоряжение главного начальства Восточной Сибири, так как в Западной Сибири рудников не было.

Относительно исполнения приговора над Черносвитовым имеются интересные подробности. По конфирмации приговора он подлежал отправке на жительство под надзор полиции в Кексгольм. Но секретно было сообщено, что Черносвитов должен проживать не в городе, а в самой крепости под надзором плац-майора. Это со стороны самого царя было новым отягощением конфирми- рованного приговора. В первом донесении об исполнении этой царской воли сообщалось, что Черносвитову с его семьей отведены две комнаты «довольно теплых» в так называемом комендантском доме Кексгольмской крепости. Но уже в августе 1852 года крепостному начальству пришлось признаться, что Черносвитов с семьей жиеєт в самых невозможных условиях: дом полуразрушен, причем есть опасность, что часть здания может рухнуть. Пришлось признать наличие и холода и сырости и констатировать «крайне вредное влияние» таких жилищных условий на здоровье Черносвитова и членов его семьи.

Из всех приговоренных задержалась отправка в Сибирь одного Момбелли. Задержка произошла из-за болезни Момбелли, о которой доктор сообщил как о препятствии к выезду в Сибирь в самый день предположенного вывоза осужденного из крепости.

Так началась новая полоса в жизни петрашевцев. В тех тюрьмах, острогах, арестантских ротах и казармах, куда они были водворены, жизнь была не у всех одинаковая, но одинаково тяжелая— у всех. Наиболее подробные сведения имеются о пребывании Достоевского на каторге.

По приговору, конфирмованному царем, Достоевскому предстояло провести на каторге четыре года. Опасения его, что нельзя будет писать, сбылись. Каторга оказалась много тяжелее даже Алексеевского равелина. Надо поражаться, как не погиб здесь писатель. До нас дошли письма Достоевского с описанием его каторжной жизни. Это была не жизнь, а умирание., Достоевский писал брату: «Те четыре года (т. е. годы каторги. —Л/. Г.) считаю я за время, їв которое я был похоронен живой и закрыт в гробу. Что за ужасное было это время, не lt;в силах я рассказать тебе, друг мой. Это было страдание невыразимое, бесконечное, потому что всякий час, всякая минута тяготел как камень у меня на душе.

Но не сто страниц, а всего несколько десятков строк из другого секретно пересланного письма Достоевского описали с достаточной яркостью, чему подвергло царское правительство писателя, «вина» которого состояла в том, что он на собрании прочел письмо Белинского Гоголю. В конспиративном письме Достоевского к брату дано то основное, что составило содержание «Записок из мертвого дома». Пусть говорит сам бывший узник. Вспомнив о кандалах, в которые его заковали перед отправкой из крепости в Сибирь, тепло отозвавшись о женах декабристов, согревших его своим участием в Тобольской тюрьме, он так писал о своей каторжной тюрьме в Омске: «Плац-майор Кривцов — каналья, каких мало, мелкий вор, сутяга, пьяница, все, что только можно представить отвратительного. Началось с того, что он нас обоих, меня и Дурова, обругал дураками за наше дело и обещался при первом проступке наказывать нас телесно. Он уже года два был плац-майором и делал ужаснейшие несправедливости... Он наезжал всегда пьяный (трезвым я его не видел), придирался к трезвому арестанту и драл его под предлогом, что тот пьян, как стелька. Другой раз, при посещении ночью, — за то, что человек спит не на правом боку, за то, что вскрикивает или бредит ночью. За все, что только влезет в его пьяную голову. Вот с таким-то человеком надо было безвредно прожить, и этот человек писал рапорты и подавал аттестации о нас каждый месяц в Петербург». Достоевский отмечал в письме и ту ненависть, которую питали уголовные к арестантам из дворян. Это была -классовая ненависть. Полторы сотни уголовных арестантов он называл врагами, не устававшими преследовать его и товарища. Они сделали из этого преследования для себя игру, забаву, развлечение. Ему пришлось испытать на себе силу той ненависти, которой эти арестанты «живут и дышат к дворянскому сословию»: «Жили мы в куче все вместе, в одной казарме.

Жалоба Достоевского на жестокое отношение всей каторжной массы из крестьян к политическим заключенным из дворян показывает, что Достоевский не сумел установить товарищеских отношений с этими арестантами. В чем искать этому объяснение? Этой стороны каторжного быта Достоевского касается в своих воспоминаниях ссыльный Шимон Токаржевский, участник польского восстания, дважды побывавший в Сибири и отбывавший каторгу в Омском остроге одновременно с Достоевским. В 1907 году, через семь лет после смерти в Варшаве Токаржев- ского, были опубликованы на польском языке его мемуары. В них автор, если верить ему, наряду с национализмом Достоевского отмечал также и его кичливость дворянством *. Возможно, что арестантская масса когда-нибудь уловила нечто подобное.

Но, может быть, объяснение лежит и в некоторых послаблениях режима каторги, делавшихся по отношению к Достоевскому и его товарищу по процессу Дурову.

помочь: «Обсмотрел              JL.              западне».              Вызванный              в              офицер

скую комнату, он вел себя сдержанно, часто отказывался от приглашения отдохнуть и присесть и даже не брал предлагавшихся книг для чтения. И этот автор отмечает отчуждение Достоевского от арестантской массы, с которой он не вступал ни в какие отношения. «Всегда насупленный и нахмуренный, он сторонился вообще людей, предпочитая в шуме и гаме арестантской камеры оставаться одиноким, делясь с кем-нибудь словом, как какой- нибудь драгоценностью, только по надобности» !.

Эти воспоминания современника находятся в полном соответствии с уже известным нам письмом Достоевского о том, что за все четыре года «не было мгновения, в которое бы он не чувствовал, что он в каторге». И в самом деле, как он мог этого не чувствовать? Несмотря на участие со стороны караульной офицерской молодежи и тюремного врача, он знал, что находится под властью пьяницы плац-майора, обещавшего при первой же встрече с ним и Дуровым применить к ним телесные наказания. Цитированный уже мной автор воспоминаний рассказал о случае, когда Достоевский едва избежал порки. Неожиданно приехавший плац-майор, найдя Достоевского одного в тюремной камере лежащим на нарах, приказал отправить его в кордегардию и высечь.

Поведение Достоевского на каторге наводило на мысль о боязни его отступить от тюремных правил и подвергнуться дисциплинарному наказанию. В одном отношении он решался от этих правил отступить — в вопросе о запретном писании. В тюремной больнице Достоевский, по словам автора воспоминаний, с разрешения тюремного врача Троицкого начал писать свои знаменитые «Записки из мертвого дома»; первые главы их долго хранились у фельдшера больницы.

То, что не досказал Достоевский о своем заточении в письмах и что не отметили свидетели четырех лет его каторги, он сам рассказал в «Записках из мертвого дома». История царской тюрьмы обогатилась первым по времени и первым по качеству трудом этого рода. Перед русской общественностью раскрылись картины острожного быта и тюремного режима, построенного целиком на произволе тюремного начальства, на бесправии всех, кто попадал за острожные стены. Оговоримся, что это описание острога в Сибири за 1850—1853 гг. относилось к общеуголовным тюрьмам.

Ознакомление с условиями пребывания Достоевского на каторге показывает, как «далеко» развился каторжный режим за 25 лет со времени декабристов. Правительство Николая I, во главе с ним самим и его министром внутренних дел и шефом жандармов, уже прошло долгую школу учебы расправ над политическими заключенными. За царизмом, начиная с 1825 года, т. е. с первого массового политического выступления в XIX в., был уже четвертьвековой опыт борьбы с участниками революционного движения. Эта четверть века внесла нечто новое в методы такой борьбы. Вместо одиночных выступлений царское правительство имело перед собой целые организации или по крайней мере попытки организации. Казематов Шлиссельбургской и Петропавловской крепостей уже нехватало для узников. Перед декабристами раскрылись двери сибирских тюрем. Но опыт пребывания там участников восстания 1825 года, повидимому, не удовлетворил Николая I, и для участников следующего по времени крупного политического процесса — петрашевцев — были созданы другие условия наказания. Не лишне проследить, в чем состояло различие условий кары, обрушившейся на декабристов и на петрашевцев. Осужденные в каторжные работы декабристы все были направлены в одну тюрьму. Осужденных петрашевцев разослали по разным крепостям, острогам и арестантским ротам.

Рассылка петрашевцев в одиночку по острогам в разные города севера, юга и Финляндии преследовала определенную цель — разобщить людей, связанных между собой общностью их идей. В то время, как декабристы находили помощь во взаимной поддержке, в возможности коллективной защиты своих интересов, петрашевцы ставились лицом к лицу с тюремной администрацией в одиночку. Хуже того, они оказывались растворенными в общеуголовной арестантской массе.

Для декабристов была выстроена специальная тюрьма, назначена специальная администрация во главе с комендантом Лепарским. Петрашевцы попадали в отвратительные условия острогов и крепостей под начальство администрации общеуголовных тюрем вроде начальников, описанных Достоевским.

Декабристы фактически не несли каторжного труда, за исключением первых нескольких человек из них, работавших короткое время на рудниках. Петрашевцы же, наоборот, переносили на себе все тяготы тюремного режима и в том числе различных работ.

Декабристы носили собственное платье, а петрашевцы — арестантскую одежду с бубновым тузом на спине.

Пребывание декабристов на каторге было значительно облегчено приехавшими к некоторым из них женами, наличием связей в Петербурге, помощью родных, получением денег, продуктов и книг; петрашевцы ничего этого не имели. Правительство явно ставило своей задачей уравнять каторжанина-петрашевца с уголовным арестантом. Недаром (и не за собственный страх) начальник Омского острога при первой же встрече с Достоевским и Дуровым обозвал их дураками и пригрозил поркой.

Режим каторжной тюрьмы, описанный Достоевским, был тот же, что и в острогах других петрашевцев. Описание каторжной тюрьмы, данное петрашевцем Момбелли, является лишь вариантом описания Достоевского Такой же характер носят и воспоминания петрашевца Львова о его пребывании в сибирских тюрьмах. Он описал, в частности, остроги в Тобольске и Акатуе [125].

Не отличался от режима сибирских острогов и режим арестантских рот на юге, в Херсоне. Его описал в своих воспоминаниях петрашевец Ахшарумов. Встреча Ахшарумова с комендантом была в том же роде, что и у Достоевского в Омском остроге. Много лет спустя после своего освобождения Ахшарумов вспоминал «любезные слова» коменданта при первом свидании с ним и обыске вещей Ахшарумова: «Чай, сахар! Этого не полагается у нас в роте, мы тебе покажем, как живут арестанты! Эти-то все книги ни к чему тебе, да и нам что в них! Разве ты не знал, что брал их с собой? Мы тебя научим, как у нас живут» [126].

После такого приветствия Ахшарумову обрили полголовы так, что была выбрита передняя часть головы от уха до уха (у приговоренных пожизненно выбривали голову также на половину, но вдоль — от лба к затылку). Преображенный в арестанта политический заключенный был отведен в огромную полутемную и грязную общую камеру с нарами в два этажа, и здесь не потекла, а тягуче-медленно поползла его каторжная жизнь. Как и Достоевский, он находился под угрозой порки. Полновластный хозяин тюрьмы, фельдфебель считал пропавшим тот день, когда он не высек кого-либо из арестантов 7

В противоположность Достоевскому, Ахшарумову, Дурову, Момбелли, пребывание некоторых других петрашевцев в сибирских острогах было менее тягостно. Повидимому, в таком менее тяжелом положении оказался и сам Петрашевский. В своем письме к матери с дороги в каторжную тюрьму Петрашевский такими строками охарактеризовал свое пребывание в равелине и свой путь в Сибирь: «Не буду говорить, что вытерпел я во время моего содержания в крепости; это превосходит всякое вероятие. То же не дай бог терпеть лихому татарину, что потерпел я проездом, не отдыхая ни часу в течение одиннадцатидневного пути с курьером из Петербурга їв Тобольск. И дальнейшее странствие от Тобольска не сладко — а просто мучительно» [127].

Путь от Тобольска до Нерчинска Петрашевский совершил пешком в одной этапной партии вместе с товарищами по процессу— Спешневым, Львовым и Григорьевым, а от Нерчинска до Шилкинского завода (160—180 верст) вместе со Львовым. Здесь они прожили почти три года на частной квартире, не неся работ каторжников. Деньги зарабатывал Львов уроками. По доносу, гласившему, что петрашевцы содержатся с послаблением, администрация получила строжайший выговор, и Петрашевский и Львов были заперты под замок почти на восемь месяцев. Впрочем, за взятку в двугривенный они оплачивали каждый свой выход. Во время свирепого хозяйничанья начальника каторжных промыслов Разгильдяева Петрашевский и Львов по их просьбе были переведены на Александровский завод. Здесь Петрашевский также не был занят каторжным трудом и зарабатывал средства на жизнь уроками. В 1856 году его приписали как ссыльного поселенца к селению Кудинское, в 21 версте от Иркутска, но проживал он в Иркутске. Повеление Николая I, чтобы петрашевцы были «в полном смысле слова арестантами соответственно приговору», было выполнено по отношению не ко всем осужденным, причем случилось так, что осужденные на более продолжительные сроки оказались в менее тяжелых условиях. Напомним, что то же самое произошло и с декабристами, из которых приговоренные на поселение оказались в таком тяжелом положении, в сравнении с которым никак не шли условия каторги декабристов.

Пребывание петрашевцев в Сибири после истечения срока каторжных работ выходит за пределы темы нашей книги. Скажем только, что самому Петрашевскому пришлось тяжелее других из-за борьбы, какую он вел с местной администрацией. В 1864 году он на один месяц даже был заключен в Красноярский тюремный замок за именование себя потомственным дворянином *.

Последние шесть лет жизни Петрашевского прошли в постоянной борьбе с местной администрацией, в безуспешных попытках добиться пересмотра его дела и в постоянных высылках из одной местности в другую. Его беспокойная и особенно тяжелая в эти годы жизнь внезапно оборвалась в конце 1866 года. В III отделении, вероятно, не без удовольствия прочли такое извещение: «Ссыльно-поселенец, злоумышленник Михаил Васильев Буташе- вич-Петрашевский, находившийся на жительстве Енисейского округа, Вельской волости в селе Вельском 6 настоящего декабря скоропостижно умер». Он скончался всего 45 лет отроду. Почитатель утописта Фурье, мечтавший об устройстве для человечества дворцов-фаланстеров, умер одинокий, в грязной холодной лачуге. Позднее товарищи-ссыльные поставили над его могилой столб, напоминавший тот столб, у которого, привязанный, в белом саване, стоял на Семеновском плацу Петрашевский перед направленными на него ружьями. Тогда ему было всего 29 лет. Про- житые в Сибири 16 лет укоротили жизнь этого человека и оторвали от русской общественности крупную силу, сыгравшую свою роль в развитии у нас утопического социализма, как предшествен- ника научного социализма.